Музыка моей души

Я не достиг Сердца Мира. Паломничество, отнявшее столь значительную часть моей жизни, совершенно провалилось. Почти весь второй десяток своих лет я потратил на это долгое путешествие, и оно закончилось позорной неудачей.

Я, как и многие другие служители бога Мортекона, семь лет тому назад отправился в Сердце Мира, туда, где некогда стоял город первых грешников на земле – Мессерстат. После того, как Мортекон низверг свой страшный гнев на них и покинул нашу планету, руины Мессерстата затопил океан. С тех самых пор в месте гнева Божьего бушуют бесконечные штормы, не пускающие никого к земле первых порочных людей.

Настоятель нашего храма говорил мне, что бури Сердца Мира существуют для того, чтобы в страданиях ковать нашу силу воли – и когда найдутся те, кто сможет заступить за предел штормов, Мортекон простит нам наши грехи. Сколько же ребят вдохновляются этой историей! Все мы в девятнадцать лет искренне верим, что способны свернуть горы, и цепляемся за самые смелые и отчаянные подвиги. Многие покидают семьи и отправляются на восток воевать с еретиками, дабы закалить в страданиях свою душу, иные отправляются в Сердце Мира. Таким был и я.

И самым страшным последствием своего провала будет то, что моим позором будет омрачена судьба и моей жены, моей любимой Жанетт. Мы были совсем молодыми, когда клирики нас обвенчали, и мы так мало провели времени вместе, прежде чем я отправился в свое паломничество! Девочек, в отличие от мальчиков, редко отправляют в такие опасные приключения, да и Жанетт никогда не стремилась покинуть дома. Священные слова о «страданиях ради закалки духа» она воспринимала по-другому. Она не считала, что муки должны быть вызваны миром, и потому находила себе плодотворные препятствия в быту. Если она убиралась, то убирала не только свой дом, но и помогала соседям, а если готовила, то на всех и на три дня вперед. За это я ее и полюбил.

Будь Жанетт мужчиной, ее бы, наверное, приняли за еретика из-за отсутствия отваги. Благо, позорный костер ее избежал. К тому же, Жанетт выбрала свое почетное ремесло с самого детства, и уже с пеленок готовилась стать Певчей, мастерицей игры на терменвоксе. Интересно, сопровождает ли сегодня ее музыка утренние молитвы? Когда я покидал дом, до этого еще было далеко. Да и сколько в Ордене таких же девушек, которые стремятся стать Певчими? Музыкальное искусство терменвокса – почетнейшее из ремесел в наших краях, ведь является едва ли не главной частью почти любой молитвы.

Надеюсь, у Жанетт все хорошо, и мой провал не испортит ей службу. Маленькая фотография жены в кармане не раз толкала меня вперед, но сегодня я окончательно сдался. Я отправился в паломничество решительным юнцом, почти без припасов, и сегодня, семь лет позорных скитаний, я могу решительно сказать, что я не добился совершенно ничего.

Добрые люди разрешили мне доплыть до Кадиллии, «страны свободных», как они сами про себя говорят. Для кадиллийцев нет Бога, нет взаимопомощи, нет выручки – это очень прагматичные люди, которые искренне не понимают значения слова «священный». Перед собой они видели молодого оборванца без гроша за душой, и в чем я могу их обвинить? Я был чужд им, они были чужды мне – и вина за то, что я не подумал о подобном заранее, висит лишь на мне. Я верил, что я справлюсь, верил, что мне будет по плечу жестокий мир за пределами Ордена, но – увы! За семь лет я не сделал почти ни шага к Сердцу Мира, потому что боролся за свое убогое бродяжническое существование.

И вот, наконец-то, у меня появились и мелкие деньги, и немного еды, и даже относительно приличная одежда, с которой меня пустят на рейс до Альтес-Тала. Я бы мог потратить все сбережения, чтобы ринуться к Сердцу Мира, но нет, я не могу. Я сдаюсь и признаю свое позорное поражение, я нестерпимо хочу домой, в засушливые степи любимого Авельона…

Не так давно я вновь отправил своим друзьям и Жанетт очередное письмо, в котором убеждаю их, что нахожусь в добром здравии и даже заверил, что вскоре вернусь в родные края. Честно говоря, я уже не уверен, что Жанетт не отреклась от меня, а старые друзья детства меня помнят. Не уверен, что эти письма вообще до них доходят. И как же все эти мысли терзают мою душу! Каюсь, мне до ужаса страшно возвращаться, но я уже не могу оставаться в Кадиллии ни на день. Если уж и получать наказание, то лучше от лица родного настоятеля и на родной земле, чем от местных судов. Я смиренно приму любое бремя, которое на меня наложит Мортекон, лишь бы вернуться домой.

