Музыка из перехода

Подземный переход, ведущий к ближайшей автобусной остановке, всегда нагонял на меня густое и тягучее чувство тоски. И не пахучие лужи сомнительного происхождения, не граффити-ссылки на не менее сомнительные сайты, не подозрительные персоны, дежурящие у ларьков, что чудом выросли из сырых стен подземного перехода, не выбитые или перегоревшие лампы – ничего из этого так не влияло на моё настроение, как эти музыканты. Грязные, с различными уродствами и дефектами развития, в старой, пропахшей потом одежде, они играли на гитарах, барабанах, баянах, один даже играл на саксофоне. Не было еще ни дня, чтобы я прошел через переход, минуя одного из них. Косоглазый бас-гитарист, безногий скрипач, однорукий ложкарь – да, кого там только не было. Я спрашивал знакомых, что это за уникальный переход и почему в него стягиваются подобного рода музыканты. Ответа никто не давал. Некоторые, не веря моим словам, проходили через этот переход. В первый и последний раз. Не было ещё желающих повторно окунуться в этот чудесный и безобразный мир человеческого страдания, воплощенный в этих весёлых – а играли они только такие – мелодиях.

Среди подземных артистов, каждый из которых достоин отдельного рассказа, мне запомнился больше всего белокожий мужчина. Кожа его была до того белая, что казалось он никогда не покидал перехода или скорее жил на каком-то другом подземном уровне, по сравнению с которым переход был, можно сказать, поверхностью – крышей. О солнце он, видимо, слышал только смутные рассказы, которым не особо верил. Ростом ниже среднего, телосложения почти детского и, если бы не взрослое лицо, я бы сказал, что передо мной стоит подросток. В драном зелёном клетчатом халате, надетом поверх рубашки и штанов. Безумный образ довершали сандалы надетые на босу ногу. Играл он на инструменте, который невозможно назвать, по крайней мере я не нашел ничего подобного в интернете. Устройство, извлекающее заводные мотивы, чем-то отдалённо напоминало волынку – тот самый мешок с трубками, что надрывно визжит на похоронах американских полицейских. Но этот инструмент не визжал, а пел. Звуки ветра, срывающихся и бьющихся о камень капель, звуки эха – всё это звенело задорно, весело, даже как-то по-боевому. В этих звуках не было ничего от стройного призыва военных маршей, скорее что-то от азартной заварушки один на три с треском и хрустом костей и зубов. Я каждый раз невольно останавливался, прислушиваясь к звонким переливам какой-то весёлой схватки, несколько раз даже хотел кинуть исполнителю звонкую монету, но тот лишь задорно подмигивал, глядя, как я тщетно пытаюсь найти, куда бы пристроить латунный комплимент. Он не клал перед собой шляпу, коробку или футляр от неведомого инструмента, казалось, деньги ему вовсе не нужны и играет он ради собственного удовольствия. Не могу точно сказать была то каждый раз одна и та же мелодия или музыкант их чередовал, но стоило мне на минутку впустить в свой разум этот мотив и вынести его на воздух из сырого сумрака перехода, как мелодия терялась, однако она оставляла внутри приятно-зудящее чувство какой-то щекотки, от которой мне хотелось пробежаться, отжаться от пола, поприседать, помахать руками в конце концов. Мелодия пропадала, просто стиралась из памяти, точно никогда её там и не было. Будто бы я открыл в себе некий цикл превращения звука в энергию, что немедленно потреблялась телом на физическую деятельность. Однажды меня настолько переполнило это новое чувство, что я решил подтянуться прямо на поручне в автобусе. Я никогда не славился силой или характером, однако в тот день я довольно легко подтянулся и также легко послал недовольного моей выходкой пассажира куда подальше. Оба этих поступка мне нехарактерны и чужды. За второй мне после было стыдно: сам не знаю откуда взялась эта агрессивная уверенность. Первым же я остался потрясён и доволен.

