Мы

– Жизнь длинная. Помиритесь ещё. – Бабушка отпивает чай из блюдца, смотрит на меня с добродушной хитрецой. Ее руки изрезаны морщинками, суставы выделяются на когда-то изящных пальцах. Мои руки станут такими же? Я бросаю взгляд на ладони. После двух пар живописи они испачканы масляными красками — простым мылом не отмыть. Цветные пятнышки облепляют длинный белесый шрам. Я сжимаю кулак.

– Жизнь не только длинная, но и сложная. – Качаю головой. Не хочу вдаваться в подробности, но уверена: нашей дружбе с Мишей и Сашей конец.

– Проще, чем ты думаешь, внуча. Проще, чем ты думаешь. Вы с Саньком с пелёнок вместе, да и Мишка ваш, похоже, парень нормальный. Такие редкость сейчас. Время всё по местам расставит.

Мне кажется, бабушка догадывается, что могло произойти. Но она никогда не заговорит об этом первой, как бы всезнающе не смотрела поверх кромки блюдца.

– Не с пелёнок... Лет с пяти, вроде.

Помню, как в лоб прилетает надувной красно-синий мяч.

Как Сашина мама, ещё молодая и не знакомая мне женщина, извиняется, а я решаю, что этого загорелого до черноты мальчишку должна обязательно догнать... Речка тёплая и мелкая, и я сначала бегу за ним по воде, потом падаю и пытаюсь плыть. Саша хохочет. У него нет переднего зуба и каштановые кудри выгорели золотисто-рыжими акварельными мазками.

Оказывается, он, в отличие от меня, уже хорошо плавает – занимается в бассейне. И сначала он меня обгоняет, потом окатывает водой, вновь кидает мяч... А после предлагает научить плавать "по-лягушачьи'.

Как говорит позже, много позже – чтобы вырастить достойного соперника.

– Соперника? Серьезно? Ты думал, мы станем врагами? – Я хихикаю и подставляю лицо тёплому майскому солнцу. Мы сидим на крыше сарая. Точнее, я сижу, а он лежит рядом, подложив руки под голову. Задумчиво смотрит в небо.

– А то. – Сашка щурится и весь его облик тут же становится задиристо-хулиганским. – Я собирался враждовать со всеми девчонками всю жизнь после того, как меня сестра крапивой отлупила. А ещё собирался стать космомехаником и покорять космос.

– Механиком? Почему не пилотом?

– Ну батя же механик. Был.

Я ойкаю и тут же перевожу тему:

– И как, продолжаешь враждовать со всеми, кроме меня?

– Не, я сменил тактику... Я Лене из параллели встречаться предложил.

– Да ладно! – Почти подпрыгиваю. – Той самой? А она что?

Саша мечтательно смотрит на облака, и в этот момент я его немножко ненавижу и немножко обожаю, и вообще-вообще не понимаю, что чувствую, а что правильно чувствовать.

– Она сказала, что подумает.

– Значит, согласна. – Киваю со знанием дела. – Просто выпендривается. Позови ее летом сюда в гости. Познакомимся.

Но в августе он привозит не Лену, а одноклассника Мишу.

Нам всем по четырнадцать. Мы с Саньком тощие, смуглые, вытянутые. А Миха уже сейчас широкоплечий, крепкий, выглядит года на два нас старше. Белобрысый и светлокожий, он сгорает на солнце в первый же день, а мазаться кремом стесняется. Он вообще чувствует себя скованно. Застенчивый белый медведь. Моя бабуля привлекает его к колке дров, и каким-то чудом это помогает ему влиться в наш дачный быт, стать его частью.

Он потом ещё много раз вспоминает, что именно у моей бабушки научился дрова колоть.

Когда он говорит это на ее похоронах, я рыдаю ему в плечо.

Они с Сашей оба рядом, хотя мы не виделись почти два года.

В голове эхом отдаются слова бабушки о том, что жизнь длинная. Ей всего семьдесят пять. Я не знаю, когда смогу добавить "было".

Смертельный вирус зацепил ее самым краешком, на излете своего существования.

После душного многолюдного ресторана мы втроем идём по бульвару. Молчим. Черные октябрьские лужи отражают свет фонарей.

Уже у своего подъезда шагаю с места в карьер:

– Я очень по вам скучала. Если... Если можете, не пропадайте больше. Пожалуйста.

Мы обнимаемся все вместе, разом. Мишино шерстяное пальто щекочет ухо, Сашина кожаная куртка холодит нос. На секунду мне кажется, что мы трое – маленький огонек тепла в бесконечной холодной ночи. И, как только разомкнем руки, он погаснет. А ночь не кончится никогда.

– Не пропадем, – обещает Миша.

Когда он переезжает с Чертановской в моё родное Измайлово, нам уже шестнадцать, но в городе мы никогда ещё не виделись ни с ним, ни с Сашкой – только на даче.

Теперь все меняется.

Мы с Мишей учимся в разных школах, но часть утреннего пути к знаниям вдоль девятиэтажек совпадает, и мы видимся почти каждый день. Саша иногда приезжает к Михе в гости, и тогда мы все играем в приставку у него дома, или забираемся на незапертые крыши. Перед Новым Годом решаем втроем погулять по украшенным центральным улицам, но в последний момент Сашку не отпускают родители – двойка по физике.

