Музыка ветра

Странная сказка о людских чувствах

Есть два способа прожить жизнь:

или так, будто чудес не бывает,

или так, будто вся жизнь — чудо.

«Мир, каким я его вижу»

А.Эйнштейн

Иногда случается так, что человек решает жить без сердца. В этом нет ничего необычного: бессердечным жизнь кажется проще и стабильнее. Может даже почудиться, ненароком, что отказаться от собственных чувств – разумно и правильно. Однажды кто-то на земле, в очередной раз, всерьёз и без сожалений отказался от своего сердца, заменив его серым камнем, льдинкой или кусочком мохнатого мха… Вот тогда-то оно и отправилось в волшебный лес: плюхнулось неуклюже на опавшие листья, да застучало почти неслышно.

Попалось оно на глаза двум ночным охотницам: лисице и сове. Последняя была проворнее и схватила ещё трепещущую добычу первой.

– Повезло тебе, соседка, – сказала лисица и шмыгнула в кусты.

Все звери знали: стоит съесть подобную находку незамедлительно. Тогда любой хищник станет хитрее, коварнее и удачливее.

Однако, сова не стала спешить. Возможно, дело было в том, что той ночью ей уже довелось плотно отужинать. Будь это не так голод не оставил бы времени на раздумья, заставив броситься на лакомство тут же. Может, было ещё что-то, что куда сложнее объяснить. Так или иначе, усевшись на ветку высокого бука, она принялась разглядывать диковинку.

Людей ей видеть никогда не доводилось, но много сова о них слышала: сказки, легенды, байки и песни жителей леса не редко описывали невероятные встречи с человеком. Птица была ещё молода. Ежедневные заботы, да размеренный порядок жизни не успели заглушить в ней любопытство. Люди – создания странные, в этом совпадали все истории о них. В двуногих не было той природной гармонии, которая жила в животных и растениях. Им не хватает заведённых издревле правил, чтобы жить легко. Люди не доверяли ни чутью, ни интуиции, часто не верили в волшебство, даже если оно маячило прямо перед их носом. В то же время, их род ставил себя выше прочих, хотя мудростью особой и не отличался.

Главное: человек умел, по легенде, чувствовать так, как никто. Да к тому же – всё и одновременно. В нём мог разом уживаться и страх, и любовь, и счастье, и печаль… Так говорили, но верно ли?

Сова так и не смогла никогда узнать, что за странная такая сила внушила ей безумную идею проверить правдивость легенд! Не лучше ли было, право, и впрямь трофей съесть на месте, получив свою заслуженную удачу на охоте?

Птица сделала совсем иное: раздвинула оперенье на своей округлой груди и поместила сердце в самый её центр. А оно, полное волшебства и желания жить, пустило там корни и скрылось внутри маленького тельца непредназначенного для него. Случилось это так стремительно, с такой яростью человеческое сердце вцепилось в свою нечаянную спасительницу, что даже времени передумать не осталось.

О содеянном пернатая пожалела сразу же, да очень сильно. Но отныне странная находка не собиралась покидать занятого места, а корни росли, росли, росли… Это было очень больно. Настольно, что птица не удержалась на ветке и упала в низкий подлесок, корчась, жалобно ухая. Прочие хищники лишь завидев её убегали прочь, боясь подхватить невиданную заразу, так мучавшую их соседку. Никто не видел, что сотворила сова, никто не знал, что виновата не болезнь, а нечто совсем иное.

Внутри всё горело и плавилось, остывало до жгучего мороза и вновь горело. Сердце меняло своё новое пристанище по своему разумению. Птица была уверена: ещё минута этой пытки –земной путь её окончится. Но минута эта всё длилась, и длилась.

Две ночи сова мучалась от последствий своей ошибки. Не нашлось у неё даже сил спрятаться от жгучего дневного света, когда сумерки сменялись ослепляющей зарёй… На третью ночь всё прекратилось.

Тогда птица осторожно открыла глаза и не поверила им. Знакомый с рождения пейзаж, залитая лунным светом поляна, дрожащие капли росы и багрянец спелой рябины – всё было новым, ярким, завораживающим. Хищница, которая до этого не знала ничего, кроме голода, азарта охоты и радости полного желудка, вдруг, обрела что-то ещё… Кажется, ей даже было знакомо это, очень смутно, ещё с тех времён, когда она была птенцом. Может, ей чудилось, что она уже ощущала нечто подобное в тот миг, когда мать возвращалась в гнездо? Это было так давно, что уже не скажешь с уверенностью: было ли.

