Мы будем домом друг для друга (фэндом: Блудный сын)

– Всё хорошо, Эйнс, – Малкольм протягивает руки свозь решетку обезьянника, бережно берет ладони сестры в свои. – Мы двое немного погорячились, только и всего, – он бросает взгляд на незадачливого противника, избитого и вжавшегося в самый угол камеры, лишь бы быть подальше от Малкольма. – Он не должен был так говорить о тебе, и, уверен, теперь он это понимает. А я… ну, я, очевидно, должен был лучше себя контролировать и вовремя остановиться. Верно, Гил? – Малкольм встречается глазами с хмуро наблюдающим за ним полицейским.

– Надеюсь, это будет тебе уроком, Малкольм, – взгляд Гила слегка смягчается.

– Несомненно, – обещает Малкольм. Они оба знают, что урока он не усвоит. – Эйнс, поезжай домой, пожалуйста, – мягко просит он, ласково сжимая ладони сестры. – Я в норме, правда. И… если мама спит – не надо ее будить, ладно? Разберемся со всем утром.

Эйнсли недовольно хмурится, но кивает:

– Ладно. Только не думай, что я стану покрывать тебя вечно.

– Конечно, сестренка, – серьезно отвечает Малкольм. И снова поворачивается к Гилу: – Гил, вы не могли бы ее отвезти?

Когда Эйнсли и Гил скрываются за дверью, Малкольм опускается на жесткую тюремную скамью, морщась и прижимая руку к горящему болью боку. В драке ему сломали три ребра. И Малкольм твердо намерен скрыть это от Эйнсли и Джессики. Он должен оберегать их, а не доставлять еще больше проблем.

***

– Мэл, ты дома! – радостно восклицает Эйнсли, спустившись к завтраку и застав брата на кухне. – Я так рада!

Подлетев к Малкольму, она заключает его в крепкие объятия. Малкольм кусает губы, чтобы не зашипеть от боли в сломанных ребрах. Он успел туго перетянуть грудь повязкой, чтобы избежать смещения, но тело всё равно отзывается острой болью на каждое движение.

– Я тоже рад, сестренка, – отвечает Малкольм, обнимая сестру и стараясь, чтобы голос не прерывался от боли.

– И как мама тебя не убила? – лукаво прищуривается Эйнсли, отстраняясь.

– Я живучий, – фыркает Малкольм. Даже такое легкое сокращение диафрагмы причиняет боль, и он направляет всю свою волю на то, чтобы выглядеть расслабленным. – Садись завтракать. Мама уехала по делам.

За завтраком Эйнсли весело болтает о предстоящей дискотеке и школьных друзьях (Малкольм радуется, что у нее они есть, в отличие от него). В одиннадцать лет легко переключаешься с проведшего ночь за решеткой брата на обычную жизнь. Тем более когда этот самый брат твердит, что всё хорошо и он в норме. Эйнсли привыкла слышать это от Малкольма, сколько себя помнит. Привыкла безоговорочно верить его словам. После ареста отца Малкольм чувствовал себя ответственным за нее. Ответственным за то, чтобы у Эйнсли было детство, так рано закончившееся для него самого. И пусть он не мог заткнуть рты всем, кто показывал пальцем на «детей маньяка» и шептался за их спинами – в его силах было не оставить злых слов безнаказанными. Малкольм нередко ввязывался в драки и никогда об этом не жалел. Пусть Эйнсли знает, что она не одна, что ее есть кому защитить. Что Малкольм никогда не даст ее в обиду.

***

Школьный рюкзак превращается в первоклассное орудие пытки. Всякий раз, скидывая его с плеча перед очередным уроком и надевая после, Малкольм ощущает, как в его груди будто ковыряются толстой отверткой. Молча сжимает челюсти, но не морщится. Нельзя вызывать лишних вопросов у учителей, иначе мама тотчас обо всём узнает. Нельзя показывать уязвимость одноклассникам, а то набросятся. И пусть Малкольм даже сейчас готов драться с толпой, перспектива снова расстроить Джессику и показать дурной пример сестре ему категорически не нравится. Поэтому он молчит, терпит, прилежно ведет конспекты, хотя каждое движение рукой отзывается болью в боку, и блестяще отвечает на уроках, какие бы мучения ни причинял каждый вдох.

Урок физкультуры становится настоящей пыткой. Каждый вздох, каждое движение отзываются острой болью в ребрах. Что уж говорить об отжиманиях и упражнениях на пресс. Обычно всё это дается Малкольму с завидной легкостью, но сегодня каждое движение требует немыслимого усилия воли. Каждое отжимание – словно нож проворачивают в боку. Каждое выталкивание корпуса вверх – удар под дых, от которого перед глазами пляшут цветные искры. Под конец занятия каждый вдох ощущается как удар током в грудь. И всё же Малкольм заставляет себя дышать. Вдыхает и выдыхает сквозь стиснутые зубы, не позволяя лицу исказиться в болезненной гримасе. Как ни в чём не бывало продолжает упражнения, каждый миг преодолевая дикую режущую боль. Видит, что некоторые пытаются филонить – замедляются, делают вид, что у них развязались шнурки – но считает такие уловки ниже своего достоинства. Малкольм должен быть сильным. Чтобы защищать свою семью. И если у него сломаны рёбра – это только его проблема.

***

– Всё в порядке, Малкольм? Ты какой-то бледный, – встревоженно замечает Джессика, когда они садятся обедать.

– Да, я в норме, – заверяет Малкольм. – Просто немного устал.

