Музыка Иллюзий

Annotation

Токио, где дождь звучит как саксофон. Кайто, владелец джаз-бара «Лунный мотив», три года прячется от боли после гибели жены Юми. Но однажды в его жизнь врывается незнакомка, оставляя виниловую пластинку с голосом погибшей. С первой ноты бар превращается в портал в Город Иллюзий – мир теней, говорящих котов и зеркал, хранящих альтернативные жизни. Здесь часы идут назад, слова становятся ядом, а желания оборачиваются ловушками. С проводником-котом Нобу Кайто ищет Юми в лабиринтах снов, но каждый шаг вглубь иллюзий стирает границы между реальностью и безумием. Что останется от него, если он выберет вечность с призраком прошлого?

«Музыка иллюзий» – история о любви, которая сильнее смерти, и боли, которую нельзя заглушить. Путешествие сквозь джазовые импровизации, библиотеки забытых слов и балы потерянных душ, где каждый выбор – это ноты в партитуре судьбы. Книга, где иллюзии поют, а правда звучит тише шепота, но жжет ярче неона.

Сергей Журавлев

Сергей Журавлев

Музыка Иллюзий

Глава 1: Лунный мотив и пластинка без имени

Токио дышал осенью. Воздух был густым от запаха мокрого асфальта и жареных каштанов, а неоновые вывески отражались в лужах, как краски, разлитые небрежной рукой. За стойкой бара «Лунный мотив» Кайто вытирал бокал тряпкой, которая давно потеряла белизну. Его движения были механическими – левой рукой протирал стекло, правой поправлял очки, сдвинутые на переносице. Так прошло три года. Три года с тех пор, как Юми исчезла.

Бар был пуст. Лишь старый вентилятор жужжал под потолком, да за окном мерно стучал дождь, смешиваясь с тихим саксофоном Стэна Гетца. Кайто закрыл глаза, и мелодия обернулась воспоминанием: Юми танцует босиком на кухне их крошечной квартиры, ее волосы пахнут лимоном, а на полу валяется раскрытая пластинка Майлза Дэвиса. «Ты слышишь? Это же джаз дождя», – говорила она, кружась, пока звуки трубы не растворялись в грохоте грузовика под окном.

Звон колокольчика над дверью вырвал его из прошлого.

– Закрыто, – пробормотал Кайто, не оборачиваясь.

– Вам это нравится? – спросил женский голос.

Он повернулся. У стойки стояла незнакомка в платье цвета пепла. Ее лицо было бледным, словно вырезанным из лунного света, а в руках она держала виниловую пластинку без этикетки.

– Что? – Кайто нахмурился.

– Музыка. Вы верите, что она может вернуть то, что потеряно?

Он сглотнул. Вопрос задел что-то глубоко внутри, словно игла проигрывателя, наткнувшаяся на трещину в виниле.

– Нет, – ответил он, стараясь звучать равнодушно. – Музыка – это просто шум. Красивый шум.

Женщина улыбнулась, словно знала, что он лжет, и положила пластинку на стойку.

– Это для вас. Illusion No. 9.

– Откуда вы… – начал Кайто, но она уже исчезла. Только запах жасмина да легкий пар над чашкой кофе, оставленной на стуле, намекали, что он не спит.

Пластинка сверкала, как черная луна. Кайто провел пальцем по краю – холодный, почти живой. Он не включал проигрыватель с тех пор, как умерла Юми. Аппарат пылился в углу, рядом с коробкой ее вещей, которую он так и не решился выбросить.

Игла коснулась винила с шипением.

Первая нота прозвучала как вздох. Потом запела труба – низкая, горькая, знакомая. Кайто замер. Это был голос Юми. Не запись, не эхо, а она – смех, вплетенный в мелодию, шепот, который он слышал каждую ночь перед сном: «Кайто, посмотри на луну. Она же сегодня совсем близко…»

Стены задрожали. Бокалы на полках зазвенели, будто их коснулась невидимая рука, а из углов поползли тени, густые, как чернила. Кайто схватился за стойку, но пол под ногами стал мягким, словно топь.

– Что за…

– Не бойся, – проговорил хриплый голос где-то снизу.

На полу сидел черный кот. Его глаза светились янтарем, а на шее болтался крошечный медальон в форме ключа.

– Ты же не думал, что она ушла навсегда? – кот зевнул, обнажив клыки. – Здесь ничто не уходит. Оно просто… меняет форму.

– Ты… говоришь?

– Говорю, молчу, мурлычу – какая разница? – кот поднял лапу, указывая на пластинку, которая теперь вращалась быстрее, издавая вой. – Ты сам позвал ее. Юми. Иллюзии. Всё это – твое.

Мелодия взметнулась вверх, и потолок бара распался на куски, открыв ночное небо, усыпанное чужими созвездиями. Меж них плыла луна – огромная, синяя, словно слеза.

– Куда я попал? – крикнул Кайто, но ветер унес его слова.

– Туда, где твои сны тяжелее тела, – ответил кот, растворяясь в темноте. – Добро пожаловать в Город Иллюзий, Кайто.

Стены рухнули.

Глава 2: Тени и коктейли из забытых снов

Город Иллюзий встретил Кайто тишиной. Но это была не та тишина, что живет в пустых комнатах – она звенела, как натянутая струна, и была полна теней. Тени скользили по мостовой, не касаясь земли, их силуэты мерцали, словно старые кинопленки. Улицы напоминали Токио, но словно увиденный сквозь мутное стекло: неоновые вывески светились наоборот, поглощая свет, а вместо рельс по мостовой текла река из чернильной воды, издавая гул контрабаса.

– Не пытайся понять, – сказал Нобу, вынырнув из-под скамейки. – Здесь логика – это роскошь.

Кот шел рядом, его лапы оставляли на асфальте следы, похожие на нотные знаки. Кайто молчал. В горле стоял ком – смесь страха и надежды. Где-то здесь была Юми. Ее голос все еще звучал в ушах, вплетенный в мелодию с проклятой пластинки.

