Музыкальная Битва

Некогда жил-был мир, населённый расой, именуемой Креалы — образованного от слов из древнего языка «Англо» — «Create» и «Real».

Креалы не умели жить и двигаться вперёд — они всё время топтались на одном месте и только лишь и умели, что веселиться и создавать нечто несуразное и мелочное, и потому скоропостижно погибли, ничего не оставив после себя, чем опечалили Богинь, создавших сам мир — их было шестеро, и они некогда были лучшими подругами.

Богини эти не всегда имели за собой этот статус, ведь прежде они и сами родились так называемой «человеческой» расой — как одни из множества их представителей, — самых обычных жителей того далёкого мира, который остался лишь в их памяти.

В том мире они прожили до самой старости, но познакомились все они гораздо раньше — в так называемые «школьные времена», и очень быстро сдружились, основав собственную «банду».

В этой «банде» они «играли» — кто на чём умел — кто на «костях», кто на «старике», кто на «желчи» и т.д.

Само собой, эти названия были «локальными», и не всегда означали то, что кажется на первый взгляд.

В общем, они основали то, что называлось у них — «музыкальная группа».

И выступали они в её качестве до самой немощности — настолько они любили это дело.

В школьные времена они учились — в обоих смыслах, а потому ещё не выступали публично.

А вот в юности — уже да, и их подружеское сборище по интересам обзавелось названием — «Лохмачки».

В так называемом «универе» они пользовались какой-никакой популярностью — в большинстве своём среди «пацанов».

«Кутили» они, веселились, «зажигали» в те времена до посинения.

Они были теми ещё «дикарками», и эта их черта останется с ними до самой смерти.

Но даже после единовременной кончины всех участников (они желали отправиться на «адскую тусу» всем составом в одно и то же время), увидев, что они и вправду попали в ад — они начали и там «тусить».

Но, вскоре…

Их выперли от туда — уж слишком они были «адскими детками».

Подумав, что на этом их путь окончен, они уж было начали прощаться и впервые с момента их знакомства лить слёзы, но…

После ада они попали в рай — там они задолбали всех похлеще, чем в аду, и их отправили в «космическую темницу», имя которой — «Алькатрас».

Там они провели в одиночестве друг от друга впервые.

Никогда им до этого не было настолько грустно и скучно.

Этот период времени, который был для них пугающей вечность, стал поворотным.

После того, как они отсидели «своё», четверо из шести участников их музыкальной банды изменились до неузнаваемости:

Некогда элегантная и дружелюбная Пианистка Зольда стала меланхоличной.

Некогда разговорчивая и общительная Барабанщица Нара стала немой.

Некогда безбашенная Скрипачка Йоса, постоянно рвавшая свои струны, стала депрессивной.

Некогда самая добрая и понимающая Певица Ульша стала социопаткой.

И только лишь две участницы — только лишь две подруги остались неизменными себе:

Агрессивная Электро-гитаристка Каска и Заводная Клавишница Гельда.

Уж каково было их разочарование, когда они, ожидав, что после «отсидки» будут и дальше отжигать как в «старые-мохнатые»… увидели настолько непохожие «рожи» остальных.

Эта перемена в подругах их сплотила сильнее, чем когда-либо:

Электро-гитара Каски и Синтезатор Гельды скрестились, словно мечи «рыцарей», и только лишь Каска и Гельда остались лучшими друзьями, и ещё сильнее отгородились от остальных, оставшись лишь наедине с собой и своей пылающей музыкальной страстью.

Но, увы, банда «Лохмачки» с того момента официально распалась, что не могло их всех не опечалить, ведь столько времени прошло с её основания, столько преданных фанатов они предали и буквально растоптали их страсть, которой сами же и заразили их.

Их фанаты не были настолько многочисленными — группа у них была хоть и популярной, но нишевой и весьма локальной, что автоматически отрезало от них огромную потенциальную «фан-базу».

Но если кто-то и становился пленником их страсти — то навсегда, и эта «зараза» передавалась бы из поколения в поколения, подтверждением тому — как их фанаты спустя десятки лет, уже обзаведясь кто детьми, кто уже внуками — приходили всеми семьями к ним на концерты.

Предать доверие и страсть фанатов — вот что для них самое болезненное, ведь они всегда были «самыми-самыми из самых-самых» страстных, — их энергия была чрезвычайно заразной, и однажды потерять её, превратившись в тех самых «обвисших старух» было их наихудшим кошмаром.

И этот кошмар наступил.

Но, впрочем, это была история их «человеческой жизни».

Когда же они стали богинями и как?

Кратко — они и сами не знают.

А если подробнее, то после того, как их послали отовсюду, а затем отправили в тюрьму, из которой они в последствии вышли, они, оказавшись теперь в космосе, начали слоняться — сначала по космической базе, на которой базировалась та самая тюрьма, а после — кое-как, с горем пополам раздобыли космический корабль, на котором и отправились в путешествие, в ходе которого натыкались на самые-разные чудеса «природы».

Можно сказать, их «иммунитет» с течением времени приспособился к здешним условиям (тем более, что до этого они уже побывали и в аду, и в раю), так что им не только стало легче путешествовать, но и также всё чаще и чаще находить некие «артефакты», которые, мягко скажем, делали с ними страшное — то рога отрастали, то уши несуразные, то ещё что-то эдакое.

Поскольку их прозвище «дикарки» взялось не с пустого места, они и вправду были ими — они тупо жрали эти артефакты, как только находили их, особо не раздумывая.

И эти их видоизменения вполне можно было списать на побочные эффекты, ведь эти изменения со временем сходили на нет, возвращая им их привычный облик (старух — после смерти они перманентно так ими и остались — никаких чудес).

Но, взамен на подобные чудачества с их внешностью, артефакты давали нечто воистину замечательное — постепенно возвращали им их молодость — как внешне, так и физически, придавая им частичку прежних сил с каждым съеденным таким артефактом.

Так что они не совсем уж и были дикарками, ведь пусть они и съели — можно сказать, «по неосторожности» первый артефакт, — но завидев, что те чудачества с их внешностью (рога и копыта) были всего-навсего побочным эффектом, и по прошествии которого им возвращалась молодость — они целенаправленно начали их находить по всему космосу и жрать, надеясь, что таким образом они вернут не только прежнюю энергичность и страсть к музыке, а также — поставят на ноги «обезумевших и поникших» подруг, — но и ещё — вернут доверие «воображаемых» ими фанатов (ведь они уже, скорее всего, на «небесах», но так, по крайней мере, простят прежде всего самих себя — за предательство с их стороны перед ними).

