Музыка памяти

Новый дом Юльке сразу не понравился. При виде огромного муравейника с множеством крохотных окон и ящиков кондиционеров она тяжело вздохнула и, поудобнее подхватив свой аквариум, поплелась вслед за мамой в лифт. Еще более тоскливо стало, когда мама нажала кнопку с цифрой «3» и даже не успела посмотреться в зеркало, пока лифт поднимался. Хоть одна была бы польза от такого огромного дома: панорамные виды из комнаты, но мама наотрез отказалась от квартиры на двадцатом этаже, которую предлагали в этом же подъезде. Сказала, что на канатной дороге они и в Сочи покатаются.

Квартира была пуста. Коридор загромоздили ящики, коробки и коробочки, оставив только узкий проход между шкафом и зеркалом, на инопланетной пыли, покрывающей пол, можно было оставлять следы в истории. Мебель стояла, накрытая пленкой, как вековой паутиной, и даже пианино не забыли: оно угрожающе торчало напротив письменного стола. Юлька бросила на коробки свой рюкзак и поморщилась.

Из окна видок – тоскливее не придумаешь: спортзал с панорамными окнами в соседнем центре. На втором этаже – бургерная, а на первом спортзал. Иронично. Попробуй дойди до бургеров, если захочешь. На тренажере бодро крутила педали высокая красивая девушка в зеленом спортивном топе. Тоскливо посмотрев на свои острые торчащие колени и локти без малейшего намека на мышцы, Юлька вздохнула и, сдернув защитную пленку с кровати, повалилась на покрывало и закинула ноги на стену. Новенький матрас недовольно скрипнул.

Что могло сравниться с их маленькой и старенькой квартирой, доставшейся от бабушки, на самом краю города, но тем не менее – такой родной и знакомой до каждой черточки на обоях, до каждой трещинки на полу? Юлькины наскальные рисунки даже не стали истреблять: дед сделал рамочки, и четыре жуткие кляксы обрели подпись «Моя семья», а нечто рыжее и паукообразное торжественно нарекли Рексом. Рекс умер, когда Юльке было пять. Мама говорила, что он ушел на радугу и ему там хорошо, но она не верила и долго таскала с собой его любимую резиновую косточку.

Сразу за окнами панельной пятиэтажки простирался густой зеленый покров леса: там все жители района бегали, гуляли с детьми и собаками, отмечали праздники, назначали свидания. Юлька там пару раз прогуливала музыкальную школу. А теперь, чтобы доехать до этого леса, надо было долго-долго ехать на автобусе и потом еще минут пятнадцать идти пешком. А здесь… фитнес-центр, магазины, магазины, магазины, парковка, шумная трасса. Ни леса тебе, ни парка. Зато ненавистная музыкальная школа в два раза ближе. Взрослей, в общем.

Словно почувствовав настроение дочери, мама даже не забыла постучаться и тихонько вошла, когда ответа не последовало. Юлька валялась на кровати вверх ногами и кидала в стенку мячик от пинг-понга. На лице ее, веснушчатом, с некогда очаровательными ямочками на щеках, таком воздушном и солнечном, собрались мрачные тучи.

Мама села рядом и погладила ее по плечу. Юлька дернулась и сбросила ее руку.

– Юльчик, ты не расстраивайся, – робко сказала мама. – Здесь и район красивый, и квартира получше. У тебя теперь будет своя комната.

– Да не нужна мне комната, – обиженно засопела Юлька. – А район и там был ничего. С лесом.

– Здесь тоже есть парк.

– Угу. Аттракционов. Сдались мне эти карусели.

– До школы ближе. И до музыкальной тоже. Всего две остановки.

– Людмила меня и за двенадцать доставала.

Мама вздохнула и снова погладила острое торчащее плечо. Юлька больше не дергалась, но и колючки не убирала: конечно, понятно, что обратно они не переедут. Ту маленькую квартиру кому-то продали, там уже вовсю идет ремонт – Юлька видела, когда зашла за последними вещами, а новые хозяева сверлили розетки. Бабушки с дедом больше нет. Возвращаться некуда.

