Мы живём в твоих стенах

Элайджа нашёл рисунок в четверг. День был серый, тоскливый, дождь заунывно стучал по крыше их нового, старого дома. Дом был единственным, что они могли себе позволить после того, как все пошло наперекосяк. Отцовская «перспективная работа в IT-стартапе» обернулась крахом и долгами, а материна мечта о студии керамики в пригороде утонула в ящиках с нераспакованным скарбом и вечными разговорами о деньгах.

Дом был викторианским, ветхим, пахнущим пылью и тайнами. Он стоял на отшибе, в полузаброшенном районе, где улицы носили названия вроде «Тенистой аллеи» или «Тихого проезда», что на деле означало лишь одно: здесь было мало людей и много тишины. Элайдже, одиннадцатилетнему мальчику с слишком большими для его лица очками, эта тишина давила на уши. Он скучал по своему старому другу Лео, по шумному двору, по знакомым стенам.

Именно от скуки он и занялся исследованием своей новой комнаты. Комната была просторной, с высоким потолком, украшенным лепниной в виде виноградных лоз, и огромным окном, выходящим в заросший сад. Стены были оклеены обоями когда-то дорогими, но теперь выцветшими до грязно-болотного цвета. На них угадывались размытые силуэты цветов и птиц.

Элайджа водил пальцами по шершавой поверхности обоев, представляя, что это карта неведомой страны. И вот, в углу, за массивным комодом, который ему с отцом еле-еле удалось сдвинуть на пару сантиметров, чтобы подключить зарядное устройство, он нащупал неровность. Небольшой участок обоев отошел от стены, образуя пузырь.

Мальчик, движимый любопытством, аккуратно поддел край ногтем. Бумага с хрустом отстала, обнажив слой более старых, желтых обоев с вертикальными полосками. И там, в этом маленьком тайнике, был рисунок.

Он был выполнен простым карандашом, но прорисован с пугающей тщательностью. На нем была изображена семья. Нет, не семья, а какая-то пародия на неё. Четверо фигур стояли в ряд, вытянувшись вдоль листа, как на старых фотографиях.

Слева стоял мужчина. Высокий, тощий до неестественности, в длинном, мешковатом пиджаке. Его руки были непропорционально длинными, пальцы, похожие на паучьи лапки, сплетены на животе. Лицо было вытянутым, с острым подбородком и глубоко запавшими глазницами, в которых не было зрачков. Только пустота. Рот был приоткрыт в кривой, беззубой ухмылке.

Рядом с ним — женщина. Низкорослая, очень полная, в бесформенном платье. Ее волосы, прорисованные частыми, нервными штрихами, падали на лицо, скрывая его почти полностью. Виден был лишь кончик носа и тот же, беззубый, растянутый в ширину рот. Ее руки, короткие и пухлые, лежали на плечах двух детей.

Дети были самыми странными. Мальчик и девочка. Они выглядели лет на шесть-семь. Бледные, с огромными головами и тонкими шеями. Их глаза были прорисованы слишком большими, с крошечными зрачками-точками, что создавало ощущение вечного, животного ужаса. Они улыбались. Улыбки были идентичными улыбкам родителей — широкими, лишенными зубов, неестественными, как маски.

Фигуры не стояли на земле. Они просто парили в белизне бумаги. А под ними, кривыми, неровными буквами, будто выводимыми рукой ребенка или кого-то, кто только учился писать, была выведена фраза на английском языке:

«We live in your walls».

Мы живем в твоих стенах.

Элайджа почувствовал холодок, пробежавший по спине. Рисунок был отталкивающим, но в то же время завораживающим. Он вытащил его из-под обоев и внимательно рассмотрел. Бумага была старой, пожелтевшей по краям. Карандашные линии местами стерлись, но общий жуткий посыл был ясен.

«We live in your walls». Элайджа перевел фразу про себя. Он знал английский достаточно хорошо. Слова вызвали в его воображении картины: эти четверо, эти твари, пробираются сквозь темные полости внутри стен, как тараканы, слушая каждый звук, каждое движение.