И, собственно, так и случилось — они всё молодели, возвращали страсть и энергию, но… четыре их подруги, изменившиеся до неузнаваемости, так и остались вместе со своими новоприобретёнными чертами личности — меланхоличность вместо элегантности и дружелюбия; немость вместо общительности; депрессивность вместо безбашенности; и социопатия вместо доброты и понимания.

И, несмотря на то, что они — парадоксальностью судьбы — как чрезвычайно сильно изменились и в то же время вообще не изменились, их истинная суть уже не была «человеческой».

Ведь всё-таки прошло — «хм-м, сколько же прошло», — умно задумались они, покрутив пальцы у виска Гельды — «а почему я?!» — «ну, ты же умная, вот и вспоминай!» — «ничерта я не!..» — бесчисленные пальцы вжались ей в головушку — «ладно-ладно… хм-м» — умно задумалась она, выдав: — «тыща лет!» — «oh my gosh-h!..» — отпятились они от неё в ужасе, подняв руки, а Гельда в свою очередь тоже подняла руки, выдав в ответ: «ABSOLUTE CINEMA!» — и так они и стояли с поднятыми руками целую вечность, по прошествии которой, проснувшись, они осознали, что «дозрели», став богинями.

И так они и начали создавать свой мир. Свою собственную планету. Свой новый дом. Своё новое «детище», отринув предыдущее — «Лохмачки».

Назвали они тогда «детище» — «Креал`д», а рождённых существ на нём — «Креалы».

***

Шестеро давних лучших подруг.

Шестеро высококлассных музыкантов, искренне любивших своё дело.

Шестеро участников музыкальной группы «Лохмачки».

Жестокая волея судьбы разорвала их дружескую связь.

Но судьба также и подарила им шанс на новое начало, отринув все ошибки прошлого.

Но девушки не оценили этой возможности, ведь желали, чтобы всё было по-старому — пусть и с грехами и минутами слабости, но по-старому.

…Желали вновь быть подругами, и, как в старые-добрые, выступать на сцене и сиять пуще прежнего.

Но ничто уже не будет как прежде.

Не только их связь подорвана, но и их «корни» заболели страшнейшей болезнью — «звёздная».

На Земле они были на высоте и их любили за их дружескую и музыкальную связь, за их умения и нескончаемую энергию…

И, пусть и, — как в раю, так и в аду — их энергию и мастерство не оценили по достоинству, обратив лишь внимание на их публичное поведение…

Они всё также искренне любили музыку, любили тот самый миг, когда ты — наедине со своим инструментом; когда ты — наедине со своими подругами; когда ты — выступаешь, обращаясь будь то к звёздам на ночном небе, будь то к плодоносной земле под ногами; ты понимаешь, что всегда будешь сиять, ведь ты — настоящая звезда, и все это понимают, ведь чувствуют нескончаемую энергию, струящуюся из твоих слов и действий, которую у тебя не забрать — никогда.

Все шестеро подруг это понимали.

Но… единственное, что им не давало вновь «зажигать», — их оборванная нить дружеской связи.

Так почему же, если они не могут поговорить об этом друг с другом, и всё никак не могут подобрать слов…

…почему бы им не донести их при помощи не слов, а музыки?

Донести свои обиды и жгучие чувства разочарования от «их» предательства в Музыкальной Битве?

Только лишь музыка способна на силу в грустной волне немости и бурлящем океане мнимого безмолвия!

И даже, пусть среди них вокалистка лишь Ульша, — все они также могут попробовать донести свои чувства так, как они могут: криво, косо, но они их всё же отчётливо донесут.

Двое против четверых — задача не из лёгких, но, впрочем, Каске и Гельде не привыкать — они всегда зажигали жёстче остальных в «Лохмачках», — были их главным лейтмотивом, движущимся вдали — на горизонте.

Музыкальная Битва — началась!

***

Заунывно, но настойчиво заиграл синтезатор современным звуком, сочетающем в себе и некую меланхолию, и жгучее желание не быть ею — в мелодии боролось два зверя, желающих явно что-то сказать: исповедь или нападка.

Было чувство, что вот-вот «начнётся».

Каска тоже подключилась, начав играть некую «разогревочную» на электрогитаре, поспевая — а то и перегоняя мелодию Гельды, — они играли яростно: за мелодией прятались самые потаённые чувства, о существовании которых, возможно, остальные четверо начинают узнавать лишь только сейчас.

Электро-мотивы переплетались с неотъемлемым рок-прошлым группы.

Создавалось ощущение, что Каска и Гельда, хоть и выступали с общими претензиями в адрес четверых, играли они будто бы порознь, только лишь отдавая себе отчёт, когда едва мелодия начинала превращаться в кашу, — они тут же перехватывали эти «мелодии-днк» и отправляли их «вращаться» в ином русле.

Они абсолютно мастерски вели собственный вальс с партнёром, находящимся вдали от них, отталкивая свои мелодии друг от друга, словно матери-одиночки, ведущие разгульный образ жизни, — эти мелодии словно являлись отражением их жизненного пути, несмотря на то, что ни у кого из них не было детей, и вообще всё это одна большая неправда, потонувшая в гораздо большей лжи сущностей их бывших подруг, которые парили вдали от них и немо и хмуро, не отрывая глаз, наблюдали за их выступлением.

Когда «вальс» достиг апогея, целостная мелодия, периодически менявшая своё настроение, вдруг впервые переменилась до неузнаваемости: сначала была тишина, и — внезапно — подруги, не сговариваясь, вдруг прыгнули к наблюдавшей четвёрке, — и Каска начала их бить гитарой, создавая ударную волну звука в пространстве космоса, а Гельда — вблизи начала играть иную, более величественную мелодию, в этот раз взяв на себя доминирующую роль в композиции.

«Они сменили роли!» — скривившись, удивились (кроме Ульши) подруги, выпучив глаза, — «Каска теперь играет ударные?!» — больше всех удивилась барабанщица Нара, в отличие от подруг не принимавшая удары, а отбивавшая их.