Прощай, Кадиллия!

…

Из моей крохотной каютки меня вытащила легкая дрожь, начавшаяся оттого, что я носом захватил горячего воздуха, такого теплого, слегка колющего. Я в спешке выбежал на палубу и обомлел, а на мое лицо наползла невероятных размеров улыбка. Сухие, песочные, до боли знакомые и родные берега Альтес-Тала медленно становились все ближе и ближе! Руки перестали слушаться, кисти затряслись, но стоило мне вдохнуть полной грудью, как вся тревога сразу отступила.

Последние минуты плавания тянулись слишком долго, и еще дольше тянулся тот момент, когда корабль уже стоит на месте, но с него еще нельзя сходить. Все то время я стоял на палубе с маленьким чемоданчиком и с блаженной улыбкой смотрел вдаль, вглубь порта, вглубь причала. Я никогда раньше не был именно здесь, но даже тут я уже чувствовал себя дома. Родные белокаменные домики, любимая сердцу храмовая одежда у прохожих, многочисленные символы нашей святой веры – падающие метеориты. Все это вселяло меня невероятный подъем сил.

Спустя несколько часов я уже скакал вглубь авельонских прерий, к своему родному кантону. Там, если мне не изменяла память, где-то располагался небольшой городок, в котором я родился и вырос. Но каково же было мое удивление, когда я увидел, насколько широко разросся Демёр. Спустя почти восемь лет мне было тяжело в нем разобраться сходу – те части города, которые для меня казались в детстве краем вселенной, сейчас были едва ли далеко от центра. Что ж, меня это никоим образом не смутило.

Я шел медленно, размеренно, наслаждаясь палящим солнцем и родным песочным воздухом. Звук каждого шага, хруста земли под ногами, цоканья туфель об каменную плитку – сколько же счастья приносила каждая эта мелочь. Но сердце мое дрогнуло в иной момент.

– Лор-тенай, - буднично сказал мне прохожий и пошел дальше, а я же замер, словно в метре от меня пролетела пуля.

Так исторически сложилось, что Кадиллия и Альтес-Тал говорят почти на одном языке, но только мы используем это замысловатое «лор-тенай» как приветствие. «Счастья вам» — вот что мне сказал прохожий, и сколько чувств подарило мне эта впустую брошенная любезность незнакомца.

Я вновь заулыбался и спустя несколько мгновений глупого ступора пошел далее. Скоро я забрел в ту часть города, где смог бы ориентироваться, даже будучи слепым. У каждого есть такие знакомые местности, планировка которых клеймом выжжена в подкорке сознания. Ты можешь идти по чужому городу, заметить, что дома как-то очень похоже стоят друг на против друга, и ты невольно скажешь: «Ба! Да это ж прям как на такой-то улице!»

Только теперь я пришел именно в то самое место спустя многие года отсутствия. Лишь полная перестройка, снос каждого домика в силах будет изменить мое представление о родном крае. Благо, этого не произошло, и потому сейчас я чувствовал себя словно рыба в воде. Я подошел к тому самому храму, где прошла половина моей жизни – там благословили мое рождение, там меня приняли в послушники Ордена, там я получил первое образование. Что уж говорить, именно у сводов этого храма я впервые встретил Жанетт. Одно лишь омрачало мою душу: никто из прохожих не узнавал меня, хотя и я никого толком не узнал. Быть может, оно и к лучшему, ведь я столь погружен в свои мысли, что не смог бы и двух слов связать.

Я склонился в поклоне перед храмом и осенил себя крестным знаком, сжав подвеску со священным метеоритом в руки, позволил себе краткую молитву едва слышным шепотом, и направился к своему дому. Дому, в котором я успел пожить маленькую, но очень приятную самостоятельную жизнь, которую я так бездарно потерял.