На ветке дерева было куда приятнее, чем на земле. Она долго чистила перья, подставляла крылья лунному свету и глядела вокруг. Наверное, она бы ещё полюбовалась новизной привычного мира, вслушиваясь в новый ритм, бьющийся теперь в груди, но в голову пришла мысль: а не взлететь ли над кронами деревьев? Не посмотреть ли, что изменилось ещё? Птица и раньше была любопытной, но теперь просто отмахнуться от желания что-то узнать было и вовсе невозможно. Она полетела.

Открывшаяся картина была удивительна! Как можно было раньше не видеть, как затейливо подмигивают ей яркие звёзды, казавшиеся бессмысленными белыми точками? Кроны деревьев ясная ночь окрасила в сотни оттенков серебра. Прежде это ничуть её не волновало: лишь писк мышей, да дела других животных имели смысл.

Сова была голодна. Новое её сердце ничуть не сделало это чувство приятнее. Время для охоты настало. Быстро её чуткое ухо уловило писк мыши, пирующей в корнях бука. Но когда когти её схватили крохотное, полное жизни тельце, когда ухо её уловило не только полный ужаса крик, но колотящееся в предчувствии смертного часа крохотное сердечко, что-то внутри самой птицы жалобно заныло, а после – воспротивилось жестокости, которой должен быть принесён в жертву её крошечный обед.

Как-то сами собой разжались когти, лишь бы унять это страшное ощущение.

Сова не знала таких слов, как сочувствие, совесть, вина, но помнило их её новое сердце, столь чуткое, что стало невыносимой ношей для бывшего владельца. Умелая охотница растерянно смотрела, как убегает её несостоявшаяся добыча, а в ней самой страх разгорался так неистово, как раньше не бывало.

Она провела остаток ночи в ветвях того самого дерева, у которого нашла злополучную мышь. В голове была пустота. Новые эмоции заполнили крохотное тельце до самого края, не оставив места даже для крохотной мысли. Наступил день. Птица забилась в щель меж сдвоенными ветками, но не смогла уснуть. Ей очень хотелось есть, но стоило лишь помыслить об охоте, становилось тошно. Будто неведомая болезнь поразила её когти, клюв и желудок. Раньше воспоминания о свежей плоти, о тепле ещё текучей и алой крови, лишь вызывали сладостное предвкушение или удовлетворённость. Но теперь…

Сова не могла это описать точно. Схожие чувства вызывал в ней запах гниющей падали: ей было мерзко.

Следующей ночью она вновь попыталась охотиться. Лёгкие крылья и тонких слух не подводили её, но и эта попытка обернулась тем же, что и предыдущая. Мысль о голодной смерти посетила птицу, но даже она не смогла помочь ей свыкнуться с необходимостью убийства. Её сердце, слишком большое и могущественное, было сильнее её инстинкта.

Сова отныне не была хищницей, но тело её не перестало нуждаться в пище. Голод отнимал силы. Уже к полуночи птица вновь не могла взлететь на ветку дерева. Тогда села она прямо на кучу сухой палой листвы и поняла: здесь ей суждено и остаться.

Ей больше не было страшно. Лишь печаль тлела внутри, как угли догорающей осины. Кто она теперь? Не птица, нет, не с её невозможностью охотиться, не с её непонятными чувствами, победившими инстинкты. Не такой её природа задумала. Теперь, когда она из праздного любопытства с ней поспорила, нет сове, видимо, места: ни в лесу, ни, вообще, на Земле.

Она ошиблась. Вынуть бы из груди это глупое, чуткое и брезгливое сердце, разорвать бы его на мелкие клочки острым клювом. Но оно на диво крепко вросло в её плоть, и не поймёшь, где кончается одно и начинается другое.

Скоро всё закончится, так что сокрушаться-то на пустом месте? Ждать-то недолго осталось, она это очень хорошо понимала.

Почему в этот скорбный миг, вдруг, стала подмечать малозначительное? Как же сладко было чувствовать, как лёгкие наполняет вдох, как приятно пахла прелая листва, как сверкал бочок желудя на веточке, упавшей подле... Сова приблизилась к ней, укрыла крыльями, решив: пусть, раз уж смерти ей не миновать, её изуродованное тело послужит доброму делу. Она напитает заключённую в желуде жизнь. Пусть звери и птицы дальше обходят её стороной, боясь заразиться, зато из праха её проклюнется росток, вырастет большое дерево, которое простоит в этом месте дольше тысячи совиных жизней! Как ни странно, мысль эта утешала. Думала ли она раньше о том, что будет с миром, когда не станет в нём её самой? Нет. Это тоже виновато глупое сердце!