Протяжные и бесконечно нарастающие «лестничным» принципом завывания синтезатора Гельды, чередовались со звуком ударов электрогитары Каски, которая била своих давних подруг настолько ритмично, что вовсе не создавалось ощущения, что она хотела их ударять — а лишь ради звучности композиции; а Нара, когда Каска её ударяла, блокировала, складывая руки в крест, и выбивала её из равновесия, заставляя отпрыгнуть и переключиться на Йосу, Ульшу или Зольду, и Нара таким образом словно подыгрывала Каске, ведь звук был абсолютно иным, звуча не только гораздо громче и звонче, но и создавая более широкую и протяжную волну звука сквозь космическое пространство, придавая всей композиции то звучание, которое и нужно было Гельде, игравшей величественную и протяжную мелодию.

Таким образом, это была первая явная победа — по крайней мере в первом раунде этого противостояния, ведь подруги, будучи такими же музыкантами, как минимум удивились, а то и восхитились, что для артистов оного выступления — Каски и Гельды — воспринималось как саморазумеющаяся похвала; а Нара, когда стала словно подыгрывать — это и вовсе восхитительный пируэт, оный никогда не увидишь на привычной сцене, ведь какой музыкант будет лупасить своих слушателей, а те — отбивать удары?

Итого: команда Каски и Гельды VS. команды Ульши, Зольды, Йосы и Нары — однозначно победила в первом раунде со счётом 1:0, ведь эти двое сумели завлечь и удивить слушателей, заставив даже Нару принять участие в композиции в качестве третьего выступающего.

***

После небольшого перерыва и перешёптываний второй команды-участника оного состязания, — Ульша, Нара, Зольда и Йоса определились с композицией, которую будут отыгрывать, и без лишних промедлений заняли удобные позиции по старой памяти, образовав эдакий «космический треугольник»: — спереди, на «конце» стояла Ульша, готовясь петь; слева и справа — на оставшихся углах свои рабочие места занимали Нара и Зольда — слева ударные стойки, и справа — рояль; а чуть позади, посередине боком лениво «стояла» Йоса, уже «положив» руку со смычком в состоянии боевой готовности на скрипку, а её саму — на левое плечо.

— Раз-два-три. Помчали! — прозвучал громогласный голос Ульши.

Первым пошла в ход Нара, что разительно контрастировало с тем, как обычно играют «разогревочную», ведь барабаны — это козырь, который добавляет той необходимой перчинки в общую композицию, где до этого уже играют остальные инструменты… но здесь же вторая команда из четырёх участников и, соответственно, инструментов — пустили барабаны в ход первыми, и Нара начала отбивать размеренный, но очень громкий ритм на огромнейшей, многофункциональной установке, — сначала лишь были «отбивные», но позже…

Второй в ход пошла скрипка Йосы, и лишь только она занесла смычок над струнами, одновременно вместе с ней Нара добавила к неспешному ритму из простых ударных ещё и звон «тарелок», отныне звучащий между двумя ударами, делая его эдаким связующим звеном, и этот звон — и как восходил, так и шёл на убыль точно также равномерно, как и скрипка Йосы.

Третьей в ход пошла Зольда и её пианино, оное она использовала очень необычно — вместо того, чтобы составлять основу фоновой композиции, она «нажимала» на клавиши лишь для того, чтобы усилить барабанную часть, придав их звучанию необходимого настроения и только и всего. Или же нет?..

Судя по тому, что все музыкальные инструменты второй команды-участника уже были использованы — да ещё и настолько странно и неэффективно, — остались лишь Ульша и её социопатический, искусственный голос, который теперь, увы, только и может лишь подражать ей прежней — умевшей и проживавшей каждое мгновение собственной лирики.
Смогут ли все остальные забыть оный факт и по-настоящему вновь прожить и прочувствовать композицию, следуя за её — теперь — фальшивым голосом?

Собственно, сейчас всё и встанет на свои места — она начала петь:

— Иди-и-отки… дуро-о-чки… обиделис-сь на нас-с!

Каска сжала свою гитару, вертикально развернула, и сменила хватку на узкую её часть, очевидно готовясь ринуться и хорошенько вдарить по Ульше увесистой стороной.

— Как же вы жили без на-а-с-с! Таки-и-е не-е-до-о-тёпы! Бе-е-споле-е-зны-ы-е!

Барабаны «барабанили», пианино «пианинило», скрипачка «скрипачила», а певичка Ульша «горланила».

Гельда уже была на взводе и хотела точно также ринуться на них, но гитара Каски преградила ей путь, а та произнесла ей вслед: «Я сама разберусь» — и в итоге одна ринулась в сторону команды-противника.

Но не тут-то было… и-и-и…

~ Виу-виу-виу! ~

— НИ С МЕСТА!

Каска не остановилась и почти приблизилась в полёте к Ульше.

— Я СКАЗАЛ. СТОЯТЬ!

Машины космических полицейских внезапно объявились и без суда и следствия «упаковали» «висевшую в воздухе» Каску с недоумением на лице и увезли.

Музыка прекратилась.

Все стояли и ошарашенно, и с «упавшими ртами» глядели в след удаляющихся машин космической полиции.

Пианино меланхоличной Зольды меланхолично заиграло, пока она состроила ещё более «возвышенно-упадническое» выражение лица, выдавливая божеские слёзы из глаз, и заунывно, страдальчески мыча себе под ухо.

Скрипка депрессивной Йосы депрессивно заиграла, пока у неё на лице не было лица, будто мир на самом деле состоит из кубиков, и эти кубики прямо сейчас проваливаются вокруг неё, и она на грани Конца Света играет апокалиптическую сонату, пока весь мир, кроме её одной — Свидетельницы Конца, проваливается в Бездну всё глубже и глубже, — по крайней мере, таково было её лицо и безумно-отчаянный и в то же время абсолютно безразличный взгляд, будто бы она всё это время этого и хотела, но в глубине души боялась.

Ульша тоже не осталась в стороне, и начала петь, выбешивая ещё сильнее стоящую в стороне одинокую Гельду, которой теперь придётся быть против четверых в этом сражении.

А ведь ещё непонятно, победила ли вторая команда — с таким-то странным выступлением. Если да — Гельде уж точно придётся поднапрячься за «упакованную» подругу.

И тут вдруг… запоздалые барабаны немой Нары заиграли — будь то словно оглашая и без того безудержно-неутешительный приговор всей этой нелепой эпопеи: «Гельда, тебе придётся смириться и признать поражение! Тебе не выиграть одной против четверых!»

Гельда не знала, что на уме Нары, ведь пусть и подавляющая часть личность той осталась прежней, она более не могла высказать истинные мысли, оставшись немой, в итоге отдавая их на растерзание своим барабанам.