Он спрятал рисунок в ящик стола, под груду футболок. Но образ безглазого мужчины и улыбающихся детей преследовал его весь день. За ужином, пока его родители, Марк и Сара, обсуждали счета и поиск новой работы, Элайджа молча ковырял вилкой макароны, представляя, как за его спиной, в узком пространстве между гипсокартоном, шепчутся эти существа.

— Ты какой-то тихий сегодня, Эл, — заметил Марк, откладывая телефон. — Осваиваешься?— Да, просто устал, — соврал мальчик.— Это дом, сынок, — сказала Сара, пытаясь звучать оптимистично. — Старые дома полны характера. Нужно просто к нему привыкнуть.

«Характера», — мысленно усмехнулся Элайджа. Если под характером подразумевались карандашные портреты семейства психопатов в стенах, то да, дом им обладал с избытком.

Ночью ему не спалось. Дом скрипел. Старые дома всегда скрипят, это знал даже он. Но эти звуки были иными. Не просто дребезжанием труб или потрескиванием остывающих балок. Это были царапающие звуки. Короткие, отрывистые, будто кто-то проводил длинным ногтем по внутренней поверхности стены. Один раз ему показалось, что кто-то прошептал его имя. Шепот был тонким, писклявым, как скрип несмазанной двери.

Он натянул одеяло на голову и заснул только под утро.

На следующий день он снова достал рисунок. Теперь, при дневном свете, он заметил детали, которые ускользнули от него вчера. На пиджаке у мужчины была прорисована пуговица. На платье женщины — едва заметный цветочек. А на шее у девочки — что-то вроде кулона, кривая линия. Но больше всего его поразили глаза детей. В этих крошечных зрачках-точках, если вглядеться, угадывалось нечто. Не отражение, а какое-то чувство. Не ужас, нет. Ликование. Злорадное, ненасытное ликование.

Он решил ничего не говорить родителям. Они и так были на грани. Мать плакала вчера на кухне, думая, что он не слышит. Отец ходил мрачнее тучи. Жалобы на «воображаемых друзей» или «скрипы в стенах» приведут лишь к раздражению и совету «не выдумывать».

Вместо этого Элайджа начал свое расследование.

Он обошел всю свою комнату, постукивая по стенам. Большая их часть отзывалась глухим, плотным звуком. Но в одном месте, в углу, за тем самым комодом, звук был более пустым, гулким. Он попытался отодвинуть комод еще дальше, но не смог. Силенок не хватило.

Следующей ночью скрипы стали громче. К ним добавился новый звук — тихий, влажный смех. Он доносился откуда-то сверху, с потолка, будто кто-то невидимый лежал на чердаке прямо над его кроватью и хихикал в пол. Элайджа зажмурился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Утром он нашел первую аномалию.

На столе, рядом с его учебниками, лежал его любимый карандаш, сломанный пополам. Не просто сломанный, а будто его перегрызли. Дерево было измельчено, графит рассыпался. Элайджа точно помнил, что оставил его в пенале. Он никому не сказал об этом. Списал на себя, на неаккуратность.

Но затем вещи начали пропадать. Пропал ластик в виде динозавра, подарок Лео. Пропал один носок. Пропала маленькая металлическая машинка из коллекции. Элайджа перерыл всю комнату. Бесполезно.

Он начал слышать шёпот постоянно. Не слова, а отдельные звуки, шипение, похожее на помехи в радио. Иногда ему чудилось, что шепот зовет: «Элайджа… поиграй с нами…». Голоса были разными — один низкий и скрипучий (мужчина?), другой — визгливый и быстрый (девочка?), третий — булькающий, словно сквозь воду (женщина?).

Он стал бояться засыпать. Ночью, когда дом погружался в кромешную тьму и тишину, активность «обитателей стен» достигала пика. Теперь это были не только скрипы и шепот. Это были шаги. Легкие, быстрые, семенящие шажки, будто по чердаку бегал ребенок. Временами раздавался тяжелый, волочащийся звук, как если бы тучная женщина с рисунка тащила что-то по полу за стеной.