Близился рассвет. Стоило первому лучу солнца коснуться совиных перьев, что-то произошло. Тепло ласковой улиткой проползло по совиному крылу и накрыло птицу целиком. Когда свет достиг её глаз, он не ослеплял: просто теперь всё окрасилось в новые оттенки, куда ярче ночных теней. Самым странным было то, что свет исходил не только от солнца над верхушками деревьев, но и от крохотной дубовой веточки, ночевавшей под ей крыльями, как птенец.

Особенно ярко сиял желудь, было в его мерцании что-то необъяснимо живое! Стоило сове лишь убрать крылья, чтобы рассмотреть его лучше, веточка поднялась в воздух, напоминая огромного августовского светляка.

Как именно птице удалось понять, что желудь куда-то её зовёт? Как поняла, что мелодичный звон его голоса был настоящим, не померещился от голода и усталости? Где нашлись силы, чтобы раскрыть крылья и лететь?

Она не знала ответов. Только чистое ликование поднялось в её груди: происходило нечто действительно хорошее! Сомнений не было! Птица летела за волшебным желудем, позабыв о голоде и усталости. Путь их вёл в глубокую чащу, где ей раньше не доводилось бывать.

Когда-то все леса на Земле были волшебными… Тогда и люди были мудрее, а чудеса никого не удивляли: все знали, что это лишь ещё одна часть мира. Разве не является чудом, выросший из крохотного семечка раскидистый клён? Потом в лесах зазвучал стук топоров, а люди стали подвергать сомнению всё, что их окружало. В былые времена, у каждой чащи была душа, заключённая в большое дерево в самой её середине. Сейчас, подобных лесов очень мало осталось, но сова жила именно в таком. Случись ей родиться где-то ещё, была бы она самой обычной. Не было бы ни странной находки, ни встречи с волшебным желудем. Скорее всего, даже звери и птицы, жившие рядом, потеряли бы способность рассказывать друг другу легенды и петь песни. Жила бы тогда сова одним предчувствием добычи…

Огонёк вёл её туда, куда сама она бы войти не осмелилась без веской причины. Вот и конец пути стал виден: маленькое озеро, а в середине – островок. На нём – большое дерево! Ствол его был столь широк, что сова не могла даже предположить сколько времени оно наращивало такие бока!

Это был дуб? Не совсем. Чем ближе сова была к сердцу леса, тем очевиднее было то, что дерево это совсем непростое… Вот уже под крыльями водная гладь. Вода прозрачная, как в весеннем ручье, над каменистым дном снуют разноцветные рыбки. Наконец, огонёк остановился у одной из ветвей, вновь превратился в веточку с желудем и парой листьев, да прирос на место, будто никогда не падал, не становился светляком. Сова тоже села на ветку и ощутила то, что раньше ей было неведомо: она была дома.

Душа леса не была ни дубом, ни каштаном, ни лещиной, но ими всеми одновременно. На каждой ветви росли плоды и листья всех трёх растений. К тому же, они обладали свойствами уж совсем необычными. Потому, сова могла питаться каштанами и орехами, поселившись здесь. Но это было не всё. С каждым съеденным плодом всё больше человеческое сердце и птица понимали друг друга. Менялась пернатая и внешне: пух её теперь серебрился, точно лунный свет запутался в нём, а глаза стали золотыми и больше не боялись света дня, но и не потеряли способности видеть ночью.

Древнее дерево охотно делилось с совой знаниями. Устроившись в его ветвях, она видела сны о том времени, когда все леса были волшебными, когда люди ещё помнили их уклад и жили под зелёными сводами. Ей виделось не только прошлое, но и настоящее, а, порой, грядущее.

Однажды, она обнаружила, что понимает язык ветров и земли. Вскоре, весь лесной народ, от могучего медведя до самой крошечной феи, приходил к ней за советом. Ибо по праву она считалась самой мудрой из волшебных созданий. Кто знает: может, однажды, и кто-то из людей предстанет пред ней в поисках полного истины слова?

Такова история совы с человеческим сердцем. Птицы, сумевшей остаться частью дикого мира, но познавшей всю силу настоящих людских чувств.

Конец