– Юльчик, ну чего ты хочешь? – совсем прониклась ее горем всегда строгая и неприступная мама. – Ну хочешь, мы Таню с Олесей в гости позовем? Вот сделаем уборку, купим шторы, напечем печенья, овсяного, как вы любите, и на выходных позовем. А хочешь, с ночевкой? Места у нас теперь хватит…

– Не-хо-чу, – проникновенно сказала Юлька. Мячик от пинг-понга снова стукнулся об стенку и отскочил ей в ладонь. Таня и Олеся, лучшие подружки со времен детского сада, остались в старом районе и никуда переезжать не собирались: многодетная семья Олеси плотно осела на одном месте, в хорошей, хотя и старенькой трешке, а Танины родители просто не хотели ничего менять. – Мам! Что они тут будут делать? Если даже я чувствую себя чужой!

– Так бывает, – растерянно проговорила мама. – Ты привыкнешь. И еще понравится.

– Сомневаюсь, – буркнула Юлька и швырнула мячик об стенку так, что тот отскочил слишком далеко и закатился под пианино. Вставать и выковыривать его оттуда было лень, и Юлька молча закрыла глаза. Больше всего хотелось сейчас проснуться на своем диванчике на кухне, где еле помещались ее отросшие за седьмой класс длинные ноги, учуять запах овсяного печенья, которое мама раньше пекла очень часто, прокрасться к столу, утащить парочку, еще мягких и горячих, и жевать под одеялом, пока вся семья не проснется и не прогонит ее собирать постель, чтобы все могли позавтракать. Потом – во двор, выгуливать младшую часть Олесиного семейства. Таня бы вынесла волейбольный мяч и гитару. А вечером – на неизменную двухчасовую пытку к Людмиле, за двенадцать остановок. За двенадцать остановок она успевала еще и прочесть параграф по географии и какой-нибудь биологии.

В тот день Юлька так и не вышла из комнаты. Вечером, перед сном, мама принесла ей тарелку с фруктами и хотела пожелать спокойной ночи, но она сделала вид, что спит, накрывшись одеялом с головой. На новом месте засыпать было ужасно непривычно: большая кровать-полуторка без мягкой, теплой спинки, в которую на диване так приятно было уткнуться лицом, слишком яркий свет от окон и цветных вывесок напротив, проникающий даже сквозь задернутые занавески, незнакомые силуэты вещей, шкафа, пианино на непривычном месте – в ту ночь Юлька спала плохо, ворочалась, листала соцсети и утром встала совершенно разбитая и настолько уставшая, что ворчать по поводу новой квартиры совсем не было сил.

Тем более, что на кухне, совсем как в детстве, умопомрачительно пахло свежеиспеченным овсяным печеньем и лежала записка от мамы: «Только не все сразу! :)»

Кто будет завтракать творогом, когда мамы дома нет? Юлька залила в себя столько кружек чая, сколько влезло, закусила мягким горячим печеньем, покормила многострадальную золотую рыбу и, захватив ноты, учебник и неизменную баночку колы из холодильника, отправилась исследовать новый путь до музыкальной школы.

С третьего этажа на лифте было спускаться стыдно. Вприпрыжку доскакав до второго лестничного пролета, она вдруг наткнулась на деревянные пандусы, исчерканные следами от велосипедных колес. Пандусы стояли только со второго этажа до подъезда, но велосипеда в общем коридоре не наблюдалось. Наверно, хозяева хранили его в тамбуре. Юлька мысленно сделала себе пометку, что с соседями надо познакомиться и подружиться, раз у них есть как минимум один велосипед, и побежала дальше.

– В этом году на осеннем конкурсе нас представят Варюша Долгополова и Юля Елисеева, – слащавым голосом объявила Людмила Павловна, когда ей позвонили из руководства школы и попросили участников. Юлька мысленно закатила глаза: опять Варька Долгополова будет с ней соперничать. Красивая, чопорная, отличница до зубовного скрежета, с длинной тяжелой русой косой, которая оттягивала ее хорошенькую головку назад, выпрямляя поистине королевскую осанку, и большими печальными зелеными глазами за толстыми стеклами очков. Варя, высокая, с прекрасной женственной фигурой и длинными, тонкими музыкальными пальцами, играла лучше всех если не в городе, то как минимум в их школе. Юлька всегда ей завидовала, и первыми местами на конкурсах они менялись: осенью Варя, весной Юлька. Потом, если постараться и поменьше погулять летом, то осенью опять Юлька, а весной – снова Варя.