Но… если бы та взглянула на лицо Нары, то, возможно, смогла бы многое понять, но воистину боялась взглянуть в лицо правде, и потому — увы — просто опустила голову.

Зубы Гельды заскрипели: «Наверное… да». «Мне больше нечего здесь делать… без Каски я… беспо… лезна».

Барабаны «барабанили», пианино «пианинило», скрипачка «скрипачила», а певичка Ульша «горланила», — все они до единого пустились в противоестественную меланхолию, состоящую из пианиной части и скрипки, а замедлившиеся отзвуки барабаньи лишь добавляли драматики происходящему, вместе с парадоксально-неизменной Ульшей, продолжавшей и сейчас пропевать ругательства и насмешки в адрес Гельды. Меланхолия, смешанная с издевательствами — Гельде очень непросто понять, за что ей это.

Ноги той подкосились, явно признавая поражение. Если бы имя той было бы не Гельда, а богиня земли и плодородия Гея, то это было бы сродни предательству, упадничеству, актом самовольной отдачи съедению греховной падали, — ритуалом отречения от всего и вся.

Ноги вот-вот полностью согнутся в коленях! Это явное поражение! Неужели нет иного пути выбора?! Беспрецедентное предательство!

Ах… всё потеряно… она окончательно опустилась, и поток космоса уже подхватил её ослабшее тело, начав медленно крутить вокруг её оси, всё больше превращая её более похожей на кокон с каждым таким вращением, естественная скорость гравитации которого раскручивала её тело ещё сильнее.

Но… ни тут-то вдруг!.. Молния разверзлась позади второй команды-участника, всё вокруг потемнело, и Гельда услышала громогласно-старческий голос посреди и без того потемневшего пространства от кромешнейшего ужаса, обуявшего космос и всех его обитателей.

«ТЫ — БОГИНЯ».

Гельда сначала испугалась, взъерошилась, попыталась вжаться в несуществующую «космическую землю» аки страус, но потом… раскраснелась, поджав ручки к щёчкам, осознав смысл слов, оные ей сказал некий «старый дед», и потому она…

— Ой! Пасибки! Та-а-а-к ~ приятно! ;3

…поблагодарила его?!

Действительно! И так… неожиданно…

«Старческий» тоже не ожидал подобного, и потому…

— Я-я-я… Ч-что?!

…он явно затрясся, что было слышно по ряби на его и без того очень громком голосе, по аналогии с близко расположенному ко рту микрофону, где в данном случае твой собеседник может услышать даже урчание в твоём животике во всех деталях — и тут также: — она услышала всю палитру безудержных и нескрываемых чувств «старца», и потому ей даже стало как-то уж совсем неловко, и потому…

— Дедушка! Ты пришёл поддержать меня в моей непростой битве?! ПАСИБА! ОГРОМНОЕ! ТЕБЕ! >⩊< — она начала в этой тьме широко махать руками, но случайно, кажется, кого-то задела… и потому вскрикнула:

— А-а-а-а-а-а-а!

В ответ ей послышался женский голос:

— А-а-а-а-а-а-а!

Они начали щупать друг друга, пытаясь распознать, кто есть где и кто.

В этот момент старец тоже вскрикнул:

— А-а-а–а-а-а-а! Вы чего ТВОРИТЕ?! ЗДЕСЬ ЖЕ ДЕТИ! А ВЫ!.. Щупаете тела друг друга… — он понизил голос до шёпота от стыда. — Ещё и за непристойные места! Покарать вас нужно за такое непотребство! Вы — богини, а подаёте такой ужасный и бесчеловечный пример окружающим!

Две, очевидно, женщины, ещё не понявшие, кто есть кто в этой тьме и только-только остановившиеся щупать друг друга под накалом старческого, недовольного голоса, вдруг возразили тому, продолжая и дополняя речь друг за другом:

— «Бесчеловечный»? Дак если мы богини, то какая речь вообще о людях? Где они? Кто-то их видел? Я никого не вижу! Это ты, похоже, здесь больше всех недоволен. То-то!

«Старец» на такое лишь зарычал сквозь зубы.

— И включи уже наконец свет! Если бы не тьма, никто бы не щупал друг друга!

Все высказались.

Наступила тишина.

Стороны ожидали ответа друг друга.

Если девушки от нетерпимости неловкого молчания, мрачной темноты и ожидания порывались хоть что-то сказать, в конце концов так и не решаясь, то вот «дед» хранил стоическое молчание.

Тот же и прервал впоследствии тишину:

— Где же ваше уважение к старшему и по возрасту и по статусу? — его голос звучал стоически сурово и холодно, очевидно скрывая за собой раскалённую магму.

— Так называемые «богини»… что за поколение пошло нынче… — его голос звучал так, будто он грустил, опустив голову и прикрыв от непонимания и сложных чувств лицо седовласой, морщинистой рукой.

Или же… нет?

Ведь сразу после этого он перешёл от слов к действиям, перед этим предупредив девушек, стоящих во всё той же мрачной темноте незнания и хаоса:

— Вы слишком иные: у вас напрочь отсутствует добродетель, благочестие, смирение, ответственность, уважение.

Если бы космос был землёй, то она бы наверняка задрожала, ибо «старче», словно исполин из «мифов о сотворении», поднялся над своим ростом, по ощущениям став выше, величественнее и статнее; моложе и мускулистее, ибо таков вызов:

— Я не могу принять ваше существование, и нет вам пощады.

Тьма развеялась, показав истинную сущность громовержца Зевса — двуличного карателя мелких нечестивых и покровителя истинных грешников; старца, оный не может принять молодые, незапятнанные сердца грехами, ведь и сам, проживший сотни эпох, грязнее самого худшего демона из книги жизни Люцифера.

***

И в Алькатрасе, в который отвезли Каску.

И в пространстве космической пыли, выбранном для выступления.

Из любой точки Вселенной можно было ощутить незыблемое присутствие Зевса.

Все богини, за исключением Ульши, тряслись от настоящего страха.

Хоть они и за свои очень долгие жизни и повидали всякое, и пусть их даже выгоняли сильные мира сего из своих обителей, но им никогда прежде не доводилось слышать последний предупредительный воскрик исполина перед нападением на них того — никогда.

Это была самая что ни на есть опаснейшая ситуация, ведь никто из них не был готов к подобному: и Каска в тюрьме, что явно не сможет прийти на помощь; и разобщённость и личная психологическая неполноценность четверых участников; — сможет ли Гельда рассчитывать на их помощь?