И вот, я подошел к маленькому двухэтажному белокаменному зданию, и снова встал как вкопанный. Вроде бы, поменялось все: другие окна, другая дверь, перекрашенная крыша, новые следы на стенах. Но в тот же момент, кажется, не поменялось совершенно ничего. Все эти мелкие косметические изменения не смогли смыть из моей памяти образ. Образ, ставший для меня за все это время единственным символом счастья и благополучия. Я глубоко вздохнул и на ватных ногах подошел ко входу, поставил чемодан на землю, взялся одной ладонью за ручку, а второй робко постучал в дверь. Ответа не последовало. Я постучал еще раз, и вновь без ответа. Дернул за ручку – закрыто. И тут… мне тяжело описать, что именно я испытал – то ли резкий пинок в грудь, от которого теряешь способность дышать, то ли сильный подзатыльник с вылетающими из глаз искрами. Мы ведь никогда не держали дверь закрытой, насколько я это помнил.

Я медленно скатился спиной вниз по двери, уселся прямо на пороге и потерянным взглядом посмотрел вдаль. Что уж я себе накручиваю? Пока просто никого нету, потом подойдут, да и всего. А может, дом давно продан? Или Жанетт…

Какие же дурацкие мысли меня преследовали! Это всего лишь закрытая дверь, попавшаяся мне в момент душевной слабости. Будь я чуть грубее, чуть взрослее, чуть серьезнее, я бы никогда не стал бы убиваться из-за такой мелочи, а спокойно бы побродил рядом, поискал бы наконец своих знакомых. Но встать я уже не мог, организм требовал отдыха после всех накативших эмоций.

– Лор-тенай! – услышал я мужской голос, но из собственных мыслей не вышел. Я лишь поднял робкий взгляд из-под сложенных на коленях рук, и увидел упитанного мужичка в традиционной храмовой робе, и этот мужичок словно бы силился подобрать нужное слово.

– Вы, гм-м.. не служитель, да, так что.. Мистер, наверное, - он пожал плечами и подошел ко мне. – Мистер, вы знаете, у нас не принято сидеть под чужими дверями?

Я вынырнул из своих размышлений и быстро поднялся на ноги. Мужичок оказался чуть-чуть ниже меня, и пока я его рассматривал, тот широко раскрыл глаза и суматошно взял меня за руки.

– Бе-… Бенуа? – ошеломленно выдал он, и настало уже мое время удивляться. В лице толстячка я узнал своего соседа-погодку Жана, который всю мою память был тощим, как спичка – когда же он успел разъесться?

– Жан? – я начал тихо, слегка безумно посмеиваться.

– Бенуа, ты… чего? Что? – Жан не мог подобрать никаких слов.

Пара секунд, и мы оба залились смехом, обнимая друг друга и хлопая по спине. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мы снова смогли говорить.

– Бенуа, почему ты в этом тряпье? И когда ты успел приехать? Мортекон милостивый, я места себе найти не могу! – слова друга детства заставили меня опустить взгляд на себя. И правда. Я носил кадиллийские брюки, рубашку и пиджак, из-за чего уж очень сильно выбивался из своих. Более того, вся эта одежда была ужасного качества.

– Жан, дружище, у меня к тебе столько вопросов, что я боюсь не успеть задать их все до Второго Пришествия. И я даже не знаю, какой тебе лучше задать прямо сейчас… - договорить Жан мне не дал.

– Бенуа! Это у тебя-то вопросов много? – Жан залился смехом. – Так, сначала нам нужно тебя переодеть, ради всего святого. Почему ты не отправился в первую очередь в храм? Отчитаться, подписаться, все как положено! – смех тут же сменился серьезностью. Жан с детства славился своей, если можно так сказать, любовью к волоките.

– Я… - и на этих словах я совершенно растерялся. Не мог я в открытую сказать, что я вернулся ни с чем. Даже не просто «ни с чем», а с семью годами бродяжничества. – Не успел. Хотел зайти домой, - самое банальное, что я смог из себя выдавить.

Жан неодобрительно зацокал.

– Эх, ты. Не поменялся ничуть, да? Как настоятель говорил: «Дисциплина – первая дочь страдания». Надо, чтоб всегда и все по полочкам было.

Я положил руки ему на плечи.

– Жан, прости, но я бы в первую очередь очень хотел увидеть Жанетт. Ты не знаешь, почему дом закрыт? – перебил я его.

Жан слегка остолбенел, а затем выпрямил спину и поджал нижнюю губу.