Так и сейчас: они менялись даже временем занятий. Варя уже собирала ноты и ждала, пока Людмила Павловна напишет ей что-то в дневник, а Юлька примчалась за десять минут раньше положенного, боясь заблудиться, и влетела в кабинет специальности встрепанная, как с пожара. Варя миролюбиво улыбнулась, чуть наклонив голову. Юлька сделала вид, что ее не существует, буркнула невразумительное «здрасьте» и плюхнулась за инструмент. Людмила Павловна неодобрительно поджала губы. Исполнительную, аккуратную и сдержанную Варю она, конечно, жаловала чуть больше.

– Ну что, Юленька, ты разобрала Лунную сонату до конца? Давай для разминочки гамму ре-минор, все арпеджио, а потом отдельно партию правой и левой ручки.

Юленька, ручки, разминочка… Вот Варюша – да. А ее от таких уменьшительно-ласкательных даже передергивало. Поморщившись и понадеявшись, что Людмила ничего не заметила, Юлька быстро пробежалась пальцами по красивой певучей гамме, взяла арпеджио, даже не запутавшись в аппликатуре, и, переборов приступ лютой ненависти, распахнула ноты. С портрета наверху издевательски подмигивал Бетховен.

Мелодия никак не складывалась. Партия правой руки с горем пополам продвигалась, а левая совершенно отказывалась повиноваться, и, в который раз застревая на одном и том же аккорде, Юлька чувствовала острые иглы разочарованного взгляда Людмилы. В конце концов та сдвинула очки на нос и отвернулась к окну, скрестив руки на груди.

– Плохо, Елисеева, просто какой-то кошмар! Варя уже всю программу выучила, а мы с тобой никак в Лунной сонате не разберемся. Она ведь не самая сложная! Юля, к следующей неделе будь добра соединить руки. Конкурс уже на носу, давай хоть немного усилий приложим!

Дома Юлька заниматься, конечно же, не стала. Просто не хотелось больше ни видеть эти ноты, ни слышать эту Лунную сонату, ни вспоминать в очередной раз умненькую старательную Варю и Людмилу, которая перед каждым конкурсом гоняет их обеих так, что высыхают малейшие оставшиеся капли любви к музыке.

Постояла у окна, повертела в руках телефон. Хотелось написать Тане или Олесе, поболтать хотя бы через экран, но потом мелькнула мысль – им, наверно, не до нее. Лето между восьмым и девятым классом Таня наверняка тратит на подготовку к олимпиаде: она собиралась поступать в химбио, а потом – в медицинский, в детскую хирургию. А Олеся, наверное, с родителями и младшими братьями в походе: ее отец, горный гид, когда-то был награжден значком «Альпинист России», и с мамой они познакомились в лагере в Приэльбрусье. Столько времени прошло, а они все еще по горам ходят и водят с собой детей…

У Юльки никакого отца не было. Ни горного инструктора, как у Леси, ни стоматолога, как у Тани. Зато было проклятое пианино и вечно работающая мама, мануальный терапевт.

На следующее утро мама убежала на смену так рано, что не успела приготовить завтрак: только оставила на столе записку с просьбой сходить в магазин и пару купюр. Переводы на карточку она почему-то до сих пор не признавала, хотя после пандемии все давно перескочили на безнал, и Юлька по старинке, как Коля Герасимов, отправилась в магазин, только не с авоськой, а с рюкзаком.

На лестничной площадке что-то загремело. Она замерла, прислушалась. Мужской голос проворчал что-то невнятное, глухо застучал деревянный пандус. Обрадованная возможностью познакомиться с соседями – счастливыми обладателями велосипедов, – Юлька бегом пролетела лестницу и вдруг остановилась, словно налетев на невидимую преграду. Мужчина в красной клетчатой рубашке и брюках песочного цвета закрыл дверь ключом, отцепил с крючка пандус и стал осторожно спускаться по лестнице, одной рукой придерживаясь за низкие дополнительные перила, другой – вращая колеса инвалидной коляски.

Опомнившись, Юлька бросилась к нему:

– Вам помочь?

Он обернулся. Взглянув на седой затылок и неуклюжие движения, она ожидала увидеть старика, но ему на вид оказалось чуть больше сорока лет, быть может, сорок пять. Светлые голубые глаза смотрели с мягкостью и каким-то любопытством.

– Давай, если не трудно, – спокойно отозвался он. Юлька смутилась еще больше: почему-то ожидала, что он не захочет признавать собственную беспомощность и рассердится, прогонит ее, но он с удовольствием отпустил колеса и перила и откинулся на спинку, когда Юлька крепко взялась за ручки и стала осторожно, сантиметр за сантиметром спускать коляску по пандусу.