На вряд ли.

Сможет ли она, трясясь от страха, и — уже тем более — недавно сама признававшая поражение в каком-то там «музыкальном соревновании», опустив руки и голову «в пол», взять и посмотреть после этого на истинную угрозу её жизни и жизням пусть и бывшим, но всё же некогда лучшим подругам? — Хватит ли у неё смелости?

На вряд ли.

Так что же ей всё-таки остаётся делать, кроме как клевать носом «пол» и чертить в голове путь отхода, оставив подруг на съедение исполину — сможет ли вообще хоть одна из них сбежать?

На вряд ли.

Но настоящим ответом станет то, сможет ли она наконец поднять голову и взглянуть сквозь страх, разбившиеся грёзы и слёзы от несбывшихся надежд — в лицо своему потенциальному убийце и будущему пожирателю тел её подруг.

Сможешь ли ты, Гельда, махнуть рукой на тех, с кем провела Земную жизнь? Станешь ли ты оправдывать сама себя после столь гнилостного поступка, мол «они уже не те, что прежде — чёрт бы с ними — мои лучшие подруги умерли на Земле, а эти — непонятно кто, и хрен знает, почему притворяются моими подругами».

Сможешь ли ты, Гельда, чёрт тебя дери, поднять голову на Зевса?

«Действуй же, идиотка! Иначе тебя сожрут! ПРЯМО СЕЙЧАС!» — крикнула Гельда сама себе.

Огромная фигура исполинского Зевса — в сотни раз больше обычного человека — сжала кулак и медленно, но верно, и чья скорость возрастала по инерции, обрушила его вниз с мыслью «растоптать надоедливых букашек».

Гельда сделала кувырок налево, успев лишь пару раз провернуться, сжавшись, вокруг своей оси в пространстве космоса, сковывавшего физические потуги любого.
И всё ради того, чтобы не успеть прыгнуть, нивелировав хотя бы часть сокрушительной физической силы, и потому — она отлетела от сокрушительной волны, последовавшей мигом после удара, набрав скорость, отправившись по диагонали в противоположную сторону от удара в «свободное плаванье» по космическому пространству.

Гельда, нервно скрипя зубами с испуганными глазами, барахтаясь, поняла, что делает лишь хуже и попыталась успокоиться по мере всех своих сил. Но…

«Да как я, чёрт тебя насилуй, могу успокоиться, мать вашу?! — В такой-то обстановке?! — Меня щас сожрёт эта волосатая, полуголая горилла в этих сумасбродных тряпках Зевс`ьих!»

«Так… что мне делать-то теперь?..» — она умоляла прекратить это со слезами на глазах, и тоненьким голоском, уже будто бы осознавшая своё положение, с корченной гримасой отчаяния.

«Вдох-выдох».

«Я найду выход из… этой ситуации».

«Я сильная. Я богиня. Я хорошая. Зевс умер ещё десятки веков назад, и осталась лишь эта полуголая горилла, принявшая его облик. Так я это вижу. И так это и будет, если победю и поборю этого волосатого дурака. Недотёпу. Всё будет хорошо», — она похлопала себя по щекам, взбодрилась и пустилась в пляс в космосе.

Зевс тут же взъелся:

— Да как ты смеешь! Да я растопчу тебя! Да ты!..

Она не знала, что сейчас танцует так, будто под её ногами пол, и напрочь забыла о своём существовании в реальном мире, ведь она — богиня, и она разорвала своё осознание, отвязав от тела. Это было то немногое, что она могла сделать.

И в момент танцующей Гельды, позиция тела которой не претерпевала изменения ни от чего извне, и лишь танец — её спутник в космосе, а также несуществующая песня… молитва — дух Гельды, оторванный от её собственного тела… молился — она молилась, яростно скрестив руки и благоговейно-предсказывавшая удачный исход в дальнейшем плане… в цепочке последующих друг за другом действий:

Зевс собирает силы в один свой взмах:

— Я собью эту высокомерную спесь с тебя!

Зевс уже вот-вот замахнётся:

— И ты более никогда не будешь существовать.

Зевс начинает замахиваться:

— Ни твои родыши, ни твои предки…

— …НИКОГДА НЕ УСЛЫШАТ О ТЕБЕ!

— Ведь ты… ПЕРЕСТАНЕШЬ БЫТЬ!

Но Гельда, обратившая свой пристальный и яростно-действенный взор на Зевса, произнесла и ринулась:

— Но я есть, была и буду существовать!

Зевс, ненависть и презрение которого напрочь затмили тому очи — впрочем, уже в который раз за жизнь — вновь сыграли с ним злую шутку, ведь тот в порыве эмоций сконцентрировал практически всю свою силу в один лишь этот взмах, и был настолько неотрывен и могущественен, как и не отменим — даже им самим, что его напрочь приковало к месту, пока взмах не совершит полную дугу, отскочив от собственной же силы воздействия на пространство.

— Что?! Ты..! — зубоскалил тот, поздно осознав, что та уже духом отделилась от тела и неслась на него со своей божественной силой, использовав собственное тело как манекен для отвлечения.

Зевс барахтался, пытаясь то свои «кулаки-кувалды» отправить в более близкую сторону к несущемуся духу Гельды, то ноги развернуть в правую сторону, откуда из фланга та неслась, то тело само собой развернуть, тащя всю эту «громоздкую конструкцию» от обратного — концентрируя силы от отчаяния в плечах и шее, зубоскалясь и раздувая мышцы, вены.

Но инерцию не остановить — и эта ситуация была тому подтверждением, ведь настолько та была уже сильна и неотрывна, вне зависимости ни от чьей воли.

И следующие события были неизменны — даже волею судьбы, если бы та захотела:

Зевс, чей удар наконец вгвоздомётился в манекен, сначала ссутулился от силы удара, а после его тело — когда «руки-кувалды» разорвали материю космоса — откидывало всё сильнее по мере воздействия обратной силы.

Курс движения духа Гельды изменился, тем не менее всё ещё поспевая и предугадывая силу потенциальной инерции от предыдущего удара и отскока.

Самое главное она точно понимала:

«Чёрт..! Нужно подгадать момент! Если ударю уже после того, как сила инерции исчерпает себя, то он вновь возобладает над физической волей своего тела и сможет не только увернуться, но и даже контратаковать! Я не настолько могущественная богиня! У меня опыта в подобных делах и вовсе нет! Тем более в сражениях с применением божеских сил!..