Они вышли к бару. Точнее, к тому, что когда-то было «Лунным мотивом». Вывеска висела криво, буквы «Лунный» стёрлись, осталось лишь «…ный мотив». Внутри горел свет, и сквозь запотевшие окна виднелись силуэты.

– Твоя иллюзия, – пояснил Нобу. – Но будь осторожен. Тени любят гостей.

Дверь скрипнула. За стойкой, спиной к ним, стоял Кайто. Тот же фартук, те же движения – протирает бокал, кивает в такт музыке, которой нет.

– Это… я? – прошептал настоящий Кайто.

– Ты. Тот, кем ты стал после ее смерти. Смотри.

Тень-Кайто повернулся. Его глаза были пусты, как экраны выключенных телевизоров. За столиками сидели призрачные посетители. Один мужчина пил коктейль, который менял цвет с каждым его глотком: синий – память о первом поцелуе, алый – ссора с отцом, серый – день, когда он забыл имя своей собаки.

– Они пьют то, что потеряли, – сказал Нобу. – Но не могут насытиться.

Тень-Кайто подал женщине у окна бокал с дымящейся жидкостью. Когда она пригубила, по ее щеке скатилась слеза, превратившись в жемчужину.

– Почему они здесь? – спросил Кайто, чувствуя, как его собственное горло перехватывает.

– Потому что ты позвал их. Твоя тоска – магнит для таких душ.

Внезапно тень за стойкой подняла голову и посмотрела прямо на Кайто. Губы шевельнулись: «Ты вернёшься. Все возвращаются».

– Пора уходить, – зашипел Нобу, шерсть на его загривке встала дыбом.

Но Кайто уже шагнул к стойке. Рука протянулась к тени – и в тот же миг бар взорвался звуками. Заиграл саксофон, такой же, как в ночь, когда Юми танцевала на кухне. Тени застыли, а потом начали кружиться в медленном вальсе, их тела расплываясь, как акварель под дождем.

– Юми! – крикнул Кайто, но его голос утонул в музыке.

Он бросился к двери, толкнул ее – и оказался в переулке, которого не было секунду назад. Стены домов здесь были сложены из виниловых пластинок, их бороздки мерцали серебром. В центре переулка стоял старик в котелке, ловя что-то в воздухе сачком с ручкой в виде скрипичного ключа.

– Сны, – пробурчал он, не глядя на Кайто. – Самые вкусные – те, что забываются на рассвете.

В сачке билось светящееся облачко. Старик запихнул его в стеклянный шар и поставил на полку, где уже стояли сотни таких же. Внутри шаров мелькали обрывки лиц, голосов, запахов: девочка смеется на качелях, мужчина разбивает часы, женщина пишет письмо, которое никогда не отправит.

– Не трогай, – предупредил Нобу. – Это не твои воспоминания.

Но Кайто уже протянул руку к шару, где мелькнул силуэт Юми в платье с подсолнухами.

Прикосновение было как удар током.

Они в парке. Юми кормит уток, смеется над тем, как одна из них крадёт хлеб у воробья. «Смотри, Кайто, они же как мы!» Она поворачивается, и в глазах – тот самый свет, который он пытался забыть. «Мы тоже боимся остаться голодными».

Шар треснул. Стекло впилось в ладонь, но крови не было – лишь капли света, как расплавленное золото.

– Она здесь, – прошептал Кайто. – Я видел ее.

– Видел эхо, – поправил Нобу. – Иллюзии здесь отражают то, что ты носишь внутри. Чем глубже идёшь, тем сильнее они… меняют тебя.

Кот прыгнул на мусорный бак, его медальон-ключ звякнул.

– Ты хочешь найти Юми? Тогда иди туда, – он махнул хвостом в сторону моста через чернильную реку. На другом берегу маячил силуэт храма с зеркальными стенами. – Но помни: каждый шаг в Городе Иллюзий – это шаг от себя прежнего.

Кайто посмотрел на шрам на ладони – тот светился, как шов между мирами.

– А если я не захочу возвращаться?

Нобу замурлыкал, и это звучало как печальный смех.

– Тогда ты станешь еще одной тенью в баре.

Дождь, которого не было, начал стучать по крышам. Или это был джаз? Кайто уже не различал.

Он шагнул на мост. Доски под ногами запели голосом Юми.

Глава 3: Бал-маскарад и пес, который ждет

Мост оказался длиннее, чем предполагал Кайто. Каждая доска скрипела на свой лад, словно клавиша расстроенного пианино, а чернильная река внизу шептала обрывками фраз Юми: «Не бойся темноты», «Кофе слишком горький», «Когда ты вернёшься?». Нобу шел позади, его следы светились, как тлеющие угли.

– Куда ведет этот мост? – спросил Кайто, не оборачиваясь.

– К твоему следующему «зачем», – ответил кот. – Или «почему». Здесь вопросы и ответы – одно и то же.

На другом берегу их встретили часы. Не механизм, а целая башня, стрелки которой вращались против движения. Цифры на циферблате были заменены словами: «Сожаление», «Может быть», «Сейчас слишком поздно». У подножия сидел мальчик лет десяти, гладил рыжего пса с мутными глазами.

– Он умер, – сказал мальчик, не глядя на Кайто. – Но я не могу уйти, пока он не проснется.

Пес слабо вильнул хвостом. Его шерсть была покрыта инеем, хотя вокруг не было ни снега, ни холода.

– Он не проснется, – тихо произнес Кайто, чувствуя, как в груди сжимается старый узел боли.

– Знаю, – мальчик прижался щекой к спине пса. – Но если я уйду, он подумает, что я его бросил.

Нобу прыгнул на тумбу сломанного фонаря.

– Время здесь застревает, как игла в треснувшем виниле. Этот мальчик – тень твоей собственной привязанности, Кайто. Ты видишь его, потому что сам застрял.

Кайто отвернулся. В памяти всплыл день, когда Юми в последний раз махнула ему рукой из окна такси. «Вернусь к ужину!» Он так и не смог выбросить тарелку, которую приготовил для нее той ночью.

Дальше дорогу преградила стена из книг. Корешки переплётов были безымянными, но когда Кайто провел пальцем по одному, страницы зашептали: «Я все еще ношу твой шарф», «Прости, что не позвонил», «Мы могли бы…».