Однажды ночью Элайджа проснулся от ощущения, что на него смотрят. Он лежал на боку, лицом к стене. И сквозь полуоткрытые веки он увидел — в том самом месте, где он нашел рисунок, в щели между отклеившимися обоями, светилась точка. Крошечное, тусклое пятнышко бледного света. И оно было похоже на глаз.

Он закричал. Кричал до хрипоты, пока в комнату не ворвались Марк и Сара с включенными фонариками на телефонах.

— Что случилось? Кошмар? — испуганно спросила Сара, садясь на край кровати.

Элайджа, дрожа, показал на стену. — Там… там глаз! Смотрел на меня!

Марк тяжело вздохнул. Он подошел к стене, отодрал кусок обоев. Под ними была лишь голая штукатурка.

— Видишь? Никого. Просто плохой сон, сынок. Старые дома, новые впечатления.

Но Элайджа видел этот глаз. Он был уверен.

На следующий день он не выдержал и рассказал все. О рисунке. О надписи. О пропавших вещах. О звуках. О шепоте. О глазе.

Родители выслушали его с каменными лицами. Марк пошел и проверил ящик стола. Рисунок был на месте. Он взял его в руки и поморщился.

— Жутковатый артефакт, не спорю. Какой-то предыдущий жилец пошутил. Дети бывают жестокими в своем творчестве.

— Но звуки, папа! И вещи пропадают!

— Вещи теряются, Эл. Это нормально. А звуки… — Марк развел руками. — Дому сто лет. В нем живут мыши, ветер, бог знает что ещё в стенах. Нужно время, чтобы привыкнуть.

Сара попыталась быть мягче. — Может, мы сходим к доктору? Ты сильно переживаешь из-за переезда. Это может вызывать… стресс. Тревогу.

Элайджа понял, что они ему не верят. Они видели перед собой не сына, ставшего свидетелем необъяснимого, а проблемного ребенка, который создает себе проблемы на пустом месте. Это чувство было хуже страха. Это было одиночество.

Он замкнулся в себе. Перестал рассказывать. Он просто слушал и наблюдал.

А стены вели себя все наглее.

Однажды вечером, когда Элайджа делал уроки, он увидел движение краем глаза. На белой стене напротив, на мгновение, возникла тень. Длинная, тощая, с неестественно вытянутыми конечностями. Тень мужчины с рисунка. Она мелькнула и исчезла.

Шепот теперь звучал чётче. Он различал слова.«Скучно…»«Холодно…»«Выпусти нас…»«Давай поиграем, Элайджа…»

Он начал замечать запахи. Сладковатый, тошнотворный запах гниения, доносившийся из вентиляционной решетки. Запах старой пыли и влажной земли.

Как-то раз, вернувшись из школы, он застал мать в слезах на кухне.— У меня пропал паспорт, Эл! И виза! Без них я не могу устроиться на эту работу! Я точно положила их в этот ящик!Она искала везде. Марк перевернул весь дом. Документы так и не нашли.

Элайджа знал, где они. Они были в стенах. В коллекции «Семьи».

Апогеем стал инцидент с фотографией. На тумбочке у кровати родителей стояла их свадебная фотография в красивой серебряной рамке. Однажды утром Сара с криком разбудила всех. Стекло на фотографии было разбито. Но не ударом, нет. Оно было будто проткнуто изнутри десятками мелких, острых дырочек, как если бы по нему били шилом. А сами лица молодых Марка и Сары на фотобумаге были исцарапаны, зачеркнуты грубыми карандашными линиями. И на обратной стороне фотографии, тем же детским, корявым почерком, что и на рисунке, было выведено:

«OUR HOUSE».

Наш дом.

Марк пришел в ярость. Он схватил Элайджу за плечи.— Это ты? Ты это сделал? Из-за того, что мы не верим тебе? Это твои дурацкие шутки?

Элайджа, рыдая, отрицал все. Он не делал. Он бы никогда не сделал такого. Но в глазах отца он видел не веру, а разочарование и злость.