А если изрядно потороплюсь, то силу моего удара нивелирует более могущественная сила инерционного отскока! В таком случае мой удар не возымеет абсолютно никакого эффекта! А ведь я тоже, как и он мгновением ранее, уже сконцентрировала всю свою силу именно на кулак! На большее я не способна! У меня нет ни мастерства… ничего более — лишь понимание ситуации и пределов своих текущих возможностей!

Та сила, которую я сконцентрировала, конечно, меня удивляет, но… неужели эта абсолютно вся моя сила?.. — Да ещё и в одном кулаке?.. — Что будет, если я промахнусь… если моей силы просто-напросто не хватит?.. — Очень страшно представлять… возможный исход».

Но её переживания были — разумеется — напрасны, ведь хоть она и понимала судьбоносность оного момента, но, как и любой новичок, она упускала ещё нечто гораздо более ценное — знание, доступное лишь опытным мастерам:

Она оказалась в настолько выгодной ситуации, что и словами не описать. И она настолько сильно приуменьшает своё доминирующее положение, что это и вовсе могло и напугать, и рассмешить одновременно каждого из богов — даже из той же касты и семьи, что и Зевс, несмотря на его незавидное положение и гнетущий позор — вообще оказаться в такой-то ситуации. Абсурд да и только.

Впрочем, трактовки наподобие «Зевс проиграл, ибо ненависть застила ему глаза» или «Зевса нагнула соплячка, ибо нынешнее и прошлые поколения богов совсем раскисли и никуда не годятся, так что нечто подобное рано или поздно должно было произойти, ибо это естественный ход событий» и так далее и тому подобное — оставим это всё на будущих космических историков, оные будут по отметинам на космической материи реконструировать всю эту баталию с точностью до миллисекунды.

Сейчас же — итог:

Зевс проиграл, а удар «соплячки» пришёлся куда надо — оплошмя в спину, промеж двух «крыльев», и настолько хорошо его откинуло, что остальные части его тела не поспевали лететь вслед за эпицентром удара — спиной; и нет, части тел не отделились, как могло послышаться, просто сила удара была сконцентрирована в одной точке настолько плотно, что тот вообще не мог пошевелиться и даже сделать вдох — лёгкие напрочь будто выбило с такой-то скоростью полёта, что аж хрипло-кислому крику «болезненного» не позавидуешь, ведь тот звучал настолько визуально-открыто для пространных додумываний, что половина всего космоса его не только отчётливо услышала (а некоторые отмечали, будто видели горизонтально-падающую звезду в тот же промежуток времени), но и наверняка подумала бы в духе «Это… дух Зевса что ль вышел из него?.. — Таким-то голоском… Совсем уж неудобно слышать это было… некомфортно — вдруг Олимп наложит запрет на само имя Зевса, стерев его из мировой истории, а то эдакий позор совсем уж неловко вспоминать будет… наверняка. Надеюсь, что бой был достойным… хотя бы по началу… ведь концовка чёт совсем печальна и незавидна».

***

А Каска тем временем, сидя в промёрзлой темнице Алькатраса, слыша сначала все эти громогласные столкновения — как ей показалось — богов, а после и донельзя оглушительный, до чего же пискливый крик — судя по всему — «проигравшей стороны», от которого та вздрогнула, а все страшнейшие, шипящие, скворчащие преступники-сокамерники по-волчьи взвизгнули в ответ, а следом затихли, когда абсолютно все смены стражей — в том числе и с обедов — были подняты по сирене и уже, роняя крошки, направлялись шеренгами по лестницам и коридорам… куда-то… она насторожилась, и не зря, ведь после этого все ближайшие её соседи по клеткам откуда-то достали инструменты — кто кирку, кто лазерный меч, кто лопату — и начали рыть тоннели, ломать стены, решётки; некоторые даже достали устройства связи и начали сигналить своим напарникам под прикрытием, чтобы те вызволили их, или хотя бы отключили систему защиты, чтобы тех, кто бил по решёткам, пытаясь их деформировать, не било током в процессе — то от ошейников, то от самих решёток.

И, впрочем, в такой экстренной ситуации, когда абсолютно все составы смотрителей были вздёрнуты куда-то по указке свыше… это уже был самый удачный момент, и не использовать… нет: и по итогу не сбежать в настолько выигрышной ситуации было бы очень глупо.

И это в конце концов и произошло, и когда хоть кто-то заметил неладное, уже как минимум 40% всех преступников самовольно вышло из камер, хоть и с поддержкой их напарников, затесавшихся в ряды смотрителей.

После этого началась потасовка, в ходе которой обе стороны действовали слаженно, хоть и надзиратели Алькатраса были явно в панике, по сравнению с преступниками, для которых единственная забота — выбраться отсюда любой ценой. И поначалу перевес явно был на стороне заключённых, но Алькатрас стал холоден и беспристрастен, являя перед собой одну задачу: обеспечить преступникам должный — и на этот раз гораздо более длительный отпуск в пребывании в темницах.

Но даже так, в конце концов, эффект неожиданности сыграл с Алькатрасом злую шутку, ведь как минимум 25% всех сил были до сих пор неравномерно дислоцированы по огромнейшей территории, на каждом клочке которого были десятки, если не сотни клеток, из как минимум трети которых кто-то да и выбрался тем или иным способом, ведь диверсии в их рядах никто не отменял, и автоматическая служба безопасности точно барахлила, хоть и не везде.

И те этажи, те участки Алькатраса, в которых преступники победили, в процессе присоединялись к остальным этажам и регионам на помощь собратьям по оружию (хоть это в какой-либо иной ситуации не было бы применимо по отношению к данной касте людей, для большинства которых эгоизм и личная выгода — и есть философия).

А Каска на протяжении всех этих столкновений, будучи без музыкальных инструментов, только лишь и могла, что напевать различные мелодии, перетекающие одна в другую. И хоть её голос и звучал на фоне всех этих хаотичных столкновений довольно тихо, но кто-то да его уж точно и услышал — даже пусть на долю секунды, и — быть может — свидетелей данного голоса посетили в тот день… или ночь… хорошие сны, несмотря на кровопролитный ужас оных боестолкновений. И своей дальнейшей, некоей свободой они будут распоряжаться отныне более благоразумной стороной их ума.