– Библиотека несказанного, – пояснил Нобу. – Каждая книга – диалог, который оборвался слишком рано. Не открывай их. Слова здесь жаждут быть произнесёнными.

Но Кайто уже потянулся к книге в синей обложке. Она пахла духами Юми.

Они в метро. Юми, прижавшись к его плечу, рисует в блокноте смешного кота с крыльями. «Смотри, это Нобу!» – смеется она. Кайто целует ее в макушку, а потом жалеет, что не сказал: «Ты – единственное, что делает этот мир реальным».

Книга вырвалась из его рук и рассыпалась на пепел.

– Я предупреждал, – вздохнул Нобу.

Город Иллюзий менялся с каждым шагом. Улицы сужались, превращаясь в лабиринт зеркальных витрин, в которых Кайто видел себя – но разных. Себя в двадцать лет, смеющегося с Юми на пляже; себя в сорок, седого и молчаливого, сидящего в пустой квартире; себя, которого не было – с ребенком на руках и обручальным кольцом на пальце.

– Остановись, – прошептал он, закрывая глаза.

– Нельзя, – сказал Нобу. – Зеркала здесь показывают не то, что есть, а то, что могло бы быть.

За поворотом их встретил бал.

Площадь была залита светом бумажных фонарей, а в воздухе висели маски – лисы, птицы, демонов с улыбками до ушей. Танцоры кружились под музыку скрипки, но у всех под масками было одно лицо: девушки с пустыми глазами и бледными губами.

– Она боится одиночества, – сказал Нобу, указывая на девушку в платье из паутины, которая танцевала одна посреди толпы. – Поэтому создала вечный бал. Каждый танец – новая маска, новое имя. Но внутри все та же тишина.

Девушка повернулась к Кайто. Под маской-кошкой проступили знакомые черты – миндалевидные глаза, родинка у губ. Юми.

– Это не она, – предупредил кот, но Кайто уже шел к ней, сердце колотясь как сумасшедшее.

– Юми? – его голос дрогнул.

Девушка сняла маску. Лицо под ней было чужим, но голос…

– Танцуешь? – она улыбнулась, как тогда, в дождь, за стойкой бара.

Они закружились. Музыка ускорялась, фонари сливались в полосы света, а маски вокруг запели хором: «Останься, останься, останься». Кайто чувствовал тепло ее руки, запах жасмина в волосах, смех, который вибрировал у него в груди.

– Ты настоящая? – спросил он.

– Разве это важно? – она прижала палец к его губам. – Здесь можно выбрать любую правду.

Нобу вцепился когтями в его штанину.

– Она не Юми! Это тень, которую ты создал из голода по ней. Если ты останешься, то превратишься в еще одну маску на этом балу.

Но Кайто уже не слышал. Он целовал девушку, и губы ее были как воспоминание – сладкие и горькие одновременно.

Потом она рассыпалась.

В руках у него осталась только маска, а вокруг снова была площадь, пустая, если не считать ветра, гонявшего по мостовой конфетти из обгоревших писем.

– Она…

– Исчезла, – закончил Нобу. – Потому что ты попытался удержать то, что принадлежит прошлому.

Кайто сжал маску. Края ее впились в ладонь, оставляя следы, похожие на шрамы.

– Храм, – прошептал он, глядя на отражение в зеркальной стене. Его глаза теперь светились, как у кота, – тусклым золотом. – Ты сказал, там есть ответы.

– Там есть выбор, – поправил Нобу. – Но будь готов: чтобы увидеть истину, придется разбить зеркало.

Они пошли дальше. Ветер принес запах ладана и звук колокола, который звал туда, где время заканчивается.

Глава 4: Сад забытых слов и часы, которые лгут

Храм был ближе, чем казалось. Его зеркальные стены отражали не город, а хаос воспоминаний: обрывки разговоров, силуэты незнакомцев, лица, которые Кайто видел лишь мельком в метро или в очереди за кофе. Нобу шел молча, его хвост метёлкой выводил на песке таинственные знаки, исчезавшие с первым же порывом ветра.

Дорогу преградил сад. Но вместо цветов здесь росли слова. Они висели на кустах, как плоды – «Прости», «Жди», «Не уходи» – и шелестели на языке, которого Кайто не знал. Посреди сада, на корточках, сидела женщина в соломенной шляпе. Она собирала слова в плетёную корзину, а те, что были слишком тяжёлыми, закапывала в землю.

– Не наступай на них, – сказала она, не поднимая головы. – Иначе прорастут кошмарами.

– Что это за место? – спросил Кайто.

– Здесь живут слова, которые не сказали вовремя. – Женщина подняла лицо. Ее глаза были завязаны черной лентой. – Я их собираю, чтобы они не отравляли сны. Но некоторые… слишком живучие.

Она потянулась к кусту, где висело слово «Любовь», обернутое в колючую проволоку.

– Не трогай его! – Кайто инстинктивно шагнул вперед.

Женщина усмехнулась:

– Ты думаешь, это твое? У всех здесь есть такое слово. Оно жалит, даже когда молчит.

Нобу прыгнул на камень, облизывая лапу:

– Твоя Юми тоже оставила здесь слова. Хочешь услышать?

Кайто замер. Ветер донес обрывок голоса: «Я боюсь, что однажды ты проснешься и поймёшь, что я не та, кем кажусь».

– Это она сказала за неделю до аварии, – прошептал он. – Я думал, это просто…

– Страх, – закончила женщина. – Страх – лучшая почва для иллюзий.

Она сорвала слово «Любовь» и протянула Кайто. Проволока впилась в ладонь, но боли не было – лишь холод, как от лезвия.

– Возьми. Если осмелишься.

Кайто разжал пальцы. Слово упало на землю и проросло виноградной лозой, которая обвила его лодыжки.

– Довольно, – рыкнул Нобу, ударив лапой по ростку. Лоза рассыпалась в пыль. – Ты здесь не чтобы утонуть в жалости к себе.