Мы гуляем с Мишей, а по пути обратно целуемся в метро. Стук колес, запах мороза и электричества, бормотание машиниста. У Миши совершенно белые ресницы, высокие скулы, ярко-голубые глаза и теплые ладони. Мы испуганно смотрим друг на друга несколько долгих секунд.

На Сашино семнадцатилетние мы все идём в Театр Сатиры – его мама подарила билеты, совестно не пойти. Сбегаем после первого акта – это не совестно. На мне новенький бежевый плащ и свежее каре, впервые выкрашенное в огненно-рыжий. Апрель странно теплый, в центре города музыканты и капель. Сашка в расстегнутом пальто и незаправленной в джинсы клетчатой рубахе пьет шампанское из горла и декламирует стихи. Сначала Маяковского, потом – собственные. Миша держит меня за руку.

Компания парней в трениках останавливает нас в длинном подземном переходе под Садовым кольцом. Они старше нас лет на пять, глаза злые, улыбки скотские.

Я навсегда запоминаю звук, с которым один из них разбивает бутылку о стену. Оглушительный взрыв стекла мгновенно превращается в эхо, катится по трубе тоннеля.

С тех пор у Сани идёт шрам через левую бровь.

В тот момент, когда я вижу, как темно-красное, блестящее, гладкое заливает половину его лица, я никак не могу представить, что, спустя несколько лет, девчонки будут пищать от восторга, находя след этой драки привлекательным, сдвигающим ползунок по шкале харизмы до верхнего предела.

Я вижу, как Мишин кулак сворачивает чей-то нос. Ужасный глухой хруст. Вслед за ним – треск рукава моего плаща. И я пытаюсь отбиться, удаётся, не удаётся, всё же удаётся. Локоть, заехавший кому-то в ребра, болезненно гудит.

Все заканчивается оглушительным режущим пространство свистом.

Кто-то из напавших хрипло орет: «Менты! Валим!»

Мы тоже бежим – не хватало загреметь в участок.

Колет бок. У Миши заплывает глаз, вся клетчатая рубашка Сани в крови.

Уже дома, позже, я замечаю глубокий саднящий порез на правой ладони. Он будет плохо срастаться, мешать держать ручки и кисточки.

А зажив, перечеркнет все линии на ладони так, что через двадцать лет большеглазая высушенная солнцем румынка примет его за линию жизни.

Жизнь длинная.

Я повторяю это несколько раз про себя, когда, выйдя от бабушки, сбегаю по лестнице хрущевки в сентябрьский вечер.

Мысли то и дело возвращаются к вечеру накануне. Перед глазами Миша и Саша. Ошарашенные, растерянные. Кажется, ненавидящие друг друга, но больше – меня.

Наша неуклюжая, немного детская, не совсем влюбленность с Мишей затухает довольно быстро. Она не может помешать дружбе, нашему трио, и я украдкой выдыхаю, понимая это. Уверена, мы с ним думаем одинаково. Ошибаюсь.

Случившееся между мной и Сашей разрушает все. Здесь всё иначе, и трещина идёт через нас всех. Тектонический сдвиг.

– Больше не пропадем. – Обещает Миша, обнимая нас обоих у моего подъезда через несколько лет.

– Не отвертишься от нас.

Огонек не гаснет, даже когда мы размыкаем руки.

Даже когда через несколько месяцев они оба срываются в незапланированную эмиграцию.

Саша остаётся в Тбилиси. Миха временно оседает в Белграде.

Я остаюсь.

На мою свадьбу Саша приезжает сам. Миша присылает цветы.

Мы втроем созваниваемся по видеосвязи раз в месяц или около того, и мой муж (тоже художник, так что наш брак обречён) относится к этому как к неизбежности вроде дождя. Иногда он садится рядом со мной, и мы вместе болтаем с парнями. Именно он предлагает сделать игру.

– Что?

– Игру. Я буду проджект-менеджером, меня друг как раз зовёт курсы пройти, в айти ворваться. Санёк, ты можешь текст писать, ты же журналист. Миха, понятно, код. А Лиза – фоны и персонажей рисовать. Команда есть. Саунда б найти... Но на первых порах можно и музыкой со стоков перебиться.

Мы все замолкаем. Миша в своем квадратном видео-окошке медленно отхлебывает пиво из зелёной бутылки. Саня хмурится.

Мой муж так и не становится проджектом. Его увлекает новая идея, потом ещё одна.

А вот мы отчаянно хватаемся за эту мысль. Общий проект заново прибивает друг к другу.

Он оказывается успешным. Как и следующий.

Миша живёт на вилле в Тае, когда мы с Сашкой приезжаем к нему после ошеломительных своей неприглядностью разводов. Он с дочкой, я в черных очках и с пачкой "Ксанакса".

Южная ночь светит мириадами звёзд, трещит местными цикадами, солоно пахнет близким океаном.

Говорим сразу обо всем.

И о том, о чем никогда прежде.

И о том, что мы оказались больше, чем думали.

"Мы" – как единица, которой нет определения, потому что все названия плоские, отражающие только один вектор в системе координат. Мы многомерны.

– Помните, тогда, в двадцатом... Я думала это навсегда. Бабушка тогда сказала, что ещё помиримся. Вы, мол, ребята нормальные, время все по местам расставит... Я не верила. Глупая.

– Инна Васильевна была мудрой женщиной.

Я киваю:

– Была замечательной.