Мы ждём

Генка дулся. Ну почему, почему Полине обязательно надо каждую его инициативу подвергнуть насмешке?! Понятно, что она старшая сестра, аж на девять лет старше. Но и он уже не малыш, тридцатник как-никак недавно отпраздновал. И в состоянии придумать, что подарить родителям на сороковую годовщину свадьбы – рубиновая она что ли называется. Сестра настаивала на «рубиновом» подарке: маме украшение с этими камнями, а папе… А папе, к примеру, часы. В которых (кто бы мог подумать!) тоже, оказывается, есть рубины. Но Генка не только проявил инициативу, но и смог настоять на своём. Полина пусть цацки покупает. А он подарит то, что нынче модно и в тренде, – эмоции. И пусть сестра говорит, что этот будут дурные эмоции, он уверен, что подарок родителям понравится.

Идея пришла внезапно. Регулярно в сети стала мелькать реклама на тему «оживить старые фотографии». Генка съездил к родителям и незаметно унес три фото: два, где мама с папой в день свадьбы и вместе с маленькой Полиной и новорождённым Генкой, и одно – маминых родителей, которых он почти не помнил, весело улыбающихся на фоне каких-то грядок. Заказ выполнили, на его взгляд, отлично. «Ожившие» бабушка с дедушкой брались за руки и делали шаг вперед, родители-молодожены поворачивались друг к другу и сливались в поцелуе. А на семейном фото все просто начинали радостно хохотать, исключая младенца-Генку. Ну разве не здорово? А сестра злилась почему-то и нудела, что покойников оживлять – дело вообще плохое и уж точно не праздничное. Генка даже подумал в какой-то момент, что подарит две фотки, без бабушки с дедом, но потом решил хоть раз в жизни не поддаваться сестре. Купил электронную рамку и закачал туда все три «оживлённых» фото.

Как ни странно, но в этот раз Полина ошиблась. Нет, мама с папой порадовались и рубинам. Но Генкин подарок привёл их в какой-то совершенно детский восторг. Родители были людьми простыми, в современных технологиях разбирались плохо, даже смартфоны использовали практически исключительно для звонков, а не для переписки и просмотра роликов. Поэтому всё, связанное с цифровым миром, казалось им волшебством. Да и друзья у них были похожие, поэтому в кафе, когда Генка вручил свой подарок и объяснил, как пользоваться рамкой, немолодые и пожилые люди весело и с интересом рассматривали «творение» нейросетей. Генка чувствовал себя героем, а Полина хмурилась. Брат понимал, что она сердита, но не понимал – почему. Ну да, волновалась, что он придумал глупый подарок, но маме же с папой понравился! И чего хмуриться? Невесёлое лицо сестры портило Генке настроение и радость триумфа. А на его прямой вопрос, что не так, Полина отговорилась расплывчатым: «Не обращай внимания, у меня свои проблемы, ты и твой подарок ни при чём». Он не поверил, но отстал, знал, что больше сестра ничего не скажет.

С родительского праздника прошла неделя. Мама звонила Генке каждый день, как привыкла. Но, после получения подарка, почти в каждом разговоре она что-то рассказывала про фото. То, мол, ветер на фотографии подул, поднял ей юбку, а там она свою комбинацию увидела – ту самую, что в день свадьбы на ней была. То на старой даче, где было сделано фото бабушки с дедом, «оживление» им с отцом куст малины показало, который они сажали, когда ещё женаты не были. Тут трубку перехватывал отец и серьезно интересовался, как работает эта фоторамка, через спутник что ли? Что даже кусты на участке видны? Генка отвечал уклончиво, а про себя хмыкал и изумлялся родительской фантазии. Ну надо же, в несколькосекундных роликах они такие подробности углядели! Хотя, конечно, не углядели, а придумали, но это ж сколько воображения. Когда он пересказывал эти разговоры сестре со своими шутливыми комментариями, Полина опять портила ему настроение. Бормоча, как бабка старая, что это не к добру. И что она предупреждала. В итоге Генка и вовсе рассказывать перестал, ну её!

Однажды звонок вырвал Генку из крепкого сна глубокой ночью. Увидев номер отца, он перепугался, что случилось что-то. А папа зашептал в трубку:

– Сына, слышь, а голос-то… Голос они откуда берут, а?

Генка попытался проснуться:

– Пап, какой голос? Кто берёт? Ты о чём?

Отец так же негромко ответил:

– Ну эти, оживители фотографий. Мне во сне снилось, что мы с мамой молодые, у тестя с тёщей живём, а тёща нас утром поднимает, чтобы на дачу ехать. Проснулся – а это и не сон. Правда – тёщин голос из соседней комнаты, где фотки твои рамка крутит. Мол, вставайте, лежебоки, мы ждём!