Они обошли сад, оставив женщину копать очередную могилу для невысказанного. Чем ближе к храму, тем сильнее дрожала земля. Стены храма оказались не из стекла, а из осколков часов. Стрелки двигались рывками, показывая то 8:15 (время аварии Юми), то 3:07 (ночь, когда Кайто впервые сказал ей «люблю»), то 12:00 – вечность, застывшую в точке.

На ступенях храма сидел старик в костюме из газетных вырезок. Он курил трубку, дым от которой складывался в цифры.

– О, – хрипло произнес он, – очередной беглец.

– Я не бегу, – возразил Кайто. – Я ищу…

– Всем вам кажется, что вы ищете, – старик выдул кольцо дыма, превратившееся в календарь с перечёркнутыми датами. – Но на самом деле вы прячетесь.

Нобу фыркнул:

– Не трать на него время. Он сторож иллюзий. Его работа – сеять сомнения.

Старик рассмеялся:

– А твоя работа, кот, – водить души по кругу? Сколько их уже стало тенями в его баре? Сотни? Тысячи?

Кайто почувствовал, как шрам на ладони загорелся. Зеркальные стены храма задрожали, отражая его лицо – измождённое, с глазами, в которых пульсировало чуждое золото.

– Юми здесь, – сказал он твердо. – Я слышал ее.

– Конечно, – старик подмигнул. – Заходи.

Двери храма открылись беззвучно. Внутри было только зеркало во всю стену. Но вместо отражения в нем виднелась комната – их с Юми квартира. Она сидела на диване в том самом желтом платье, листая книгу, и напевала что-то под нос.

– Юми… – Кайто шагнул к зеркалу.

– Нельзя, – предупредил Нобу, но было поздно.

Рука Кайто прошла сквозь стекло, как сквозь воду. Зеркало затянуло его, вырвав из реальности.

Он упал на пол квартиры. Пахло кофе и свежей выпечкой. Юми подняла голову:

– Опоздал, – улыбнулась она. – Я начала без тебя.

Она была настоящей. Не тенью, не эхом – живой. В волосах застрял лепесток магнолии, а на столе стоял торт со свечой в виде цифры «30». Его день рождения. Тот самый, который они так и не отпраздновали.

– Как… – Кайто задыхался.

– Ты же помнишь, – она взяла его руку. – Ты застрял на работе, я злилась, мы поссорились. А потом…

– Потом ты села в такси, – выдавил он.

– Нет, – Юми нахмурилась. – Потом ты вернулся. Мы помирились. Торт успел подгореть, но мы смеялись.

Кайто огляделся. На полке стояла фотография их поездки на море – той, что он отменил из-за дедлайна. В шкафу висело пальто, которое Юми хотела купить, но передумала.

– Это иллюзия, – прошептал он.

– Или другая версия правды, – она обняла его. – Здесь нет аварии. Нет пустого бара. Есть только мы.

Ее губы были теплым. Кайто закрыл глаза, и на миг ему захотелось поверить.

Но где-то вдали завыл саксофон. Тот самый, из «Лунного мотива».

– Ты слышишь? – он отстранился.

– Нет, – Юми потянулась к нему. – Здесь тихо. Здесь безопасно.

Стены квартиры задрожали. На потолке поползли трещины, и сквозь них закапала чернильная вода.

– Выхода нет, – сказал голос старика из ниоткуда. – Выбирай: я или она.

Нобу, как сквозь туман, просочился в комнату. Его мех был мокрым, а глаза горели яростью.

– Она не настоящая! – зашипел кот. – Это ловушка. Если ты останешься, твоя душа станет топливом для этой иллюзии.

Юми плакала. Ее слезы оставляли ожоги на полу.

– Не уходи, – умоляла она. – Мы можем начать все сначала.

Кайто посмотрел на руки. Пальцы начинали светиться, как у жителей Города Иллюзий.

– Прости, – прошептал он.

И разбил зеркало кулаком.

Глава 5: Река времени и пианино, которое помнит

Разбитое зеркало рассыпалось на осколки, каждый из которых стал порталом в иной момент жизни Кайто. В одном – он ребенок, зарывающий в песок ракушку, которую Юми найдет через двадцать лет. В другом – старик, поливающий кактус в пустой квартире. Но Кайто падал сквозь них, как сквозь слои прокисшего торта, пока не рухнул на берег реки.

Вода здесь была прозрачной, но вместо рыб в ней плавали часы. Карманные, наручные, циферблаты с кукушками – все тикали вразнобой, создавая какофонию, от которой звенело в ушах. Напротив, на камне, сидела девушка и играла на пианино, которого не было. Ее пальцы танцевали по воздуху, а из невидимых клавиш лились аккорды «Moonlight Sonata».

– Ты опоздал, – сказала она, не прерывая игры. – Река уже унесла твои тридцать три года.

Кайто поднялся, выплёвывая песок. Его руки больше не светились – вместо этого кожа стала полупрозрачной, как пергамент.

– Где я?

– На перекрестке времен, – девушка указала на пианино, и оно материализовалось – черное, с треснутой крышкой. – Садись. Сыграй то, что хочешь забыть.

Он коснулся клавиш. Холодный лак обжёг пальцы, но музыка полилась сама: тот самый вечерний джаз из «Лунного мотива», под который Юми в последний раз танцевала босиком.

– Зачем? – спросил Кайто, чувствуя, как мелодия вытягивает из него воспоминания, как червей из земли.

– Чтобы река приняла их, – девушка махнула рукой, и часы в воде замолчали. – Время здесь голодно. Оно пожирает боль, оставляя лишь пустые оболочки.

Нобу вылез из тени, шерсть взъерошенная, будто он продирался сквозь колючки памяти.

– Если ты отдашь ему свою боль, ты забудешь ее. Но забудешь и ее.

Кайто отдёрнул руки. Пианино взвыло, как раненый зверь.

– Не можешь выбрать? – девушка рассмеялась. – Тогда выпей.

Она протянула ему чашку с жидкостью цвета ржавчины. На дне шевелились тени.

– Это слезы тех, кто предпочел забыть. Они сладкие, попробуй.

– Нет, – Кайто отшатнулся. – Я не хочу забывать.

– Но тогда зачем ты здесь? – ее голос стал резким. – Ты разбил зеркало, отказался от иллюзии. Теперь ты – никто. Пустое место между мирами.