Впереди было еще две лестницы: на первый этаж и в подъезд. Коляска была тяжелой, и хотя толкать ее вниз было не так трудно, как тащить наверх, Юлька все равно запыхалась и даже немного устала. Мелькнула мысль: а ведь он проделывает такое каждый день и не ждет помощи.

– Меня Юля зовут, а вас? – она придержала дверь подъезда, пока он выкатывал коляску, и смутилась, когда он снова посмотрел на нее спокойными, ясными, молодыми голубыми глазами.

– Сергей Николаевич, – ответил он и, запустив руку в карман под ручкой коляски, вдруг протянул девочке пару шоколадных конфет. – Угощайся, Юля.

Она покраснела, но взяла: нехорошо отказываться, когда тебе предлагают от чистого сердца. Вот тебе и велосипед.

– Это вы на днях в тридцать вторую заехали? – поинтересовался Сергей Николаевич. Оказалось, что он выбрался погулять и решил добраться до магазина за компанию с новой знакомой. Обычно продукты ему доставляли, но даже сейчас он старался выбираться на улицу при возможности.

– Ага, – буркнула Юлька. Говорить о переезде не хотелось, но спрыгивать с темы было бы невежливо. Сергей Николаевич неожиданно улыбнулся.

– Так вот кто так чудесно играет! «Полька» Рахманинова у тебя очень хорошо получается. И вальс из фильма «Мой ласковый и нежный зверь». В молодости я его очень любил… А вот Лунная соната хромает, да?

– Ну что вы, – снова вспыхнула до кончиков ушей Юлька. – Я совсем пианино забросила. Последнее время что-то не хочется. Нет настроения. Лунная соната меня вообще бесит, мне Людмила сказала ее на конкурс выучить, а я в гробу ее видала…

– Людмилу или сонату? – усмехнулся сосед.

– Всех, – в сердцах Юлька пнула камушек. – Как вообще можно жить с таким именем? Людмиллла Паввлловна! Как будто слизняка проглотил. Брр!

– А у меня дома рояль стоит, пылится, – в голосе Сергея Николаевича вдруг почудились нотки печали, и он даже неслышно вздохнул. – Если захочешь порепетировать перед своим конкурсом, заходи, не стесняйся.

– Вы тоже играете? – удивилась Юлька.

–Я так… чуть-чуть. Сын раньше играл, – грустно ответил Сергей Николаевич.

– А сейчас?

Сосед тяжело вздохнул и не ответил. Юлька смущенно кашлянула, поняв, что спросила что-то не так.

Вечером, когда мама вернулась с работы, Юлька уже приплясывала на кухне. Еще на лестничной площадке сладко пахло шоколадным бисквитом, а в квартире подозрительно тянуло горелым. Принюхавшись, мама заглянула на кухню и увидела свою дочь, с ног до головы обсыпанную мукой, какао и корицей. Вся кухня была в муке и какао, а в духовке поднимался пышный шоколадный пирог.

– Юлечка! Моя ты радость, – растроганно воскликнула мама. – Ты иди, руки и нос вымой пока, а я бисквит сама достану. Какая ты у меня большая стала, совсем хозяюшка!

– Мам… Это не нам, – смущенно проговорила Юлька, вертя в руках миксер.

– А кому же?

– Я… в общем… У нас внизу сосед живет, Сергей Николаевич, и он… в общем… – нужное определение никак не хотело произноситься, да и задорная улыбка соседа, его молодые и добрые голубые глаза, вечно спокойное настроение и бодрый голос с легкой хрипотцой никак не вязались со словом «инвалид». – Он на коляске передвигается. Я ему сегодня помогала до магазина доехать. А еще у него есть рояль. И он… в общем… звал меня позаниматься на рояле, если мне захочется перед конкурсом… ну, это… И я подумала, что надо пирог.

– Юлечка, ты у меня умничка, – растроганно улыбнулась мама. – Тогда иди позанимайся, чтобы перед соседями не спотыкаться на своем любимом месте. А я пока гляну, что там с пирогом, хорошо, котик?

Юлька кивнула и ушла к себе, и из комнаты донеслись протяжные звуки неразобранной до конца Лунной сонаты. До конкурса оставалось две недели, а правая и левая руки никак не хотели соединяться…

Мама достала опавший бисквит из духовки. Когда пар перестал клубиться шоколадной дымкой, пирог резко осел, на ощупь оказался резиновым и непропеченным. Вздохнув и повязав фартук поверх платья, мама улыбнулась и под мучительные звуки Лунной сонаты, не похожей еще на себя, принялась заново замешивать тесто.