Ведь в этом и есть истинное предназначение служителей музыки — прежде всего как явления, — дарить и себе, и людям счастье и незабываемые эмоции, впечатления… взаимные истории, оные все будут отныне пересказывать нараспев, ведь роль музыки велика и неотъемлема; а тех, кто был исполнителем воли музыки — чтить, и даже боготворить.

***

Битва тем временем утихла.

Зевс был отправлен восвояси, и даже вполне может быть, что сказы о своём «великом» позоре он ещё услышит лично.

Ну, а Гельда, которая во время битвы не обращала ни на что более внимания, кроме как фигуры Зевса, и то, как ему нанести сокрушающий удар побольнее, сейчас в конце концов узрит самых ближайших свидетелей этого сражения, в котором она — безусловный победитель.

Что ей скажут? Как отреагируют её бывшие/не бывшие подруги — Нара, Зольда, Йоса, Ульша?

И — в конце концов — как ей и им теперь вместе быть? Возможно ли сосуществование? Мир-дружба-жвачка? Или же нет?..

А с самим Зевсом теперь что? Жив он или как вообще? Если да — месть его состоится, или он проглотит позор? А если нет, то… ей теперь никогда покоя не будет?..

Она вздохнула, а её голова закружилась, а зрение и вовсе затуманилось. Она явно устала, и отдых ей после такого необходим.

Но ворох бесчисленных вопросов в любом случае не даст уснуть и будет тревожить, придя во сны, обратив их в беспокойные кошмары забытой яви.

Пока она пыталась прийти в себя, невольно забивая пальцами виски, крутя головой сгорбленная словно сумасшедшая, краем глаза она заметила, что подружки стоят в стороне и тоже — видно — не решаются сделать первый шаг.

Наверняка их тоже мучают схожие вопросы без видимых ответов.

Как им быть? Кто сделает первый шаг? Или они так и дальше будут безвольно стоять в подвешенном состоянии?

Впрочем, подвешенное состояние таким личностям, как они, нетерпимо и ненавидимо больше всего на свете, так что минута слабости и незнания — это и есть ключ к осознанию того, что они вновь попали в ловушку столь известного им ещё по их прошлой, человеческой жизни, состояния.

Но… кто бы мог подумать, что первым осознавшим станет именно Гельда…

И та мысль, которая пришла ей в голову — даже пусть и шутливая — столь отвратительна и нетерпима её подругам, что эта, казалось бы, безобидная шутка, возымеет воистину ужасающий и длительный эффект.

Но на данный момент, Гельде, которую настолько достали все эти вопросы, на которые та не могла найти ответа, что просто-напросто решила действовать на опережение, и сделать нечто настолько странное, жуткое и безумное, что если бы кто-то и решил ей отомстить — будь то Зевс, или его дружки — тех бы постигли либо рвотные позывы, либо настолько двоякие ощущения, что те напрочь потеряли бы всякое желание связываться с этой «компашкой недо-музыкантов».

И хоть она не думала об этом в подобном ключе (наверное) и воспринимала лишь всё как шутку (так ли это?), но её действия — и уж в особенности выражение лица — воистину ужасали.

С непомерно-великой лыбой она напрочь забыла, что минутой ранее шаталась из стороны в сторону, крутила и давила голову туда-сюда, и сейчас отвернулась спиной от подруг, заставив их охнуть и ахнуть, невольно прикрыв рты.

И сгорбившись, та выпятив пятую точку, подругам было лишь видно, как она широко размахивала руками внизу и что-то явно сооружала, ведь из пустого пространства появлялась некая материя, созданная божественной силой Гельды.

По мере прошествия времени, хоть и подруги не решались ни заглянуть за «ширму», ни что-то выкрикнуть, чтоб выдернуть Гельду из транса, в оный она видно попала, окунувшись в мысли, понятные пока лишь ей самой… они кусали локти, скрежетали зубами, слыша эти полоумные смешки и неровное дыхание Гельды, оные нервировали их ещё сильнее, и эта неизвестность пугала настолько, будто они на самом деле каким-то десятым чувством ощущают приближение чего-то воистину пугающего (и они ведь не ошибаются).

Впрочем, может быть, что Гельду они и вправду до сих пор знают как свои пять пят, несмотря на бесчисленные прошедшие годы, и догадываются что она может выкинуть. Или наоборот — не знают её нынешнюю, и это их на самом деле пугает. Известно лишь им самим, ведь в эти подружеские разборки никто явно не захочет ни при каких обстоятельствах лезть — там и чёрт ногу сломит не дай бог. Нет-нет-нет, так что пусть сами разбираются.

Наше дело — наблюдать.

И… ого! Она наконец повернулась, и перед подругами предстало виновничество их дальнейших кошмаров — широчайшая, воистину полоумная улыбка, оную они будут наблюдать из пёсьей, нижайшей походки; глаза, в которые они никогда не будут смотреть, но будут отчётливо знать, что они всегда на них смотрят с высоты полёта; и — бряцающие, трезвонящие, железно-холодные, столь уютные и привычные цепи, надев которые лишь раз ты более будешь постоянно мысленно противиться столь иноземному чувству уюта — быть закованным в них и не знать никаких повседневных ни благ, ни радостей, но и — ни разочарований, ни болей, ведь то, что решил хозяин — и есть благо.

Послышался безумный смешок.

Ноги «подруг» подкосились.

Чуть не упав, они отчаянно, противясь начали пятиться, изумлённо смотря на шикарные, блестящие, манящие цепи.

Слева или справа послышался глоток — у одной из подруг потекли слюни.

Остальные не хотели знать, кто это был.

Гельда смотрела в изумлении — происходящее её шокировало — но радовало, и она невольно подумала, будто ей подыгрывают, что она аж опешила в некий момент, перестав целенаправленно идти на них, «загоняя в угол».

Вдруг ей и вправду подыграли — Ульша встала на четвереньки и начала диаметрально противоположно действиям своих подруг «идти», словно говоря Гельде «закуй меня в них».

Остальные в настоящем афиге смотрели на неё, разув глаза до непомерных величин, что и на самом деле можно было сказать «выпали из орбит».

Молчание длилось вечно. Вздохи, сглатывания, хаотичные мысли, непонимание происходящего, бесконечные вопросы, усталость, стресс, события прошлого ещё не забылись — «ОНА ПОБЕДИЛА ЗЕВСА», и один лишь этот факт словно нашёптывал: «ну давай, не кипятись, сжалься над собой — ну ты просто попробуй, интересно ведь глянуть что будет дальше».