– Так бывает, когда проводишь ночь за решеткой, – хмурится Джессика. – Надеюсь, ты не считаешь, что я должна была счесть это уважительным предлогом, чтобы позволить тебе не пойти в школу.

– Конечно нет, мама, – спокойно отвечает Малкольм. – Говорю же, я в норме. – И тут же переключается на Эйнсли: – А как твои дела? В школе всё нормально?

– Да, всё хорошо.

Малкольм внимательно смотрит в глаза сестре, готовый уловить малейшие признаки лжи, но их нет. Эйнсли беспечно болтает ногами и явно справляется со своим обедом куда лучше, чем Малкольм – он и без того не отличается хорошим аппетитом, а сегодня его и вовсе мутит от боли. И всё же, несмотря на вполне цветущий вид сестры, Малкольм не может удержаться от вопроса:

– Тебя никто не обижал?

– Что? Нет, с чего бы? – беспечно отзывается Эйнсли. – Да и после вчерашнего вряд ли кто-то захочет связываться с нашей семьей, – с гордостью говорит девочка.

– После вчерашнего? – хмурится Джессика. – Выходит, все уже знают… Эта чертова пресса опять не дает мне вздохнуть! Ну вот, ты доволен? – раздраженно бросает она Малкольму. – Неужели так трудно держать себя в руках? Хотя бы ради меня и твоей сестры!

– Мам, пресса тут ни при чем, – спокойно поправляет Эйнсли. – Я сама рассказала всем о драке.

– Что? Зачем? – теперь хмурится уже Малкольм.

– А почему нет? Это ведь было круто, – пожимает плечами Эйнсли.

Малкольм и Джессика встревоженно переглядываются.

– Эйнс, насилие – это вовсе не круто, – мягко, но очень серьезно говорит Малкольм.

– В кои-то веки я согласна с твоим братом, – кивает Джессика.

– И всё равно это было круто, – надувается Эйнсли. – И что вы на меня так смотрите? По-вашему, я маньячка?

– Нет, вовсе нет! – одновременно восклицают Малкольм и Джессика.

– Просто, Эйнсли, детка, пойми, – медленно говорит Джессика, старательно подбирая слова, – твой брат заступился за тебя – это было правильно, и я горжусь им, но…

– Но я действительно должен был лучше себя контролировать, – серьезно кивает Малкольм. – Должен был вовремя остановиться. И, пожалуйста, Эйнс, скажи мне, – он тянется через стол и накрывает ладонь сестры своей, – зачем ты рассказала об этом в школе? Тебя всё же обижали? Или хотели обидеть?

– Да нет же, никто меня не обижал. Я управляю нарративом, – важно отвечает Эйнсли. Она мечтает стать тележурналисткой.

Джессика и Малкольм снова переглядываются, на сей раз пряча улыбки облегчения.

***

– Мэл! – Эйнсли привычно врывается к брату без стука. Малкольм, едва позволивший себе немного расслабиться, поспешно садится на кровати, стараясь не поморщиться от полоснувшей грудь боли. – Я не понимаю, как это решать!

На стол летит раскрытая тетрадь по математике.

– Ну давай разбираться, – Малкольм поднимается с кровати, разворачивает к себе тетрадь, пробегает глазами обрывающееся на половине решение задачи. – Ага, у тебя ошибка вот здесь, смотри…

Следующие полчаса он терпеливо объясняет Эйнсли, как должны решаться задачи такого типа. Увы, тщетно. Как ни старается Эйнсли вникнуть в объяснения брата, справиться с задачей у нее не выходит.

– Я никогда не пойму, – разочарованно вздыхает она, устало прислонившись к боку Малкольма.

Малкольм напряженно замирает, сжав челюсти, ощущая себя так, будто ему заново ломают кости. Мгновение он борется с болью, потом заставляет себя сделать поверхностный режущий вдох.

– Всё нормально, Эйнс, – мягко говорит он, обняв сестру и ласково потрепав ее по плечу. – Ты умничка, просто устала. Тебе нужно отдохнуть, проветрить голову. Идем, прогуляемся. Мне это всегда помогает.

Они гуляют по парку, уговорившись обсуждать всё что угодно, кроме математики. Кормят бесстрашных белок с руки и кидают хлеб упитанным уткам в пруду. Каждое движение по-прежнему отдается в груди Малкольма острой режущей болью, но он счастлив проводить время с сестрой. И, конечно, не может отказать, когда Эйнсли тянет его в сторону кафе-мороженого. Пока она наслаждается ванильным пломбиром с шоколадным сиропом, Малкольм пьет крепкий кофе: уже начинает ощущать последствия бессонной ночи в тюремной камере.

Вазочка с мороженым стремительно пустеет, а взгляд Эйнсли становится всё более рассеянным. Малкольм даже спрашивает ее, всё ли в порядке. Но девочка лишь качает головой:

– Подожди, Мэл, я думаю.

Доев мороженое, она тянется к салфеткам.

– У тебя есть ручка?

Малкольм кивает и протягивает сестре ручку, завалявшуюся во внутреннем кармане пиджака. Эйнсли быстро пишет что-то на салфетке, перечеркивает, снова пишет, затем протягивает салфетку Малкольму:

– Правильно? – возбужденно спрашивает она.

Малкольм внимательно просматривает решение задачи, которую они разбирали дома, и невольно расплывается в гордой улыбке:

– Просто отлично, Эйнс! Я ведь говорил, ты умничка!

Эйнсли с довольным видом откидывается в кресле:

– Я знаю.