– Даже не знаю, твой дом обычно открыт был… ну да ладно, пойдем за мной, я возьму свой ключ, - сказал Жан, зашагав в развалочку.

Я направился за ним и вопросительно поднял бровь.

– Зачем тебе личный ключ от моего дома? – мой вопрос вылетел невольно.

– Твой? – пространно спросил Жан. – Я не уверен, что он все это время был «твой». – От этих слов у меня невольно дрогнуло сердце. – Он стал для нас всех общим, и мы все его использовали во время нужды.

– «Для нас» — это для кого? – спросил я.

– Для меня, Этьена, Жанетт и Элизы, преимущественно, - Жан пожал плечами.

Это Жан перечислил имена всей нашей молодецкой дружеской компании. И если девушки, Жанетт с Элизой, встретились нам уже в юношестве, то мы, парни, друг друга знали почти с пеленок. Наши родители жили в соседстве друг от друга, и мы все были прихожанами одного храма – того самого, под которым я недавно склонил голову в молитве.

Этьен был моим лучшим другом. Тем самым, с которым пришлось разделить глупейшие детские забавы, первые радости и первое горе, которое сейчас уже кажется совсем нелепым. Тем человеком, с кем ты впервые познаешь мир за пределами семьи, тем, кто станет первым столь же близким, как и родители. Видит Мортекон, мы через многие страдания прошли вместе. Великий Странник не раз старался нас рассорить, дабы проверить нашу дружбу, и несколько раз у него получалось. Самая страшная обида между нами родилась тогда, когда в нашей мужской компании появилась Жанетт. Мы оба пытались завоевать ее сердце, ужасно поссорились, строили друг другу козни, мы, друзья, клявшиеся на имени Божьем никогда наш союз не предавать.

Таков он, суровый божий промысел. Мортекон послал нам и счастье, и раздор одновременно – мы должны были совладать и с тем, и с тем. Не без благодетельного страдания, мы превозмогли обиды, и расстались перед моим паломничеством на добром слове. Но что же происходило в мое отсутствие? Не впал ли Этьен в грех, не стал ли захаживать к моей любимой Жанетт? И не стала ли она… Боже, о чем я только думаю! Такие наивные и гнусные мысли роились в моей голове, и мне стало ужасно стыдно за то, что я вообще мог о таком подумать! Я схватился за голову и помотал ею в стороны.

– Чего с тобой, Бенуа? – спросил меня Жан, приподняв бровь.

Мы, тем временем, уже подходили к двери дома, в котором уже Жан провел свое детство. Правда, неужели он до сих пор живет здесь, с родителями?

– Да ничего, задумался… - мне нужно было срочно сводить тему, - а ты до сих пор живешь тут, с предками?

Жан ухмыльнулся, перебирая ключом в скважине.

– Нет-нет, друг мой. Я стал распорядителем в храме, заведую обрядовым имуществом, так что большую часть жизни проживаю в келье. Сюда я захожу лишь в гости, - он распахнул дверь, приглашая меня внутрь.

– А зачем же ты живешь там, если храм в двух шагах отсюда? – я прошмыгнул внутрь и, сняв дрянные кадиллийские туфли, оперся на стену.

– Ох, и ты вновь неправ! Я служу не в этом храме, а в столичном, в самом Альтес-Тале! – с гордостью заявил Жан.

Теперь я понял, почему он так располнел. Что ж, Жан всегда был близок к тому, чтобы воевать за жреческий сан – и в своем роде он что-то да выиграл. Теперь он наверняка богат… а я за время жизни в Кадиллии стал чрезвычайно к этому предвзят. Впрочем, ладно, Мортекон учит нас не считать чужое добро.

– Так, дружище, иди в мою комнату и надень приличную для служителя Ордена одежду, я тебя на улице подожду, - Жан улыбнулся, не дав вставить мне не слова. Кажется, он увидел, как дрогнуло мое лицо после его слов.

С каким же удовольствием я снял эти тесные, неудобные брюки, засаленный зеленоватый пиджак, пожелтевшую рубашку, и надел наконец-таки белоснежную рясу с пепельным воротом. В родной одежде дышать стало куда легче. Я сложил, как сумел, кадиллийские обноски в чемоданчик и вышел вместе с ним на улицу.

– Ну вот! Бенуа, как же я рад снова тебя видеть! – Жан аж засиял от радости. – Вот теперь узнаю! Тебе бы побриться еще, правда, - последовала ухмылка и два хлопка по моей спине.