Утром Юлька обнаружила свой пирог на видном месте: пышный, мягкий, с румяной шоколадной корочкой. Мама посыпала его сахарной пудрой и оставила аккуратную записку: «Сергею Николаевичу – от Юли и Оксаны Елисеевых». Почерк у мамы был красивый, с изящными завитушками. А Юлька как в первом классе писала куриной лапой, так и в восьмом не сильно преуспела.

Сергей Николаевич открыл не сразу. Переступив порог, смущенная Юлька осторожно осматривалась: в квартире было просто, светло и уютно. В обеих комнатах стены были обклеены фотографиями, какими-то исчерканными картами и записками, на полках стояли книги и перед ними лежали красивые камни, минералы, но не такие, как продавались в знаменитой коллекции, а неограненные, затянутые черными, серыми слоями.

– Можно я посмотрю? – восторженно спросила Юлька, встав на носочки и потянувшись к большому красивому аметистому в ладонь величиной. Минерал наполовину прятался в серовато-белой кварцевой оболочке, и оттого его чистый фиолетовый блеск казался еще ярче, глубже. Сергей Николаевич кивнул.

– Это аметист из бурятского района Тунка. А там, рядом с ним – хороший такой горный хрусталь. Чистый, как зеркало. В черной базальтовой оболочке – голубой топаз. Тогда у меня руки не дошли его огранить, а сейчас вот, видишь, не могу…

Он развел руками и виновато улыбнулся. Вдоволь насмотревшись на камни, Юлька взглянула на карты и фотографии. С цветных и черно-белых кадров смотрели разные люди: молодые и зрелые, заросшие бородой и с ясными гладкими лицами, мужчины и женщины, в панамах, кепках, косынках, с какими-то изогнутыми молотками в руках, на лыжах, на траве, с рюкзаками и без, у костра, у палатки, на горной вершине с флагом… От фотографий веяло невероятной свободой, заразительной радостью.

– Это кто? – спросила Юлька, как завороженная, вглядываясь в молодые и счастливые лица.

– Друзья мои и коллеги, – улыбнулся Сергей Николаевич. – А вот это фото, на которое ты смотришь – это три года назад, на Памире. Трудная была экспедиция.

– А почему черно-белое?

– Потому что пошли шесть человек, а вернулись трое, – Сергей Николаевич опустил взгляд и потер морщинку на лбу. – Я геолог. И горы были всей моей жизнью. Раньше был разведчиком, ходил в экспедиции, а сейчас вот… не могу. Чтобы совсем не бросать, картографией занялся. Наверно, ты хочешь спросить, что случилось…

Юлька прикусила губу. Конечно, ей хотелось, но спрашивать было невежливо, а квартира дышала такой уютной и увлекательной жизнью. Все эти фотографии, собственноручно найденные драгоценные камни, исписанные карты экспедиций и районов, гитара на стене, брошенный в угол туристический рюкзак – все кричало о другой жизни, не похожей на эту, ограниченной деревянным пандусом и двумя колесами.

– Авария, – добавил Сергей Николаевич негромко. – Я был за рулем, и на перекрестке в нас влетела другая машина. Вот уже третий год я не хожу. Ни в походы… никуда.

– Как жаль, – прошептала Юлька.

– Так бывает. Что прежняя жизнь остается в прошлом. Все, что нам было дорого, все, что мы ценили, любили, без чего и без кого не мыслили всего мира, вдруг оказывается таким чужим и далеким. Но ты по-прежнему живешь. И жить как-то надо. Трудно, больно, по-другому. Но все-таки жить.

Он снова невесело вздохнул, но, заметив смятение и испуг соседки, тут же натянуто улыбнулся и легонько хлопнул по ручкам коляски. А Юлька вдруг почувствовала, как у нее защипало в носу, и вовсе не от того, что хотелось чихнуть. Просто так неловко вдруг стало смотреть на фотографии, хранящие память этого большого и сильного человека, которого не согнули ветры и метели, не сломили трудные походы и не сломала гибель товарищей, а какой-то несчастный случай, в котором его вины не было, перечеркнул жизнь черным крестом. И она вдруг устыдилась собственных недавних слез из-за переезда, грубости с мамой, даже того, что она забросила пианино и географию, которую так любила. Ведь жизнь продолжается. Другая, новая, но не менее интересная. И Таня, и Олеся не ушли из ее жизни совсем, они живы и здоровы, просто теперь живут не так близко. И школа от нее никуда не денется. И прогулки, и лес на краю города. Ведь она жива и здорова, и просто стыдно так жалеть себя, когда на самом-то деле все хорошо.