Генка отговорился современными синтезаторами звука, отец успокоился и положил трубку. Генка лёг, попытался снова заснуть, а потом резко сел в кровати. По спине, чувствительно так, текла струйка ледяного пота. Секундочку… Какие-такие голоса слышат родители?.. Он несколько минут раздумывал и соображал, но всё-таки набрал номер старшей сестры.

Потом начался ад. Полина сначала вопила и рыдала. Потом сказала, что надо срочно ехать к маме с папой. И что она сейчас за Генкой заедет, а он пусть звонит им и предупреждает, чтобы не перепугать неожиданным визитом. Брат и сестра жили в новом пригородном районе, а родители – в старом, на другом конце города. Поэтому до Генки сестра добралась быстро, но, когда он спустился в машину, лицо его было испуганно-растерянным:

– Полин, я не смог дозвониться… Ни мама, ни папа трубку не берут. И домашний их тоже не отвечает…

Полина крепко выругалась и резко рванула с места. Всю дорогу Генка попеременно набирал три родных номера – тишина. Через сорок минут они были на месте. Родительский дом встречал их тёмными окнами. Трясущимися руками Полина отперла калитку, потом дверь – темнота и тишина. Никого. Брат и сестра кричали, звали, искали. Но где можно спрятаться в небольшом трёхкомнатном доме? Да и зачем?..

Родители пропали. В доме – чистота и порядок. Мамина шуба и отцовский пуховик – на вешалке в прихожей, уличная обувь – в тумбочке. Куда они делись февральской ночью без верхней одежды и босиком?! Впрочем, ответ нашёлся, когда обессиленная поисками и слезами Полина пошла на кухню, чтобы поставить чайник. На столе, прижатая сахарницей, лежала записка, написанная знакомым маминым почерком: «Уехали на дачу к бабушке с дедушкой».

Полина снова разрыдалась. Генка почувствовал, что тоже близок к слезам. На какую, к чёрту, дачу?! Зимой?! Ночью?! Да и дачи этой нет уже лет сорок, ни брат, ни сестра её и не помнили. И что делать? Где искать родителей?

Вместо чаю Полина глотнула маминого корвалола. И решительно позвонила в полицию. Описала ситуацию, так, мол, и так, двое стариков без тёплой одежды куда-то среди ночи делись. Конечно, её бы послали с таким заявлением, но Полина умела быть настойчивой. А ещё более настойчивым умел быть её муж Сергей, который тоже не спал, остался дома с детьми, но был с женой постоянно на связи. Приехал наряд. Дом ещё раз обыскали. И так, и сяк покрутили записку. Полина с Генкой, посовещавшись взглядами, всё же решились рассказать про странные родительские галлюцинации. Включили рамку с «живыми» фото, ожидаемо не увидели там никаких кустов и комбинаций, да и голосов никаких не услышали. Зато стало понятно, что пожилые люди, пропавшие из дома зимней ночью, были явно не в себе.

Разбуженные соседи ясности не внесли. Родителей Генки и Полины все видели накануне, впечатления сбрендивших они не производили. И уж точно не делились никакими «дачными» планами. Друзья мамы и отца, которых рано утром подняли с постели, тоже ничего важного для поисков не сообщили. Но однозначно подтвердили, что никаких следов сумасшествия они у своих давних знакомых не заметили.

Утро давно вступило в свои права. Надо было подавать официальное заявление и начинать поисковую операцию. И вдруг Полину осенило:

– А может они на кладбище, а? Ну, у бабушки с дедушкой? Бог знает, что там у них в головах было, но на месте старой дачи давно микрорайон отстроили. А они же написали, что к бабушке с дедушкой поехали…

Полицейские уточнили, на каком кладбище похоронены бабушка и дедушка. Нахмурились. Бог знает во что одетые и во сколько ушедшие немолодые люди. Они уже могли замёрзнуть где-то на улице. Добраться до кладбища, когда даже автобусы не ходят – нереально. Один из полицейских, словно отвечая на общий молчаливый вопрос, сказал медленно:

– Ну, возможно, им попался какой-то добрый и понимающий водитель… Который их до кладбища довёз…

Его перебил коллега:

– Витёк, ты сам-то в себе? Прикинь, что едешь ты февральской ночью и видишь бабку с дедом в лёгкой одежде. И они на кладбище тебя просят отвезти. Ты как, повезёшь, а? Или всё же до ближайшего участка полицейского подкинешь? Или, на край, до больницы?

Витёк смутился. Коллега кому-то стал звонить на предмет «потеряшек» сегодня ночью, а Полине велел обзванивать больницы и морги. Генка тоже хотел, но он до сих не очень понимал, что вообще происходит. И полицейские явно вели себя не по протоколу, а как-то… По-человечески. И сами по себе пропавшие мама с отцом – сюр какой-то. Да ещё и кладбище это, морги… Генке хотелось, как в детстве, лечь в кровать, накрыться с головой одеялом и таким нехитрым образом отсечь от себя все ужасы мира. Но, увы, нельзя. И он, вздохнув, тоже принялся звонить туда, куда велела сестра.