Нобу прыгнул на крышку пианино, перекрыв музыку своим рыком:

– Он не никто. Он еще жив.

Девушка склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то за гранью слуха.

– Ладно. Перейди реку. Если найдешь то, что связывает тебя с реальностью, сможешь вернуться. Если нет… – она махнула рукой, и часы в воде загрохотали, как стая голодных псов.

Мост через реку времени был из книг. Корешки обтрёпаны, страницы шептали чужими голосами. Кайто шагнул на первую – «Война и мир» – и услышал смех Юми.

– Иди, не останавливайся, – прошипел Нобу.

Но на третьей книге – «Улисс» – Кайто споткнулся. Страницы обернулись руками, схватив его за лодыжку.

– Останься, – прошептали они голосом Юми. – Мы можем писать новую историю.

Он вырвался, оставив в их хватке клочья штанины. На пятом шаге – «Сто лет одиночества» – из текста выпал засушенный цветок. Магнолия. Та самая, что была в волосах Юми в зеркальной иллюзии.

– Это твой якорь, – сказал Нобу. – Держись за него.

Река бурлила. Часы прыгали, пытаясь укусить его за пятки, но Кайто бежал, сжимая цветок. В конце моста стояла дверь. Обычная, деревянная, с табличкой «Лунный мотив».

Он толкнул ее.

Бар был полон теней. За стойкой стоял он сам – призрачный Кайто с пустыми глазами.

– Ты вернулся, – сказал двойник. – Чтобы заменить меня?

– Нет, – Кайто подошёл к проигрывателю. Пластинка «Illusion No. 9» все еще вращалась. – Чтобы сказать «прощай».

Он выдернул вилку из розетки. Музыка оборвалась, и тени закричали. Призрачный двойник рассыпался в пыль, а вместе с ним – и бар. Стены поплыли, пол стал прозрачным.

– Что теперь? – Кайто посмотрел на Нобу.

– Теперь ты просыпаешься, – кот прыгнул ему на плечо. – Но помни: дверь в Город Иллюзий всегда открыта.

Первый луч солнца ударил в глаза. Кайто лежал на полу своего бара. На столе дымился кофе, а из колонок тихо лился «Blue in Green» Майлза Дэвиса.

Он поднял руку – кожа была плотной, настоящей. В кармане – засушенная магнолия.

– Юми… – прошептал он.

– Здесь, – сказал голос за спиной.

Она сидела у окна, полупрозрачная, как утренний туман.

– Спасибо, что не забыл.

– Ты… настоящая?

– Я – эхо, которое ты носишь в сердце. Не цепляйся за него.

Она рассмеялась, и смех растаял вместе с первыми лучами солнца.

На столе лежала записка: «Иллюзия – это не побег. Это мост».

Глава 6: Библиотека тишины и человек, который не смеялся

Токио встретил Кайто дождем, который шел неделю подряд. Вода смывала неоновые огни, превращая улицы в реки из ртути, а городской шум – в приглушенный гул, словно кто-то накрыл мегаполис стеклянным колпаком. В «Лунном мотиве» пахло сыростью и старой древесиной. Кайто вытирал стойку, повторяя как мантру: «Это реальность. Просто реальность». Но магнолия в кармане жгла кожу напоминанием – иллюзии не ушли. Они притаились, как кошки на подоконнике.

Нобу исчез. С тех пор как Кайто выдернул вилку проигрывателя, кот не появлялся. Лишь иногда, краем глаза, Кайто замечал черный хвост, мелькающий за дверью, или слышал мурлыканье в такт джазу.

На третий день дождя в бар вошёл мужчина в промокшем плаще. Он сел у окна, заказал виски и положил на столик книгу в кожаном переплете без названия.

– Вы знаете, где найти тишину? – спросил он, когда Кайто подал напиток.

– Тишина дорого стоит, – ответил Кайто автоматически, как когда-то советовала Юми.

– Нет, – мужчина открыл книгу. Страницы были пусты. – Я ищу настоящую тишину. Ту, что живет между словами.

Его звали Рёта. Он собирал молчания: паузы в разговорах влюбленных, мгновения перед пролитым кофе, заминки между «да» и «нет».

– Каждое молчание уникально, – объяснил он, пока дождь стучал в стекла. – Одни похожи на свежий снег, другие – на ржавые гвозди. Но самое ценное… – он потрогал пустую страницу, – то, что рождается, когда умирает кто-то важный.

Кайто выронил бокал. Стекло разбилось, рассыпавшись осколками-слезами.

– Вы из Города Иллюзий? – прошептал он.

Рёта улыбнулся, словно вспоминал старую шутку:

– Я из места, где иллюзии становятся словами, а слова – ядом.

Он оставил книгу на столе. Когда Кайто открыл ее, страницы заполнились знакомым почерком. Письма. Те, что Юми писала ему в первые месяцы знакомства и никогда не отправляла.

«Сегодня ты сказал, что джаз похож на разговор с самим собой. Может, поэтому я молчу, когда ты рядом?»

«Иногда мне кажется, ты видишь во мне кого-то другого. И я начинаю играть эту роль. Это страшно».

Кайто захлопнул книгу, но слова продолжили звучать у него в голове, как игла, застрявшая в бороздке пластинки.

Ночью он пошел за Рётой.

Библиотека пряталась в подвале заброшенного кинотеатра. Полки здесь росли, как кораллы, уходя вверх, в кромешную тьму. Вместо книг – банки с закатанными в них голосами: шепотом, смехом, последними словами.

– Это архив того, что не было сказано вовремя, – Рёта провел рукой по банке с этикеткой «Страх, 1999». – Некоторые люди платят, чтобы избавиться от своих молчаний. Другие… – он посмотрел на Кайто, – приходят, чтобы украсть чужие.

– Зачем вы мне показали письма?

– Потому что ты до сих пор носишь ее молчание в себе, как пулю. – Рёта достал банку, где кружился туман с надписью «Юми, 03.04.2023». – Она хотела сказать тебе что-то в день аварии. Хочешь услышать?