Этот музыкант потом встречался мне ещё с десяток раз, каждый раз я вслушивался в его мелодию, после чего покидал переход, осознавая, как внутри работает двигатель доселе молчащий, никак себя не проявляющий, но содержащий столько энергии, что становилось страшно. За окружающих. Вырывающаяся из недр сила не имела ничего общего с созидательным началом, наоборот – я ощущал желание разрушать, рвать на куски, стирать в порошок. И если первое время огненный зуд внутри мышц проходил после спонтанных упражнений, как то отжимания на полу в лифте среди коллег, подтягивания на поручне в автобусе или приседания посреди совещания, то с каждым следующим разом усмирить незнакомый голод было всё труднее. Однажды я весь день промаялся на работе, не зная, как выплеснуть энергию, так что не нашел ничего лучше, чем побежать после работы до дома. Буквально. От двери офисного скворечника до двери бетонного муравейника я бежал без остановки. Даже светофоры были мне не помеха, я, кажется, видел не только летящие машины, но видела даже свое отражение в удивленных глазах водителей – так обострились в тот день мои чувства. После марш-броска я должен был рухнуть замертво на пороге квартиры, но ничего подобного. Я уснул после сотни отжиманий. Отжимался я, кстати, стоя только на руках.

Эти чудесные изменения коррелировали лишь с тем, встретился мне в то утро музыкант в халате или нет. Большую часть дней я видел в зеркало унылого, заброшенного самим собой, безынициативного офисного трутня, корпоративного паразита, одушевлённый памятник бессмыслию. Но если в то утро мне повстречался музыкант в зелёном халате с этой неизвестной штукой в руках, в зеркале появлялся кто-то другой. Дерзкая улыбка, самодовольный резкий взгляд, плечи больше не свисают вперёд, жилы на руках набухают, видно, как на шее грозно пульсирует артерия. Это не я. Или я? Или… У меня нет никакого ответа. Но этот дикий – первобытный – я не задавал вопросов. Он всегда знал, что делать. Знал на каком-то другом уровне, домысленном, точно непреложные истины передались ему с молоком дикой матери, что руками забивала зверей, забредших по неосторожности в её пещеру.

Спустя какое-то время я понял, ради чего в моих мышцах, ради чего по моей крови разливалась эта необузданная энергия. Я до этого дошёл не разумом – разум до сих пор сторонится выводов, что получило тело. Получило на чувственном уровне. Не так давно, пожалуй, неделю тому назад, я зашёл после работы в придомовой магазинчик – из тех, название которых ты с удивлением обнаруживаешь над входом спустя примерно год покупок. Не припомню в чём была суть конфликта между продавцом и теми тремя мужчинами – в изменённом состоянии память смазывалась, точно я смотрел на все сквозь запотевшее стекло. Эти трое кричали на девушку, один потянул её то ли за волосы, то ли за воротник, то ли за фартук. Кажется, в следующий миг я переломил ему руку. Говорю кажется, потому что отчётливо слышал хруст, но из-за широкой куртки не понял, появился ли на руке новый изгиб или нет. Затем на меня напали сразу двое, а уже миг спустя один из них лежал головой в холодильнике с мороженным, а второй собирал лицом бычки на асфальте у входа в магазин.

Такого удовольствия как в тот момент я ещё не ощущал. У меня был опыт употребления разных веществ, но все это как вспышка спички рядом с новогодним салютом. Я спокойно купил литр молока, йогурт, расплатился. Перешагнул через бедолагу у входа и направился домой. По телу струился приятный жар, больше не зудящий, наоборот – будто бы почесал труднодоступное место. В тот день не пришлось отжиматься, чтобы уснуть. Сон набросился стоило опустить голову на подушку и закрыть глаза.

Музыкант – проводник в мир первобытной злобы – мог пропасть на неделю, реже на две. С момента той драки в магазине прошло больше месяца, но я так его и не встретил. То ли первые эпизоды еще не вызвали зависимости, и она развилась после, то ли для проявления потребности в его музыке должно было пройти больше двух недель, то ли именно момент драки – причинения боли другому человеку – вызвал этот голод внутри. Вопросов много, ответ один. Но ответ в зелёном халате пропал.

Я ведь не пытался с ним заговорить. Ни разу. Даже когда понял, на что способна музыка, извлекаемая его инструментом. Так или иначе я продолжил жить, как привык, но каждый раз, заходя в переход, меня обволакивала волна трепетного ожидания. А вдруг сегодня?

В день его возвращения депрессия почти меня одолела. Музыкант открыл в моем теле пустоты, выскреб лакуны незатейливой мелодией, которую и повторить-то нельзя. Заполонил созданную им же нишу животной злобой, а затем просто пропал. Я часами искал в интернете музыку хоть отдалённо похожую на ту, что я слышал в переходе. Но как же сложно найти то, чего не можешь вспомнить. Лишь несколько раз внутри раздувалось пламя, когда я натыкался на видео ритуалов первобытных племён, что еще обитают в глухих уголках. Но оно также быстро гасло, истачивалось об чётко выведенные формы, оставленные музыкой человека в зелёном халате. В день его возвращения, я брёл, потупив взор, размышляя о том, что потерял нечто, что могло бы задать тон всей моей жизни, потерял нечто настолько полное и всеохватывающее по глубине возбуждаемых чувств, что теперь не знал, стоит ли волочить дальше жизнь, лишённую, кажется, единственно полноценного ощущения, дарующего осознание настоящего себя.