Родителей нигде не оказалось. Время шло. Решили всё же, для очистки, так сказать, совести, съездить на кладбище – проверить все «версии». А потом – в полицию. Писать официальное заявление и начинать официальные поиски. Полицейские почему-то поехали на кладбище с ними, Генка так и не понял, почему. Он сидел в машине сестры и изо всех сил крепился, чтобы не разреветься, как в детстве. Сосредоточенное лицо Полины его пугало. А ещё больше пугала ситуация в целом. И где-то, на задворках сознания, больной занозой торчала мысль о том, что он виноват. Он подарил родителям эти фотки, из-за которых они головой поехали. Боже, какой кретин! Права была Полина…

На кладбище начался следующий акт пьесы абсурда. Хорошо, что с ними были полицейские – одних их дюжий неприветливый сторож точно бы не пустил. И он непререкаемым тоном заявил, что никаких посетителей ночью не было. Ограда крепкая, проникнуть на вверенную ему территорию никто не мог. И обходы он делает – естественно, февральской ночью желающих прогуляться по его «вотчине» не встретилось. Однако полицейские настояли, Полина напрягла память, чтобы вспомнить дорогу к участку… И…

Они сидели там. На могиле. Точнее, на скамеечке, которая была врыта внутри оградки. Мама в кримпленовом платье времён своей молодости. Отец в нейлоновой рубахе и старомодных штанах. На ногах у обоих – что-то типа белых кедов, только без шнурков. Мёртвые. И давно окоченевшие. А на лицах – абсолютно счастливые улыбки.

Дальше Генка помнил всё кусками. Как рыдала и кричала сестра. Как возмущался и оправдывался кладбищенский сторож. Как приехали ещё полицейские и люди без формы, которые осматривали родителей и сугробы вокруг. Как маму с папой запаковали во что-то тёмное и унесли в машину, похожую на скорую. Как их с Полиной опрашивал какой-то сердитый человек, явно подозревающий, что это они маму с папой то ли убили, то ли с ума свели. Как сестра привезла его к себе, отбила у племянников и уложила в детской со словами: «Спи». И он уснул – словно в чёрный колодец провалился. Без сновидений.

Родители умерли от обморожения. Причём, уже на кладбище – в тех позах, в которых сидели. Никаких одурманивающих веществ, никаких следов насилия. Дотошный дознаватель попытался узнать в фирме, «оживляющей» фото, не было ли там каких-то гипнотизирующих технологий. На что получил ответ, что за три копейки и на коленке такого не сделать. А они работают именно на коленке и заплатил им Генка именно три копейки, чему есть доказательства. Сами фотографии крутили и так, и сяк, но ничего подозрительного не нашли. Несчастный случай, что ж. Странно, но бывает. Вдвоём ушли из дома и умерли. А почему стали не в себе и на такое решились – уже не узнать. Впрочем, непроясненным остался и вопрос, как два пожилых человека в лёгкой одежде добрались до кладбища морозной ночью и попали на его территорию. Но, поскольку злого умысла в их смерти не усматривалось, ответ на этот вопрос никто и не искал.

Генка и Полина похоронили маму с папой. Отплакали. Сестра, к её чести, ни разу не дала брату понять, что в чём-то виноват его подарок. Единственное – собственноручно сожгла рамку с фото. И больше к этой теме не возвращалась. А Генка, наоборот, постоянно держал её в голове. И фото у него остались. Он регулярно их просматривал, чтобы понять, почему у родителей вдруг начались глюки. И почему они сделали то, что сделали. В какой-то момент, поддавшись странному порыву, Генка купил рамку. И фото теперь менялись у него на столе нон-стоп. Может, в этом дело? Возможно, сводящий с ума эффект появляется именно при таком просмотре?

Генку утром нашёл сосед, вышедший гулять с собакой. Уже давно остывшего, с неестественно вывернутой шеей. На седьмом этаже колыхалась занавеска в открытом окне кухни. Дома нашли записку: «Полина, мама разжала руки. Мне пора». Сестра застывшим взглядом смотрела на всплывающие в рамке фото. Вот оно – общее, где мама держит младенца-Генку на руках. При «оживлении» и мать, и отец, и Полина начинали радостно смеяться. Но в какой-то момент руки матери ощутимо дрогнули и почти разжались. А потом она снова принялась хохотать и прижимать к себе сына.

Заметила это только Полина. А ещё она заметила, что руки отца, лежащие на её плечах, тоже дрогнули. И потянулись к горлу. Впрочем, это длилось доли секунды. Больше она не смотрела. И вообще этих фото больше не видела. А все фотографии родственников сожгла. Похоронив брата, Полина продала всё и вместе с семьёй переехала в другой город. Она не любит фотографироваться, а от «оживлённых» нейросетью снимков буквально впадает в истерику. И её можно понять. А больше всего Полина боится, что однажды услышит произнесённое родным и знакомым голосом: «Мы ждём». Пока Бог милует, но как знать.