В тот вечер, оставшись один в своей комнате, Элайджа почувствовал, как что-то в нём надломилось. Страх сменился холодной, ясной решимостью. Он не мог больше жить так. Он должен был знать. Он должен был доказать.

Он дождался, когда родители заснут. В доме воцарилась мертвая тишина, та особая, густая тишина, которая бывает только глубокой ночью. Но Элайджа знал, что для других это время было пиком активности.

Он взял с папиного стола тяжелую металлическую линейку, как рычаг, и свой самый мощный фонарик. Он подошел к тому месту в углу, где стена звучала пусто. Он вставил линейку в щель между стеной и плинтусом и нажал изо всех сил. Дерево затрещало. Плинтус отошел на несколько сантиметров, обнажив черную щель.

Запах хлынул оттуда густой, невыносимой волной. Запах плесени, пыли, чего-то протухшего и сладкого одновременно. Элайджа едва не вырвало. Он посветил фонарем в щель.

Он увидел пространство между стеной его комнаты и несущей конструкцией дома. Узкое, около тридцати сантиметров в ширину. Пол был усыпан мусором, щепками, клочьями старой изоляции. И на этом полу он увидел их.

Свои вещи.

Сломанный карандаш. Ластик-динозавр. Носок. Машинка. Паспорт и виза матери, изорванные в клочья. Лежала и его любимая книга, обложка которой была испещрена каракулями, а страницы покрыты какими-то липкими пятнами.

И там, в глубине, сидели они.

Не полностью, конечно. Не физически. Это были скорее тени, сгустки тьмы, но с ужасающей четкостью повторяющие формы с того рисунка. Тощий силуэт мужчины прижался лицом к балке, его безглазая маска была обращена к Элайдже. Тучная тень женщины качалась из стороны в сторону, и из нее доносилось булькающее бормотание. А двое детей… они были ближе всех. Их бледные, полупрозрачные лики с огромными глазами-пуговицами и широкими ртами висели в темноте, словно нарисованные на воздухе. Они ухмылялись. Их тонкие, как спички, руки что-то теребили. Элайджа присмотрелся и с ужасом понял, что это были куклы. Самодельные, тряпичные куклы, сшитые из того, что похоже на кожу, с волосами из пакли. И куклы эти были ужасающе похожи на него самого, на Марка и Сару.

Одна из кукол, «Элайджа», была проткнута в груди ржавой булавкой.

— Наш… — прошипел тонкий, как свист ветра, голос. Это исходило от мужчины.— Дом… — добавил булькающий голос женщины.Дети захихикали в унисон, их смех был похож на ломку сухих веток.— Поиграем? — прошептала девочка, и ее огромный глаз моргнул. — Навсегда.

Элайджа отшатнулся, сердце его готово было выпрыгнуть из груди. Он попытался засунуть плинтус на место, но руки дрожали. Из щели потянулась тонкая, серая дымка, похожая на руку с длинными пальцами. Она коснулась его руки.

Прикосновение было ледяным, липким, как прикосновение гниющего мяса. Оно обожгло холодом, который проник до самых костей.

Элайджа вскрикнул и отпрянул. Он втолкнул плинтус обратно и побежал к двери, не оглядываясь. Он ворвался в спальню родителей и начал трясти отца.

— Папа! Папа, они там! Я видел! В стене! Они настоящие!

Марк, разбуженный резко, сел на кровати. В свете луны, падающем из окна, он увидел лицо сына — искаженное абсолютным, животным ужасом. Это был не вымысел. Это была правда.

— Что? Кто?

— Семья! Из рисунка! Они забрали наши вещи! Они сделали кукол! Они в стенах!

Марк, все еще сонный, но теперь уже встревоженный по-настояшему, встал. Он взял с тумбочки бейсбольную биту.

— Где?— В моей комнате! В углу!

Они вошли в комнату Элайджи. Было тихо. Сара, разбуженная шумом, стояла в дверях в своем халате.

— Что происходит?— Эл говорит, что кто-то в стенах, — коротко бросил Марк, подходя к злополучному углу.