Кайто потянулся к банке, но Рёта одёрнул руку:

– Осторожно. Некоторые молчания разъедают душу.

Банка открылась со звуком откупоренной газировки. Из нее вырвался голос Юми, но искаженный, будто пропущенный через старую магнитолу:

«Кайто, я… я беременна. Мы хотели ребенка, да? Но теперь я боюсь. Что если мы…»

Запись оборвалась. Рёта закрыл банку, а Кайто рухнул на колени. Пол под ним стал зеркалом, и в отражении он увидел себя – держащего ребенка с глазами Юми.

– Это… правда? – он задыхался.

– Правда? – Рёта покачал головой. – Она могла это сказать. Но не сказала. Так какая разница?

Зеркало треснуло, и образ рассыпался. Кайто схватил банку, но та выскользнула из рук, разбившись о пол. Молчание Юми вытекло черной жидкостью, которая стала поглощать свет.

– Беги! – закричал Рёта, но Кайто уже падал в воронку тьмы.

Очнулся он в комнате, стены которой были сложены из часов. Не тех, что показывают время, а тех, что его хранят: карманные часы деда, розовый будильник Юми, песочные с пляжа в Идзу. В центре сидел мальчик, собирающий пазл из циферблатов.

– Ты сломал игру, – сказал он, не поднимая головы.

– Какая игра?

– Игра в «если бы». – Мальчик вставил шестерёнку от часов Юми в пазл. – Она могла сказать. Ты мог остаться. Но вы оба выбрали молчание. Теперь оно съест тебя.

Кайто полез в карман за магнолией, но нашел лишь пепел.

– Нобу! – позвал он, и эхо вернулось сторицей: «НобуНобуНобу…»

– Он не придет, – мальчик встал, и Кайто узнал в нем себя – семилетнего, того, что хоронил в песке ракушку. – Ты ведь уже решил, да?

– Что решил?

– Стать призраком. Таким, как она.

Стены поползли, часы завыли сиреной. Кайто закрыл глаза, но голос мальчика преследовал:

– Ты боишься жить без ее молчания. Оно стало твоей клеткой.

В ушах зазвучал джаз. Сначала тихо, потом громче. «Take Five» Пола Дезмонда – любимая мелодия Юми. Кайто пошел на звук, спотыкаясь о падающие циферблаты.

Дверь появилась внезапно – ржавая, с надписью «Выхода нет». Он толкнул ее плечом.

Солнце било в лицо. Кайто лежал на крыше «Лунного мотива», мокрый от дождя и слез. В кармане – обгоревшая страница с письмом Юми:

«…что если мы ошибка? Но когда ты смеёшься, я перестаю бояться».

Нобу сидел рядом, вылизывая лапу.

– Глупец, – проворчал кот. – Не все молчания стоит слушать.

– Почему ты вернулся?

– Потому что ты перестал бежать. – Нобу прыгнул на парапет. – Теперь ты готов услышать.

– Услышать что?

– То, что было всегда.

Кот исчез, оставив после себя мелодию, которую Кайто узнал мгновенно. Ту самую, с пластинки «Illusion No. 9». Но теперь в ней не было голоса Юми.

Было только тишина. Не та, что съедает, а та, что лечит.

Он спустился в бар, взял гитару со стены и заиграл. Первый раз за три года.

Глава 7: Чайная теней и сны, которые не принадлежат тебе

Токио затянуло туманом. Не тем, что стелется по земле, а плотным, молочным, сквозь который пробивались лишь силуэты фонарей, как сквозь вуаль. В «Лунном мотиве» Кайто наливал себе кофе, но каждый глоток казался безвкусным, словно реальность потеряла насыщенность после его возвращения из Города Иллюзий. На столе лежала магнолия – та самая, что он принес из зеркального храма. Ее лепестки больше не светились, но по ночам они шептали обрывки мелодий, которые Кайто пытался подобрать на гитаре.

Нобу вернулся на рассвете третьего дня. Кот сидел на подоконнике, вылизывая лапу, будто ничего не произошло.

– Ты знаешь, где найти сны? – спросил он, не глядя на Кайто.

– Сны? – Кайто опустил гитару. Струны еще дрожали, повторяя мотив из Города Иллюзий.

– Не свои. Чужие. Те, что люди теряют, когда просыпаются.

Кот прыгнул на стол, его медальон-ключ звенел, как колокольчик.

– Есть место, где они собираются. Чайная теней. Там подают сны вместо чая.

– Зачем мне это?

– Потому что один из них принадлежал Юми.

Чайная пряталась в переулке, которого не было на картах. Вывеска гласила: «Забытое. Найденное. Возвращённое». Внутри пахло ладаном и старыми книгами. За столиками сидели полупрозрачные фигуры, пившие из чашек дым. В углу, на рояле с отсутствующими клавишами, играла женщина в платье из перьев. Ее пальцы касались воздуха, а музыка была беззвучной.

– Здесь нет имён, – сказал Нобу. – Только роли.

Они сели у окна, затянутого паутиной. Официант, лицо которого менялось, как маска, поставил перед Кайто чашку. Внутри плавал сон – девочка бежала по полю, держа в руках воздушного змея в форме кита.

– Попробуй, – прошептал Нобу. – Но не глотай до конца.

Кайто сделал глоток.

_Он в комнате, которую не узнает. На стене – фото Юми, но она старше. Седая, в очках, смеётся, обнимая ребенка. Ребенок поднимает голову – это его глаза, его улыбка. «Бабушка, а папа вернётся?» – «Он всегда возвращается», – отвечает Юми. Где-то играет гитара…_

Кайто выдохнул, отстраняясь от чашки. Сон испарился, оставив на губах привкус пепла.

– Это… ее сон?

– Нет, – Нобу потянулся к чужой чашке, слизывая каплю дыма. – Это сон, который она могла бы увидеть. Если бы выжила.

– Зачем ты показал мне это?

– Чтобы ты понял: даже в иллюзиях есть правда.

Официант принес вторую чашку. Внутри – человек в костюме ворона танцевал под дождь.

– Этот – мой, – сказал Нобу. – Сон о свободе, которой у меня никогда не было.