Остальные считанные минуты все участники оного «представления» предпочли забыть, и итогом оного — все нежились в длинных и просторных, свободных цепях, кувыркаясь подле теперь нежно-улыбающейся Гельды в объятиях космоса, наблюдая за россыпью звёзд, что текли словно ручейки, сверкая и отдаляясь — и вновь приближаясь, и это всё на фоне безграничной тьмы и едва-едва вдали виднеющегося Алькатраса.

— Мы наконец воссоединились, — произнесла со слезами на глазах Гельда, а после добавила: — Эти цепи, если что, необычные, иначе вы бы не истекали слюнками и тут, и до этого при виде них, и в том числе сейчас подавляют вашу божественную силу, которая постепенно перетекает по цепям в мою божественную сущность, наполняя её до краёв, расширяя границы моих допустимых сил.

— Наслаждайтесь :) — произнесла она, стряхивая слёзки с щёк и ресниц, наблюдая за всё более и более их изменяющимися лицами без лиц, наконец осознавшими на что подписались.

Гельда рассмеялась во весь объём лёгких по накатанной, чем напугала их ещё сильнее, заставляя обливаться градом холодного пота со всё более трясущимися поджилками, уже невмочь встать с колен.

Гельда внезапно замычала нараспев, явно пребывая в хорошем расположении духа.

Смех и желание петь сменяли друг друга постоянно, и само собой молчание было их спутником ещё долгие часы, и слушая эти песни без слов — позже все эти чувства, оные они испытывали, перенесутся в кошмары, которые будут активно им сниться как минимум долгие годы, а позже на их смену придут смирение и беспомощность.

Гельда явно заигралась с «шуткой».

В любом случае, это не обошлось бесследно — после того, как она выкачает через цепи их божественные силы, она их отпустит, но тогда и они сами уже не захотят уходить от неё, ибо уже будет трудно вспомнить спустя десятки лет, было ли вообще хоть что-то в жизни до заковки в цепи. Само собой, это иллюзия сознания, но… как это до них дойдёт? И дойдёт ли?

Впрочем, это уже настолько далёкая история, которая настолько полна тленна и мрака, что и вовсе не годится, чтоб называть это «музыкой» или хоть чем-то с ней связанное. Единственное, так это — мычание Гельды нараспев подле узников. Но в этом ли прелесть музыки? И если да, то как это выражается? И в чём отличие от Каски, у которой не было никаких дурных помыслов?

Кстати о ней… Все выжившие после боестолкновений заключённые в итоге давным-давно сбежали, и после столь сокрушительного поражения Алькатрас ещё не скоро оправится, но до сих пор считает своей миссией быть на страже космического правосудия и закона, а Каска даже спустя и полвека продолжает криво-гласно, сорвавшимся голосом доносить мольбы:

— Про меня забыли? Ульша, Гельда, Нара, Зольда, Йоса? Где же вы? Ау-у!

— Подруги! Как вы там? Что с вами? Где находитесь? Отзовитесь?

Неизвестно, сколько времени по итогу прошло, но — раз уж Каска осталась при своих божеских силах… — в общем, однажды её выпустили. Вернувшаяся некогда молодость до сих пор была при ней — даже эти «повседневные» условия не смогли выбить из неё божественную сущность и присущие ей признаки, но видок у неё в целом был так себе — и походка неуверенная, ослабленная, и в целом… позиционирование в пространстве… и действия странные, будто бы она не в ладах с собой.

В итоге единственными из подруг, кто сохранил божественные силы, так или иначе честно заработанные — Каска и Гельда.

И если одна — оказалась ослаблена ни пойми с чего вдруг, оказавшись не в том месте и времени. Другая же — воспользовалась ситуацией, так или иначе своими усилиями и смекалкой, вразрез бывшим убеждениям и общей истории дружбы, и заполучила всё что только можно — и физическую силу, и символическую и настоящую власть, ведь даже узнав, что Зевс по итогу всё-таки погиб по не особо известным обстоятельствам (что было с ним после удара Гельды), Олимп не предпринял ни-че-го — тоже до конца неизвестно почему, и решил просто играть в молчанку, хотя вопросы были многочисленны и сыпались со всех сторон.

В итоге история со временем сошла на нет и все постепенно начали забывать и первопричины, и саму суть, да и вообще люди перестали понимать, почему это когда-то вызвало резонанс. В конце концов прошло слишком много времени — уж особенно в космическую эпоху, когда происходит слишком много всего, и за всем не уследишь.

Каска по итогу остепенилась, время от времени пытаясь социализироваться и также начать новые попытки поисков подруг.

А Гельда — скиталась с оравой на цепи по уголкам космоса, пытаясь повторить собственный оглушительный успех с кем-нибудь ещё, но все бросали недовольные взгляды на предложение о дуэли и находили предлоги слинять от неё подальше, уж тем более сопоставляя потенциальное поражение и остальных подле неё на цепях — слишком явная была параллель.

Сильные ей отказывали, а «слабаки» её не интересовали. То самое подвешенное состояние, которым она «наградила» «подруг», настигло её саму.

Но решиться на разительные изменения в образе и смысле жизни она всё никак не могла.

Но… если Гельда про музыку и думать уже давно не думала, даже разучившись петь и распознавать ритм и ноты, то вот Каска, будучи хоть и в печали и в том же подвешенном состоянии незнания о судьбах подруг и непонимания, что делать дальше… она тем не менее воистину наслаждалась музыкой и всеми её проявлениями, и это было самой главной её отдушиной в этом гнилостном мире.

И в конце концов это и сблизит её с богом, с которым она проведёт свою вечную жизнь, смирившись со всеми горестями прошлого, ведь у неё есть маломальское счастье, которое она ценит и ни за что не обменяет на призрак сгинувшего прошлого.

Сойдутся ли пути подруг вновь? Будет ли продолжение у этой истории? Смогут ли все обрести счастье? Или мир несправедлив?

Впрочем, если подруги вновь воссоединятся, то уж точно не по своей воле, ведь прошло слишком много времени, и они не смогут уже узнать и назвать по именам, кто есть кто. И уж тем более не смогут и слов связать, преобразовав в некое подобие диалога.

Слишком много слёз было пролито — источники иссохли. Повторения никто не хочет. Цикл должен был однажды прекратиться. И это наконец произошло.

Они совершили слишком много ошибок, и им было дано множество шансов.

Хватит. Музыка не всем дана. Мелодии у всех свои.