Меня это приободрило. Жан заразил меня своей улыбкой.

– Друг мой, скажи-ка… - я хотел было спросить у него про Жанетт, но мне стало страшно. Я прервался. Лучше я увижу дом своими глазами, чем буду спрашивать заранее. Мало ли чего он мне еще расскажет? Прости Мортекон мои убогие мысли…

– А?

– Скажи-ка… - мне пришлось придумывать вопрос на ходу, чтобы не показаться глупым, - скажи-ка, а как поживает дражайшая Элиза?

– Ха, Элиза, - Жан задумчиво приподнял бровь. – Пожалуй, у нее судьба сложилась ровно так, как того предписывает женщине наш владыка Мортекон. Она нашла себе мужа, завела семью, и не так давно родила второго сына.

Второго сына. Она, Элиза, которую мы по юности считали за веселую дурнушку, обрела свое счастье раньше меня, такого мечтателя, рвавшегося на свободу, за приключениями и славой. С одной стороны, я всегда боялся столь раннего наступления такой замкнутой на родне жизни, я хотел сворачивать горы, хотел покорять небеса. С другой – стоили ли эти семь бродяжных лет того? Никакой горы я не свернул, никакое небо не покорил. Настоятель говорил, что страдание ценно своим опытом, но пока я не ощутил на себе никакого прилива зрелости. Впрочем… судьба Элизы мне все равно кажется незавидной.

И вот, мы вновь подошли к моему дому. Жан протянул мне руку – в ней оказался потрепанный ключ от моего дома.

– Открывай, - беззаботно сказал он, словно совершенно не видел моей нескончаемой тревоги.

Я медленно взял ключ и отпер дверь. Скрежетание ключа в замке, два щелчка, тихий грохот ручки, легкий скрип – и в нос мне ударил до боли знакомый запах, от которого я чуть не упал на колени. Я переглянулся с Жаном, тот лишь пожал плечами и встал у порога, как будто и не намеревался заходить вовсе.

А я же зашел. И опять ко мне прильнуло это странное чувство: вроде бы, все совершенно другое, но в совершенно знакомом подсознанию месте. Мебель стоит не в тех местах, в которых стояла семь лет назад, множество вещей сменились на новые, но геометрия-то комнат осталась той же, а некоторые артефакты из прошлого, вроде старого свечника, затертого ковра или прибитой наспех моими руками полки, многократно множили в голове это странное чувство.

Я словно на какое-то мгновение отстранился от тела, и моя душа быстро пересмотрела все воспоминания, которые я сохранил от своего дома. Планировка постоянно менялась, но дух, дух безопасного островка оставался и остается прежним. Я глубоко вдохнул и выпрямил спину. Только теперь ко мне вернулось сознание, и я решил осмотреть, какие изменения претерпел мой дом. Навстречу мне до сих пор никто не выбежал, и я медленно двинулся вперед по гостиной.

На полках я заметил небрежно оставленные части мужского гардероба – традиционно служители-мужчины носили белоснежные рясы с пепельным воротом, в то время как у женщин ворот был цвета огня. Вскоре на глаз мне попалось нечто более настораживающее: детские вещи. Люлька, игрушки и соска. Я весь задрожал.

– Жанетт, неужели?.. – пронеслось у меня в голове, к глазам приступили слезы.

Стены дома в мгновение начали мне давить, и даже икона с изображением священного метеорита в углу словно попыталась изгнать меня. В моей фантазии всплывали самые гадкие сцены, и я ужасно корил себя за то, что вообще мог о них подумать, но эти мысли возвращались вновь, и я снова себя корил – тревожный цикл самобичевания в собственной голове был запущен. Но я продолжил свой путь дальше, через гостиную в мою комнату, вернее, нашу с Жанетт. Я встал перед дверью и прислушался. Оттуда доносились звуки – скрип мебели, стук по дереву, пару раз шаги – там точно кто-то был. Я немедля вошел внутрь.

Я увидел ее со спины. Она сидела перед окном, но не смотрела в него, а возилась с неким прибором. Я, как служитель Ордена, по антенне сразу понял, что к чему: это был терменвокс. Тот самый, играть на котором Жанетт так стремилась научиться, тот самый терменвокс, чарующие звуки которого сопровождали наши молитвы.