Кайто потянулся к чашке, но кот резко ударил его лапой.

– Не все сны стоит пить. Некоторые пьют тебя.

За соседним столиком тень зарыдала. Ее чашка разбилась, выпустив на волю кошмар – стаю черных пчел, жужащих голосами из прошлого.

– Пора уходить, – Нобу прыгнул на пол. – Ты нашел то, зачем пришел?

Кайто посмотрел на последнюю чашку на столе. В ней плавало море, и на волнах качалась лодка с Юми. Она махала ему, улыбаясь.

– Нет, – прошептал он. – Я нашел то, от чего должен отказаться.

На улице туман сгустился. Нобу шел рядом, его следы светились, как тлеющие звезды.

– Она не вернётся, – сказал кот. – Но ее сны могут стать твоими.

– Это бессмысленно.

– Нет. Это выбор.

У «Лунного мотива» их ждал незнакомец. Мужчина в костюме цвета ржавчины держал в руках виниловую пластинку.

– Вы потеряли это, – он протянул Кайто «Illusion No. 9». – Но теперь она пуста.

Кайто взял пластинку. Бороздки были гладкими, словно время стёрло мелодию.

– Кто вы?

– Тот, кто собирает тишину между нотами. – Мужчина улыбнулся. – Ваша история еще не дописана. Но будьте осторожны: некоторые иллюзии становятся реальностью.

Он растворился, оставив после себя запах старой библиотеки.

Глава 8: Библиотека ветра и слова, которые умеют плакать

Дождь в Токио превратился в тонкую водяную пыль, оседающую на кожу как воспоминание о слезах. Кайто сидел за стойкой «Лунного мотива», перебирая струны гитары, но мелодия упорно ускользала, словно боялась стать частью этого мира. Пустая пластинка «Illusion No. 9» лежала рядом, ее гладкая поверхность отражала потолок, как черное зеркало.

Нобу вскочил на стойку, его хвост подрагивал в такт неуловимым вибрациям воздуха.

– Ты слышишь? – спросил кот, уши навострившись.

– Что?

– Ветер. Он зовет тебя.

Кайто прислушался. За шипением дождя действительно скрывался шепот – не голос, а нечто вроде шороха страниц, перелистываемых невидимой рукой.

– Библиотека, – прошептал Нобу. – Там хранятся все слова, которые когда-либо терялись.

Они шли вдоль железнодорожных путей, где поезда проносились, не оставляя следов. Ветер крепчал, вырывая из темноты контуры здания с колоннами из книг. Над входом висела вывеска: «Здесь живут истории, которые вы решили забыть».

Внутри пахло пылью и чернилами. Полки уходили вверх, исчезая в тумане, а вместо лестниц – воздушные потоки, поднимающие вверх, как листы бумаги. На кафедре библиотекаря спал старик в очках с толстыми линзами. Перед ним лежала раскрытая книга, где буквы медленно перетекали с одной страницы на другую.

– Ищи то, что болит, – сказал Нобу, прыгая на полку с маркировкой «Неоконченное».

Кайто провел пальцем по корешкам. Одни книги кричали, другие плакали, третьи смеялись. Он остановился на том, что издавало едва слышный стон – «Последний разговор», автор: «К. & Ю.».

Страницы оказались пустыми, но стоило ему коснуться бумаги, как комната наполнилась голосами.

«Ты купил молоко?» – «Нет, забыл».

«Посмотри на луну!» – «Позже, я занят».

«Мне страшно…» – «Все будет хорошо» (ложь).

Каждое «недоговорённое» прожигало страницу дырой. Кайто попытался закрыть книгу, но она приросла к его рукам.

– Это твоя история, – сказал голос за спиной.

Старик-библиотекарь стоял, держа в руках чашку чая, из которой поднимался пар в форме вопросительных знаков.

– Вы можете изменить конец. Но придется доплатить.

– Чем?

– Тем, чем все платят здесь. Временем.

Нобу прыгнул на кафедру, сбивая очки старика.

– Не слушай его. Слова ненавидят, когда их переписывают.

Но Кайто уже листал книгу назад, к главе под названием «Последний день».

Он в машине. Юми за рулем, ее пальцы барабанят по колесу под «My Favorite Things» Колтрейна. Дождь. Фары грузовика. Крик. Тишина.

– Нет! – Кайто хватает ее за руку. – Сверни! Сверни сейчас же!

Юми поворачивает. Грузовик пролетает мимо. Машина выезжает на пустынную дорогу. Она смеётся, дрожащими губами: «Как ты…»

Книга вырвалась из его рук, страницы вспыхнули синим пламенем.

– Глупец! – закричал старик. – Ты украл чужую боль!

Полки закачались. Книги падали, превращаясь в стаи ворон, которые клевали Кайто, вырывая куски памяти: первый поцелуй, ссору из-за немытой чашки, ночь, когда он впервые услышал ее плач за стеной.

– Беги! – Нобу вцепился когтями в его плечо.

Они вылетели из библиотеки в вихре бумажных обрывков. Кайто держал в руке единственную уцелевшую страницу. На ней было одно слово: «Прости».

У «Лунного мотива» их ждала Сора. Ее платье цвета лунной пыли сливалось с туманом.

– Ты почти готов, – сказала она, касаясь страницы. Буквы «Прости» засветились, как неоновая вывеска.

– К чему?

– К тому, чтобы услышать ее по-настоящему.

Она исчезла, оставив в воздухе мелодию, которую Кайто узнал – колыбельную, что Юми напевала, когда не могла уснуть.

Ночью он поставил пустую пластинку. Игла коснулась винила, и из тишины возник голос:

«Кайто… Я не жалею. Ни о чем. Даже о последнем дне. Потому что ты был там».

Магнолия на столе расцвела.

Глава 9: *Площадь часов и ночь, которая не кончается

Токио замер. Стрелки всех часов города показывали 3:07 – время, когда Юми в последний раз взглянула на Кайто перед тем, как сесть в такси. Воздух стал густым, как сироп, а звуки застыли в нем кристаллами: смех ребенка, гудок поезда, треск неоновой вывески. Нобу молчал. Он шел рядом, его шерсть сливалась с темнотой, и только медальон-ключ слабо мерцал, как маяк в тумане.