– Да, чего это мы о грустном… Как там пел Высоцкий? Спасибо, что живой. Ставь, Юленька, чайник. Спасибо большое за пирог. Рояль у меня в зале…

Пирог оказался невероятно вкусным, и Юлька была страшно горда собой, подкладывая соседу кусочки побольше и глядя, как он ест с аппетитом, запивая травяным чаем. Они смотрели фотографии из его походных альбомов, играли в слова, а потом Юлька помыла посуду и помчалась за рояль. Коляска Сергея Николаевича поскрипывала позади. Он взял на колени ноутбук, разложил на маленьком откидном столике геологическую карту.

– Играй, Юленька, занимайся. А я поработаю и послушаю.

– А я вам не мешаю?

– Нет, нисколечко. Мой сын тоже частенько играл, когда я работал. Музыка – это прекрасно, Юленька, это тоже жизнь, другая, особенная. И мешать она не может.

Смущенно улыбнувшись, она села и заиграла. Лунная соната за роялем звучала совсем по-другому: полным, красивым, переливчатым звуком. Пальцы сами бегали по клавиатуре, запомнив, какой и где должен нажимать черные и белые клавиши, и пьеса вдруг стала не просто набором нот, а красивой мелодией, бегущей куда-то вдаль. И хотя она по-прежнему споткнулась на середине, ошибка показалась даже не очень заметной на фоне красивого полотна музыки.

Только шорох упавшей карты заставил Юльку очнуться, когда она доиграла и замерла, слушая, как последние ноты, звеня, рассыпаются под потолком. Опомнившись, она кинулась к коляске, помогла геологу поднять карту, но он осторожно отстранил ее руку. Сосед смотрел куда-то в сторону, часто моргая. Думая, что Юлька не видит, вытер слезы в уголках глаз и поднял светлый, необыкновенно пронзительный взгляд.

– Погоди, Юленька. Положи карту на столик. Я тебе еще кое-что хочу показать.

С этими словами он подъехал к роялю, крутя колеса медленно и так тяжело, словно они не поддавались, словно сама коляска не хотела оказываться рядом с роялем. Крепкие, сильные пальцы геолога неожиданно нежно и бережно пробежались по минорной гамме сверху вниз, мягким прикосновением вырвали в тишину квартиры россыпь печальных и гулких нот нижней октавы. Геолог закрыл глаза и, немного помедлив, вдруг заиграл.

Он играл «Осенний вальс» Шопена, играл, то наклоняясь к роялю, то слегка запрокидывая голову на нежных переливчатых переходах, и даже не смотрел на аппликатуру. Его смуглые и жесткие пальцы, темные от навсегда оставшегося горного загара, вынимали из рояля такую звонкую и пронзительную музыку, что казалось – играет не человек, а ноты сами льются, бегут прочь, разливаясь по комнате, наполняя ее музыкой дождя, ветра, севера, города, спешащих машин и пешеходов, горным осенним закатом, серым от дождя и тумана, первым хрустящим снегом, последним отцветающим крокусом, бесконечными нитями дождя, звонким золотом рассвета.

Разве умеют так играть суровые мужчины, рукам которых привычнее ледоруб, кирка и лопата? Юлька вытерла мокрые дорожки на щеках.

Музыка смолкла. Сергей Николаевич откинулся на спинку коляски и посмотрел на девочку. В его светлых голубых глазах тоже стояли слезы, но он тут же улыбнулся и рассеянно опустил руки на колени.

– Это Шопен…

– Я узнала. Вы… потрясающе играете, – прошептала Юлька. Голос показался отчего-то хриплым, будто не своим, и она сглотнула комок в горле.

– Саня очень любил эту пьесу.

– Саня…

– Мой сын, – с теплотой и грустью сказал Сергей Николаевич. Коляска неуклюже развернулась и откатилась к столу. Она снова уткнулся в экран ноутбука и увлекся картой, тихонько защелкала клавиатура. А Юлька, вновь сев за рояль, решительно захлопнула Бетховена и скачала на телефон ноты Шопена.