– Поль, это ты? – негромко спросила Жанетт, не отворачиваясь от прибора.

Я пустым взглядом смотрел в ее густые, длинные каштановые волосы, ради которых мы некогда так разругались с Этьеном. Я ожидал услышать что угодно, но только не незнакомое мне имя «Поль». Новый муж, выросший сын – кто это мог быть?

– Нет… - глухим, безжизненным тоном ответил я.

Жанетт медленно развернулась и громко ахнула, увидев меня.

А ведь она стала совершенно другой… и, как предсказуемо, осталась совершенно такой же. Ее лицо с возрастом чуть погрубело, из хрупкой улыбчивой девочки она превратилась в статную деву, мимолетные и глазу незаметные движения лица стали более точными, из них ушла вся неловкость. Но повадки голоса, пронзительный взгляд, особенности мимики, геометрия ее прекрасного лица, – все сохранило свой первозданный вид. В ее руках было раскрытое письмо, которое она тут же откинула, увидев меня. А я был уверен, что она настраивала свой терменвокс.

Жанетт встала, к ее глазам подступили слезы. Она быстро ринулась ко мне и крепко-крепко меня обняла, а я обнял ее.

– Бенуа! Мортекон всемогущий… сколько же лет я тебя ждала! – Жанетт не стала меня расцеловывать, а положила голову мне на плечо. Мы были почти одного с ней роста, я лишь самую-самую малость выше.

Я испытал нестерпимый огонь по всему своему естеству, когда вновь ощутил в своих руках мою любимую Жанетт, обтянутые рясой контуры ее вытянутого, стройного тела. Я прижал ее к себе так сильно, насколько мог. Сколько же ночей мне помогли скоротать мысли о ней, я даже и не сочту.

Но меня не покидало злостное чувство тревоги. Тревоги за то, что я видел в гостиной, тревоги за то, что мне придется сознаться в своем провальном паломничестве, и даже тревоги за то, что я сейчас вновь окажусь под мостом в Кадиллии. Мой дух попросту замер, и не был в состоянии сделать ни малейшего движения – даже простого вздоха. Я словно растворился, пропал из мира.

Мне сложно сказать, сколько мы простояли в обнимку, потому как чувство времени было для меня совершенно потеряно. К жизни меня вернул момент, когда Жанетт расслабила свои руки и одну ладонь положила мне на щеку.

– Бенуа… - она тяжело вздохнула. Тоже не могла говорить. – Бенуа, скажи мне, ты ведь больше не уйдешь?

Я попытался открыть рот, но не смог. Вместо этого лишь медленно помотал головой в стороны.

– Ну и замечательно, - Жанетт улыбнулась и легонько поцеловала меня в щеку, но ее глаза все-таки налились горечью. – Ты вернулся с триумфом?

И я вновь беззвучно помотал головой, опустив взгляд. По лицу Жанетт медленно растянулась обескураживающая улыбка.

– Ничего страшного. Помнишь, как настоятель говорил? В любом путешествии пункт назначения – это лишь маленький отрывок пути, ведь путь может закончится только там, откуда ты начал. – Жанетт выдавила из себя смешок, который мне действительно очень помог прийти в себя. Она отпустила меня и села на кресло перед терменвоксом, поправив волосы и протерев глаза.

– Жанетт, что с тобой происходило в мое отсутствие? – тихо спросил я, подойдя к ней ближе и попытавшись взять ее за руку. Сопротивления не было.

– Ах, да всего и не перечислить, - Жанетт поджала губы. – Первое время за мной стал присматривать Этьен, постоянно появлялся на моем пороге, а затем… - она развела руками. – Ты помнишь, он всегда стремился быть первым, как и ты, всегда стремился доказать свою отвагу и удаль. Вот и корил себя за то, что в паломничество ты решился отправиться первым. Спустя год после твоего отбытия он уехал на восток, умиротворять еретиков – там и погиб. Недавно совсем.

Меня пробила дрожь. Этьен! Мортекон, прости мои грешные помыслы, какую дрянь о тебе и Жанетт я успел придумать, пока шел сюда, а ты, оказывается, все это время был мертв! И, в какой-то мере, из-за меня… что ж, ты умер в бою за свои идеалы – достойнейшая смерть. Храни твою душу Великий Странник.

Я осенил себя крестным знаком.

– Мортекон всемогущий, пусть душа его останется жить в веках, - выдал я вслух.

