Музыкальный секрет

В ее шкафу было двойное дно.

Она сама его проделала, чтобы прятать в нем наушники и плеер. Он выменяла почти все талоны сезонной одежды на провод для зарядки на черном рынке — придется ходить в прохудившейся куртке зимой, но зато она сможет слушать музыку каждый день. Плеер едва держал заряд, пришлось исхитриться и провести за плинтусами кабель под шкаф, чтобы он всегда заряжался.

Почти каждый вечер Оливия залезала в шкаф и слушала музыку. Она могла провести так несколько часов и не заметить. Однажды она чуть не попалась — арендодатель как раз поворачивал ключ в замке, когда она в спешке вывалилась из шкафа разбросав вещи по полу.

Когда все помещение, в котором ты живешь это одна большая комната за исключением туалета — сложно спрятать хоть что-то. В мире, где нет никакой частной собственности и всё принадлежит всем и разрешено все, что не запрещено нет ни одного безопасного места, ни одного укрытия или нычки, нет места своим мыслям и вообще себе.

Собственно, и арендодатель не владел этой квартирой, он был не более, чем смотрителем от государства, а потому ради безопасности следовало считать его правительственным агентом. Несимпатичным азиатом с десятью килограммами лишнего веса и тонкой полоской мерзких усиков над губой, которой он явно очень гордился. Еще бы, хоть это у него никто не отберет.

В тот раз ей повезло — она сделала вид, что просто собирается куда-то и успела забросать тайник одеждой. Но второй раз может и не повезти и тогда ее отправят в колонии. Каждый раз залезая в шкаф она рисковала. Каждый день, пока плеер — и даже наушники — были у нее она рисковала. Но ничего не могла с собой поделать.

Она втянула ноги уперевшись стопами в стенку шкафа и потянула дверцы за шнурки, которые подвязала к ручкам, чтобы удобно было закрываться изнутри. Подцепила ногтем квадратик размером 10 на 10 сантиметров в дальнем углу шкафа под левой ступней, нащупала пластиковые капельки с проводком, вытянула их и наклонившись так сильно, как позволяли согнутые колени воткнула их в уши. Нажала одну из трех кнопок на маленьком, пластиковом квадратике.

Неизвестный ей мужчина глубоким усталым голосом затянул песню, которую она тысячу раз слушала, но каждый раз был как в первый — руки, ноги и спина пошли крупными мурашками, от которых было аж больно. Один из наушников почти не работал, а второй сильно сипел, но она знала песню наизусть и достраивала в голове недостающие звуки.

He’d trade his guns for love

But he’s caught in the crossfire,

And he keeps wakin' up,

But it’s not to the sound of birds

The tyranny, the violent streets,

Deprived of all that we’re blessed with,

And we can’t get enough, no

Он променял своё оружие на любовь,

Но оказался меж двух огней

И он продолжает просыпаться,

Но птицы не поют здесь

Тирания и жестокость на улицах

Лишили нас всего, чем мы были благословлены

И нам не хватает того, что осталось.

Она не знала ничего о предыдущем владельце плеера, об исполнителе или песне. Но каждый звук, каждое слово наполняли ее мускулы жаждой битвы, сражения. Она еще помнила, что это такое — иметь своё. Что такое быть собой. Быть своей собственной, а не вещью или марионеткой государства и других людей.

Хотелось вжать наушники в уши чтобы музыка поселилась там, где никто не сможет ее отобрать. Она обхватила колени руками, прижала ладони к ушам и плотно закрыла глаза, мечтая оказаться где-то в другом месте, другом мире.

В ее голове она натягивала лук и спускала одновременно десятки стрел в воображаемых врагов. Она вращала мечом, разрубая пополам всех, кто диктовал ей как жить. И напоследок доставала гранатомет и стреляла в здание правительства на Миртл-стрит, рисуя в воображении яркие всполохи до самого неба. Она мысленно смеялась от счастья, беззвучно тряся плечами и чувствуя горячие слезы на своих коленях, представляла как люди выползают из своих домов на улице, танцуют, поют, смеются.

Песня кончилась.

Оливия открыла глаза. Двери шкафа тоже открылись. Медленно и с ужасом подняв взгляд она увидела своего арендодателя.

«Они уничтожат плеер» мелькнуло у нее, когда грубые мужские руки выволокли ее из шкафа.

«Я никогда не услышу музыки, ” думала она, когда другие руки брезгливо выдрали наушники и отбросили в сторону.

Уткнувшись носом в пол и чувствуя как теплая кровь вытекает струйкой из ноздри от удара ботинком она думала: «Что если они все это время знали, что плеер был здесь, в этой квартире когда я въехала?»

Лежа на холодном металлическом полу машины с руками обездвижеными пластиковой стяжкой, ударяясь лицом об пол на каждой кочке она ни о чем не думала.

Когда ее оформляли, снова обыскивали, поливали из шланга струей антисептика она ни о чем не думала.

Ночью, лежа на нижнем ярусе в своей камере, сопя опухшим носом она ни о чем не думала. Конечно, камера была «ее» только на сегодня, даже здесь все было пропитано этим абсурдом.

Только на прогулке в тюремном дворе она словно очнулась.

Из дальнего угла двора доносились звуки. Грубые, быстрые, будто кто-то наждачку трёт на терке. Но это без сомнения была музыка.

Она пошла на звук и обнаружила целую компанию заключенных, сидящих вокруг женщины с источником звука — таким большим плеером, что было даже смешно — он был размером с микроволновку, не меньше. И никто не пытался его отобрать. Или избить их. Они открыто слушали музыку.

Оливия почувствовала как диафрагма начала дрожать предвещая истерический смех. Ну конечно, нет смысла отбирать то, за что люди уже наказаны. Она прижала ладонь к груди, по привычке беззвучно смеясь. Никто не обращал на нее внимания.

Отсмеявшись она отдышалась и села в круг — другие участливо раздвинулись, чтобы дать ей место. Немного послушав какофонию, которая с натяжкой могла называться музыкой Оливия набралась смелости и сильно гнусавя спросила у владелицы музыкальной «микроволновки»:

— А есть у вас такая? — она промычала как могла несколько строк.

Песня нашлась. И звучала даже лучше, чем в наушниках. Мурашки волной окатили спину, выплеснулись на руки и стекли по ногам.

Обхватив колени и вслушиваясь в каждый звук как если бы это был ее горячо любимый брат, только что вернувшийся с кровопролитной, но законченной войны она, наконец, подумала:

«Кто бы мог подумать, что в тюрьме я буду свободнее»