– Музыка лечит, Юленька, музыка спасает, ведет за собой, как маяк в темноте, как фонарик в палатке для тех, кто заблудился в тумане, – говорил геолог, слушая, как соседка мучительно ковыряет ноты своей сонаты. – Музыка – это те чувства, которые словами не выразить. Она из души идет, от самого сердца. И только когда ты ее почувствуешь, только когда сама захочешь, чтобы она жила, дышала и звучала для кого-то – тогда она и зазвучит так, как надо.

Лето промелькнуло, как одно мгновение. Лунную сонату Юлька выучила со скрипом, стараясь не разочаровывать Сергея Николаевича и маму – к восхищению Людмилы она теперь была равнодушна и все сравнения с гениальной Варей пропускала мимо ушей. Домашнее пианино уже не казалось таким интересным: с одобрения мамы и разрешения соседа она теперь занималась у него, к тому же, он не раз говорил, что она не мешает, а только радует его своими успехами.

Мама стала возвращаться со смен пораньше, и в гости к соседу со второго этажа они нередко заглядывали вместе. Мама совершенствовалась в искусстве выпечки и научила Юльку печь превосходные шоколадные кексы, ванильные бисквиты и блинчики с начинкой, а сама неожиданно смущалась, когда Сергей Николаевич сам подливал ей чай или просил передать что-нибудь со стола или с высокой полки. В уголках его голубых глаз поселились добрые и светлые лучики морщинок. А мама снова стала завивать свои длинные и красивые шоколадные волосы.

Юлька играла на рояле, представляя себя на большой сцене. Сергей Николаевич и мама слушали ее с удовольствием, и если мама в музыке разбиралась не очень хорошо, то геолог подсказывал: здесь мягче, там легче, в конце педаль подержать подольше, здесь легато, тут реприза. Только одно произведение Юлька при нем играть стеснялась и разбирала его тихонько только у себя в комнате и дома, пока никто не слышал.

Когда получалось ее самое любимое место с долгой и пронзительной переливчатой трелью, она особенно радовалась и от этой светлой, заполняющей все ее существо радости играла еще тише, чтобы никто не услышал раньше времени. Впервые после долгой апатии ей хотелось играть, хотелось слушать и себя, и других, стараться, чтобы получалось. Пальцы оживали, ноты бежали сами собой, и даже если куда-то закрадывалась ошибка, она не останавливалась и не сбивалась, думая только о том, что дело не в ошибках, не в том, идеально она сыграла или нет, а в том, что она думает, когда перебирает ноты, что чувствует.

И после работы, учебы и музыки, долгими закатными вечерами, геолог показывал многочисленные фотографии. Неприступные Фанские горы на Памире, сверкающий снегами и вершинами Тянь-Шань, изумрудное море тайги в Бурятии и на Восточном Саяне, пронзительная синева неба в Северной Осетии и Дагестане, широкие, мощные реки Алтая, бескрайний Байкал – и, конечно, люди, серьезные, счастливые, задумчивые, занятые делом и отдыхающие у костра, поющие под гитару и весело машущие с байдарок, закидывающие на спину тяжелый рюкзак и просто идущие вперед, не глядя в объектив. Сергей Николаевич тоже был на снимках, был и его сын – веселый светлоглазый паренек без возраста, с такими же задорными ямочками на щеках, как у Юльки, с рюкзаком, ледорубом и прикрученной сзади гитарой.

А потом мама уговорила соседа с ней позаниматься. И хотя обычно она работала с детьми, изучить проблему взрослого человека ей было уже не так трудно. Она носила ему резинки, эспандеры и колючие мячики для чувствительности, ставила компрессы и делала уколы, терпеливо заставляла его шевелить пальцами, а потом и ногами, пускай даже мысленно, помогала делать упражнения. Он ворчал и отнекивался, но не хотел обижать красивую соседку с доброй улыбкой и поразительным терпением, хотя потом, когда дверь за Оксаной и Юлькой закрывалась, в очередной раз махал рукой и вздыхал, совсем по-стариковски… и снова тянулся к колючему мячику.