За сгустившимся мраком собственных мыслей я не сразу заметил, как стало биться сердце. Не сразу обратил внимание на набухшие вены на руках. Дыхание стало чаще, рот сам скривился в улыбке. Я спускался по переходу, но казалось, что я восхожу к каким-то чудесным высотам абсолютной свободы. Завернув за угол, я вновь увидел его. Всё в том же халате, в таких же белых носках под сандалами, с неизменным инструментом. На этот раз я решил обратиться к нему, узнать, что же это за музыка, что за инструмент её извлекает, кто же он сам такой и куда пропадал?

Мне оставалось каких-то десять шагов до него, когда меня толкнул в плечо идущий навстречу прохожий. Это была группа молодых людей, все в спортивных костюмах, бритые налысо, у некоторых на шее виднелись татуировки с символами, запрещённых почти повсеместно движений и партий. Тот, что толкнул меня, выделялся алым подковообразным шрамом на левом виске. Бедолаге вскрывали череп, и вряд ли для того, чтобы прибавить ему немного мозгов.

Помню, как что-то крикнул ему, помню, как меня обступили со всех сторон. Помню, как инструмент музыканта буквально взвыл у меня за спиной. А затем случилось нечто, что я попытаюсь описать словами, но эти лексические кубики не смогут передать, что я испытал тогда в полной мере.

Никогда не танцевал, но мои движения в тот момент ничем, кроме танца, назвать нельзя. Я буквально скользил во всех плоскостях пространства, выбрасывая конечности то в одну, то в другую сторону. Ориентирами мне служили тупые рожи этих мордоворотов. Имея всего два глаза, я видел, кажется, на все триста шестьдесят градусов. Видел каждый их взмах, слышал каждый их вздох, чувствовал ветер от пролетающих мимо кулаков и ботинок, что ни разу меня не задели. Отметил также, что им стоило бы заточить ножи получше, когда лезвие одного из них скользнуло в каком-то сантиметре от глаза.

Минута, две, двадцать? Время в тот миг растянулось до целой жизни и сжалось до одного удара сердца. Когда последний противник улетел головой в холодную стену перехода, я услышал звук хлопков. Музыкант больше не играл, он закинул инструмент за спину, видимо, тот держался на каком-то ремне под халатом, отчего стал похож на горбуна. Он хлопал в ладоши, оценивающе кивал мне. Звук его хлопков множился в стенах перехода, дробился на другие звуки, чуть глуше, чуть быстрее. Только я сделал шаг навстречу к нему, как меня повалили на пол. Музыка пропала, а вместе с ней ушло и абсолютное внимание. Кто-то повалил меня на пол, заломил руки за спину, что-то звонко брякнуло в переходной тишине. Меня перевернули на спину и оттащили к стене. Передо мной стояли трое полицейских. Видимо кто-то из прохожих вызвал их, заметив драку в переходе. Когда они чуть расступились, я увидел восемь тел на полу, лежащих в одной братской луже крови. Почему-то мне показалось это смешным. Смех мой вторил хлопкам музыканта, что так и стоял в десяти шагах от меня, никем незамеченный, никому ненужный. Я смотрел на него и смеялся, а он хлопал и кивал.

В голове загудело. Прежняя рациональность стала пробиваться сквозь наплывшую пелену, а вместе с ней и осознание. Столько крови… Боже, сколько же там крови…

Я смеялся всё тише, всё тише хлопал музыкант. Я жмурился, моргал, снова жмурился, пытаясь скинуть бредовую пелену с глаз. Спастический вынужденный смех вырвался ещё несколько раз, и я, наконец, замолчал. Пелена рассеялась. Холод обречённого впился мне в рёбра, когда я снова оглядел тела. Полицейские подняли меня за локти и поволокли прочь. Я в последний раз обернулся на музыканта. Тот шёл по переходу, припрыгивая и насвистывая свою мелодию. И чем дальше мы расходились, тем размытее был его образ. Последним прыжком он будто запрыгнул в облако редкого тумана, где растворился, оставив после себя лишь эхо мелодии, что в последний раз выбило сильный первобытный удар сердца.