Площадь Часов была пуста, если не считать девушки в красном плаще, кружившейся под фонарем. Ее тень растягивалась, превращаясь в стрелку, которая указывала на здание вокзала.

– Ты опоздал, – сказала девушка, и Кайто узнал голос. Не Юми. Соры.

– На что?

– На последний поезд. – Она указала на вокзальные часы, где вместо цифр светились слова: «Сожаление», «Надежда», «Никогда». – Он ушел в тоннель времени. Но ты можешь догнать.

– Зачем?

– Чтобы вернуть то, что украл.

Нобу зашипел, встав между ними:

– Он ничего не крал.

– Разве нет? – Сора сняла капюшон. Ее лицо было лицом Юми в день аварии – ни кровинки, только глаза, полные звездного света. – Он украл ее смерть. Заменил ее своей виной.

Кайто сжал гитару, висящую за спиной. Струны заныли, как раненые звери.

– Что я должен сделать?

– Пройти через ночь, – Сора растворилась, оставив на земле алый шарф.

Вокзал оказался музеем забытых моментов. На перроне стояли поезда-призраки: локомотив из детских снов, вагоны с окнами-экранами, где мелькали кадры из миллионов жизней. На одном из экранов Кайто увидел себя – он сидит в баре с Юми, и они спорят о том, какого цвета луна.

– Не смотри, – сказал Нобу. – Это ловушка для ностальгиков.

Они вошли в тоннель. Стены здесь были из часовых шестерёнок, а вместо света – мерцание циферблатов. В центре тоннеля, на троне из будильников, сидел старик. Его борода была сплетена из пружин, а вместо глаз – два крошечных маятника.

– Ты пришел за временем, – сказал он, не открывая рта.

– Нет. Я пришел его вернуть.

Старик засмеялся, и тоннель наполнился звоном колоколов:

– Время нельзя вернуть. Его можно только украсть. Как ты украл ее последний вздох.

Кайто ощутил, как в груди заводится пружина. Его сердцебиение стало тиканьем часов.

– Я не крал…

– Врёшь! – Старик встал, и маятники в его глазах заходили быстрее. – Ты застрял в ее смерти, как в песне, которую повторяешь до дыр. Ты украл ее покой.

Нобу прыгнул на трон, опрокинув старика. Шестерёнки рассыпались, и тоннель начал рушиться.

– Беги!

Они вырвались на площадь, где теперь стоял карусельный круг из машин. Юми в желтом платье каталась на такси, смеясь, а водитель с лицом тени махал Кайто.

– Садись! Мы успеем!

– Нельзя, – Нобу вцепился когтями в его руку. – Это не она.

Кайто шагнул к машине.

– Прости, – прошептал он коту.

Дверца захлопнулась. Такси рвануло вперед, въезжая в зеркальный тоннель. В отражениях Кайто видел миллионы исходов: он вытаскивает Юми из машины, они стареют вместе, он умирает вместо нее.

– Выбери один, – сказал водитель.

– Нет.

– Что?

– Я выбираю ни один.

Машина взорвалась светом.

Кайто очнулся на площади. Вокруг него лежали осколки часов, а в небе горела луна – настоящая, не синяя, не зеркальная. Нобу сидел рядом, вылизывая сломанный коготь.

– Где я?

– Там, где всегда. В настоящем.

Сквозь туман проступил «Лунный мотив». В окне горел свет.

В баре за стойкой стояла Юми. Не тень, не эхо – живая. Она налила кофе в две чашки и улыбнулась:

– Долго же ты.

– Это… реально?

– Зависит от тебя.

Она взяла его руку. Её пальцы были тёплыми.

– Я не могу остаться, – прошептал Кайто.

– Знаю. Но теперь ты не украдёшь мой покой.

Она исчезла, оставив чашку с дымящимся кофе. На дне лежала магнолия.

Нобу прыгнул на стойку:

– Что будешь делать?

Кайто взял гитару. Первые аккорды прозвучали как рассвет.

Эпилог: Лунный мотив и тишина, которая поет

Токио больше не пах одиночеством. Воздух пропитан ароматом свежемолотого кофе и влажной землей после дождя, а неоновые огни больше не режут глаза – они мерцают, как старые друзья. В «Лунном мотиве» Кайто ставит пластинки, не боясь услышать в них прошлое. Иногда к нему заглядывают тени – мужчина, потерявший имя, женщина, ищущая сон о море, – но они пьют молча, и Кайто не спрашивает, откуда они пришли.

Магнолия в вазе на стойке давно засохла, но по ночам ее лепестки все еще шепчут. Не о Юми. О дожде. О книгах, которые он так и не дочитал. О жизни, которая продолжается, даже когда кажется, что время остановилось.

Нобу приходит редко. Его медальон-ключ теперь висит на стене за стойкой, рядом с гитарой. Иногда Кайто ловит себя на мысли, что видит кота в толпе на станции Сибуя или в окне проезжающего поезда. Но он больше не зовет его. Они оба знают: проводник нужен только тем, кто боится идти в одиночку.

Однажды вечером, когда джаз в колонках смолк, дверь открылась. В бар вошла девушка с виниловой пластинкой в руках. На обложке не было названия, только цифра «10».

– Включите? – спросила она, и Кайто узнал интонацию. Не Юми. Не Соры. Ту, что живет между нотами.

Он кивнул.

Игла коснулась винила, и из тишины родилась мелодия. Не печальная, не радостная – просто живая. Девушка танцевала босиком, как когда-то Юми, а Кайто подыгрывал на гитаре, не боясь, что струны порвутся.

Когда трек закончился, пластинка исчезла. На столе осталась чашка кофе с паром, сложившимся в слово «Спасибо».

– Кто она была? – спросил Нобу, материализовавшись на пустом стуле.

– Не знаю. Возможно, следующая история.

Кот мурлыкнул, и его голос слился с гулом ночного города.

За окном Токио дышал, переливаясь огнями, а луна висела низко – не синяя, не зеркальная, а такая, какой должна быть: далекая и невозмутимая, как сама реальность.