Отшумели теплые сухие ветры сентября, облетели золотые и багряные листья, обнажив тяжелое свинцовое небо, и настоящая осень, накрыв город туманами, пролилась бесконечным серым дождем. Намного раньше теперь зажигались окна и вспыхивали на мокром асфальте желтые глаза фар и фонарей. Гулять Юлька совсем перестала: вместе с осенью вернулась и школа, но грустно ей не было. Стали чаще встречи с Таней и Олесей: подружки тоже выросли, Таня выиграла городскую олимпиаду по химии и готовилась на область, Олеся в августе с отцом поднялась на Эльбрус и тоже загорелась его делом, стала готовиться к ОГЭ и олимпиаде по ОБЖ, чтобы поступить в Москву. Девятый класс закружил золотым вихрем юности.

Но и рояль Юлька не бросала. И, когда на областном конкурсе Людмила Павловна объявила выступление Вари Долгополовой, она крепко закусила губу и закрыла глаза. Ей было все равно, как сыграет Варя. Она думала только о том, что сама должна сыграть хорошо. Может быть, и не лучше всех, может, даже не лучше соперницы, которая учила свою программу раньше, дольше, усерднее. Музыка была не средством, а целью, и впервые в жизни победа Юльке была не важна – она просто хотела сыграть.

Варе аплодировали бурно и долго. Только через несколько минут Людмила Павловна вновь вышла на сцену и, с дежурной улыбкой окинув взглядом притихший зал, объявила:

– И заключительный номер нашей конкурсной программы – Лунная соната немецкого композитора Людвига ван Бетховена. Исполняет ученица восьмого класса музыкальной школы, Юлия Елисеева.

Зрители сдержанно похлопали. Поднявшись на сцену и кивнув в полутемный зал, Юлька подошла к педагогу и шепотом спросила:

– Людмила Павловна, а можно я другое произведение сыграю?

Учительница взглянула на нее с таким изумлением, будто Юлька вышла на сцену в шортах и пляжных сланцах. Впрочем, возможно, это было бы даже не столь непростительным поступком, но, чтобы не показывать всей публике свое недоумение, она растерянно протянула девочке микрофон.

– Сама тогда объявляй…

Юлька схватила микрофон, стиснула его горячими и взмокшими от волнения руками. В зале свет был приглушен, но среди зрителей она хорошо видела два отличительных знака: коляску и кремовое платье.

– Я очень благодарна Людмиле Павловне за то, что она готовила меня к конкурсу, – несмело произнесла Юлька. Голос задрожал, колени сделались ватными, но она сдержалась и улыбнулась. – Однако прошлое лето и эта осень научили меня очень многому. Тому, что не расскажут ни в школе, ни на специальности. Я понимаю, что с новым и сырым произведением, скорее всего, не выиграю конкурс, но грамота мне не нужна. Я хочу выступить для мамы и… моего очень хорошего друга, Сергея Николаевича Стрельцова. И, в общем… «Осенний вальс». Фредерик Шопен.

Юлька прошла за рояль, медленно и плавно положила руки на клавиши. Закрыла глаза. Перед внутренним взглядом вдруг встала теплая и уютная квартира на втором этаже. Фотографии из походов и экспедиций, горные вершины, аметисты, топазы, лазурит, хрусталь. Гитара на стене и теплые квадраты солнца на полу. Золотые листья клена, что пролетали, кружась, мимо окон, аромат шоколадного пирога и травяного чая с чабрецом, капли осеннего дождя на стеклах, мамина веселая улыбка и звонкий смех, которого она не слышала очень давно, светлые глаза геолога с добрыми лучиками морщинок, ранняя седина на висках, крепкие загорелые руки. Старенький, но такой знакомый и уже ставший почти родным белый рояль в его большой гостиной. Все истории, рассказанные, услышанные, прожитые, невыплаканные слезы, неразделенная боль. Ушедшее безвозвратно прошлое, неведомое будущее, скрытое пеленой тумана. Свобода и ветер горных вершин, неуклюжие, неловкие колеса инвалидной коляски. Бесконечные просторы Байкала, голубое небо, дождь, хрупкие первые снежинки…

Последние ноты второй октавы, звеня и дрожа, улетели ввысь и растворились в хрупкой тишине большого притихшего зала. А потом грянул гром, и Юлька на мгновение зажмурилась, не сразу догадавшись, что это гремят аплодисменты – аплодисменты для нее.

– Браво! – закричал кто-то из глубины зала.

Подбежав к краю сцены, Юлька увидела, как Сергей Николаевич аплодирует ей стоя, а мама, смеясь со слезами на глазах, поддерживает его под локоть.