– Реттунг, - коротко ответила Жанетт, повторяя священный жест.

Мы затихли, смотря в пол. Мы оба вспоминали подвиги сорвиголовы Этьена, моего лучшего друга детства, и я невольно пустил слезу. Жанетт с пониманием вытерла ее с моих глаз.

– Все это время, - продолжила она, - я посвятила себя терменвоксу. Мне не нужен был такой большой дом, часто я вовсе оставалась в кельях, здесь же мне хватало этой самой комнаты. Со мной какое-то время жила Элиза и ее муж, потом они оставляли мне своих детей, пока те еще были совсем малышами и нуждались в заботе. Да и по сей день ко мне время от времени кто-нибудь забегает, чтобы развеять скуку, и особенно радостно мы собирались, когда читали твои письма. А так, в целом… настоятель говорит, что я скоро смогу выступать в хоре на вечерних молитвах. Готовлюсь.

Ох, Жанетт, добрая же ты душа. Как же я мог о тебе плохо подумать? Все тут же встало на свои места, и меня вновь залил стыд. Я опустил голову.

Жанетт снова улыбнулась и встала со стула, потрепала мои волосы рукой.

– Бенуа, уже все хорошо. Чем бы ни закончился твой поход, ты дома, и тебе здесь рады. Будь спокоен.

В окно ударил луч света, озарив терменвокс и пыль в воздухе. Я взял Жанетт за обе руки, прижал к себе и горячо поцеловал в губы. И какое же чудодейственное воздействие поцелуй на меня оказал: вся тревога тут же испарилась, я вновь почувствовал себя в своей тарелке, в своем доме, в объятиях своей любимой жены. Отстранившись, мы посмотрели в глаза друг друга с искренней глупой улыбкой, я пропустил ее волосы меж пальцев и глубоко вздохнул.

Запах моей дорогой Жанетт, несравнимый ни с чем другим, контур ее тонких запястий в моих ладонях, почти никак не изменившаяся обстановка в комнате, теплота пробившегося сквозь окно света, — все это возродило и меня, и мою веру в то, что я вернулся в свою блаженную юность. Словно и не было никаких семи позорных лет, словно я и вовсе не уезжал с земель Ордена. Мне снова захотелось сворачивать горы, и весь наш мир, такой крохотный Драйберген, казался столь интересным, захватывающим и прекрасным, что сейчас я был готов перечитать все книги планеты, лишь бы узнать о нем как можно больше.

Как прелестна эта свежесть, чувство готовности покорить весь мир! Без всякого злого умысла, лишь искренняя вера в то, что тебе по силам совладать с чем угодно, с любой преградой, зашагнуть за любой предел, и вернуться оттуда если не с триумфом, то с ценными знаниями.

– Мне тяжело описать, как я рад оказаться здесь, на родине, рядом с тобой, - сказал я.

– И не стоит, - с той же улыбкой ответила Жанетт. – Давай я тебе что-нибудь вынесу поесть?

– Нет-нет! – я тут же ее остановил. – Не надо. Лучше… лучше сыграй мне что-нибудь.

Жанетт приподняла бровь в хитрой загадке и повернулась к своему терменвоксу. Она быстро включила его и, потратив несколько секунд на настройку, принялась играть.

Тонкие кисти моей любимой Жанетт слились в едином потоке с невидимыми потоками электромагнитных волн, источаемых антенной терменвокса. Весь наш дом наполнился чарующим жужжащим звуком, медленно превращавшимся в прекрасную мелодию. Мелодию, столь мне близкую – ту самую, в которой слились все эмоции, которые связаны с моим прошлым. У каждого найдется нечто подобное, что вызывает у него невероятный прилив чувств. Как же хорошо Жанетт меня знала, раз избрала именно ее! Я точно почувствовал, что рядом со мной сидит старина Этьен, и мы вскоре отправимся с ним в какое-нибудь наше юношеское приключение; неподалеку от нас стоял еще неиспорченный столичной жизнью Жан, вечный наш подельник, и все наши истории с упоением слушала веселая Элиза. Я словно попал в прошлое, в тот самый момент, когда в этой же комнате маленькая Жанетт много лет тому назад училась играть на терменвоксе, а мы собрались ее послушать, и вся жизнь у нас еще впереди.

Это была музыка моей души. Как жаль, что она длится жалких три минуты…