Музыка Сфер

Парковая аллея пустовала. Юноша грубо опустился на скамейку, всё ещё чувствуя, как горят щёки от злости. Он только что накричал на старушку-библиотекаря, которая медленно искала в системе его заказ, и обвинил её в бесполезности. Теперь он смотрел вниз, сжимая кулаки.

— Совсем руки не из того места растут, — проворчал он в пространство.

Тень легла на гравий перед ним. Рядом, с тихим скрипом скамейки, присел пожилой человек в простом и немного старомодном плаще. Его лицо было изрезано морщинами, а глаза казались невероятно усталыми, будто видели слишком много рассветов.

— Руки? — тихо спросил старик.

— Что? — вздрогнул юноша, не ожидая, что старик заговорит.

— Руки, что сорок лет расставляли книги по полкам и вытирали пыль с чужих мыслей... они могут дрожать. А глаза, что за эти годы прочли миллионы страниц, могут искать одну нужную строку чуть дольше. Ты видел её пять минут. Услышал один случайный аккорд. А всю мелодию её жизни?

Юноша нахмурился, но уже без прежней злобы, скорее с вызовом:

— Какая разница?!! Работа такая — быть быстрой.

— Разница, — сказал старик, — в том, чтобы не путать ноту с мелодией. Один фальшивый звук — ещё не вся песня. Один поступок — ещё не весь человек. Ты когда-нибудь задумывался, что чувствовал тот фарисей, что первым поднял камень обвинения и привёл женщину на суд? Для толпы он — ревнитель закона. А для него самого? Может, он сам так боялся разоблачения, что ярость к чужому греху была его единственной защитой? Мы не знаем. Мы судим по одному жесту, вырванному из целой симфонии жизни.

Он пристально посмотрел на юношу.

— На свете есть только один верный инструмент, чтобы измерить чужую боль.

— И что же это за инструмент? — спросил юноша, и в его голосе начал пробиваться искренний интерес.

— Инструмент этот — простой вопрос: «Почему?»… «Почему он поступил именно так?»… Вдруг за медлительностью — не глупость, а борьба с забывчивостью, которая пришла с возрастом? Вдруг чья-то резкость — не наглость, а отчаяние того, кто стоит на краю и уже не знает, как просить о помощи? Это можно понять только через проживание. А что, если бы это твоё утро началось так? Если бы ты, открыв глаза, понял, что мир за ночь стал другим? — сказал старик, глядя куда-то мимо юноши. — Буквы расплываются, руки плохо слушаются, а любая простая задача — как подъём в гору. И медлительность — ежедневная победа над собой?

— Я как-то не подумал… — смутился юноша.

— Одно мгновенье и… — он бодро щёлкнул пальцами, вскинув руку, — и ты уже на её месте. Утром ты поднимаешься с кровати десять минут и умываешься сорок. А потом у тебя ломит поясницу, и, придя на работу, ты вспоминаешь, что забыл очки дома. А запасные, которые всегда лежат на работе, — старые, и в них ты уже почти ничего не видишь. Да и денег купить новые нет. Ты же библиотекарь, а не олигарх.

Так ты совершаешь путешествие в мир другого человека. Не наблюдаешь со стороны, а окунаешься в его мир. Вот ты — учёный в обсерватории, который десять лет ждёт сигнала из пустоты. А теперь ты — мать в осаждённом городе, делящая последнюю хлебную корку на троих. Ты — даже тот, кто совершил непоправимое и чувствуешь, как камень ошибки растёт у тебя в груди, пока не раздавит всё… Ты не обязан их прощать. Но ты начинаешь видеть их глазами.

Юноша слушал, и даже парк вокруг будто затих.

— После такого путешествия в мир другого человека, — голос старика звучал ровно и глубоко, — часть этого мира остаётся в тебе. Ты возвращаешься в свою жизнь, но теперь смотришь на неё иначе. Сосед, который месяц не здоровался, — может, он не спесив, а совсем потерял слух, но никому об этом не говорит? Коллега, который сорвал срок, — может, у него беспокойный ребёнок, который плачет по ночам? Это путешествие в мир других людей не делает нас ими. Оно делает нас снисходительными и вместительными. Оно строит в душе дополнительные комнаты, где могут поселиться чужие судьбы. После этого ты смотришь на мир уже не из одной узкой щели, а с высоты, на которую подняли тебя все эти прожитые жизни. И тогда начинаешь понимать, что каждое живое существо — это отдельная, фантастической красоты сфера. И из каждой звучит своя, ни на что не похожая мелодия жизни. И только тебе решать — заглушить её своим криком, или попытаться услышать.

Старик опёрся на колено и с трудом поднялся. Его движение было неспешным, будто каждому суставу нужно было дать разрешение на движение.

Юноша вскочил вслед за ним. Гнев его давно растаял, сменившись глубоким волнением, будто ему только что показали потайную дверь в огромный, незнакомый мир. В его глазах бушевало что-то новое — осознание, благодарность и лёгкий стыд.

— Спасибо вам, — сказал он горячо. — Спасибо… Извините… Я даже не знаю, как вас зовут.

Пожилой человек обернулся. В его усталых глазах мелькнула бездонная грусть и тихое признание. Он смотрел сквозь юношу, сквозь парк, сквозь эпоху, в саму ткань истории.

— Агасфер, — тихо сказал он.

И медленно зашагал по аллее, растворяясь в сумерках, одинокий и бесконечно уставший, неся на своих плечах бремя бесконечных дорог и бесчисленных чужих жизней.