Плинтус стоял на месте. Марк ткнул в него битой. Ничего. Он наклонился, пытаясь заглянуть в щель.

— Ничего нет, сынок. Темно и пусто.

— Но они были там! Я видел! Пахло там ужасно!

Марк принюхался.— Пахнет пылью, сынок. Старостью.Он выпрямился и положил руку на плечо Элайдже. Его лицо выражало усталую жалость.— Послушай… Завтра я позвоню доктору. Хорошо? Нам всем нужно отдохнуть.

Элайджа понял, что проиграл. Даже когда он показывал им правду, они отказывались видеть. Мир взрослых был слеп и глух.

В ту ночь он не сомкнул глаз. Он сидел на кровати, уставившись в тот угол. Шепот теперь звучал прямо у него в голове.

«Они не верят…»«Они не видят нас…»«Только ты…»«Ты наш теперь…»«Мы найдем способ выйти…»«Через тебя…»

На следующее утро за завтраком царило гнетущее молчание. Марк и Сара перешептывались, бросая на сына тревожные взгляды. Элайджа молча ковырялся в тарелке с овсянкой. Он чувствовал себя пустым. Выжженным изнутри.

И тут он это услышал. Не шепот. А нечто иное. Исходящее не из стены, а… изнутри него.

Почешись за ухом.

Мысль была четкой, но чужой. Как будто кто-то вложил ее ему в голову.

Его рука сама потянулась к уху.

Нет, левой. Левой рукой.

И он, почти не думая, почесал за ухом левой рукой.

Легкость, с которой эта чужая воля подчинила его тело, повергла его в леденящий ужас.

Улыбнись маме. Она смотрит на тебя.

Его губы сами растянулись в широкую, неестественную улыбку. Та самая улыбка, что была на рисунке. Беззубая, натянутая маска.

Сара, увидев эту улыбку, вздрогнула.— Эл? С тобой все в порядке?

Скажи: «Все прекрасно, мама. Я просто устал».

— Все прекрасно, мама, — проговорил его голос, но интонация была чужой, плоской, безжизненной. — Я просто устал.

Марк и Сара переглянулись. В их глазах читался страх. Не за него, а перед ним.

Элайджа внутри кричал. Он пытался вырваться, вернуть контроль, но его тело больше ему не принадлежало. Он был куклой. Марионеткой, ниточки которой тянулись из темноты за стенами.

День стал кошмаром наяву. Он ходил по дому, ел, говорил с родителями, но все это делал не он. Он был пассажиром в собственном теле. Иногда контроль ненадолго возвращался к нему, и он рыдал, умоляя родителей о помощи, но они лишь смотрели на него с растущим ужасом, видя в этих вспышках истерику или что-то похуже.

«Они» внутри него учились. С каждым часом их контроль становился все тоньше, изощреннее. Они изучали его манеры, его голос, его воспоминания, чтобы подражать ему все лучше.

К вечеру он почти полностью утратил связь с собственным телом. Он был заперт в темноте собственного разума, а снаружи действовала умелая копия, которая вела себя чуть тише, чуть спокойнее обычного, но в остальном была вполне убедительна.

Когда он, вернее, «оно», пошло спать, Элайджа внутри почувствовал, как ноги сами понесли его не к кровати, а к тому самому углу.

Его рука (их рука?) снова отодвинула плинтус. Запах гнили стал еще сильнее. Теперь он исходил не только из стены, но и от него самого.

Залезай, — прошипел голос Тощего Мужчины прямо в его сознании.

— Нет! — попытался крикнуть Элайджа, но его горло не издало ни звука.

Его тело, гибкое и послушное, протиснулось в узкую щель и исчезло в стене.

Темнота. Давящая, абсолютная. Холодная штукатурка касалась его щеки. Он лежал в межстенном пространстве. Его глаза, привыкшие к мраку, начали различать окружение. Это был целый лабиринт. Вертикальные шахты, горизонтальные ходы. Настоящий муравейник внутри дома. И он не был пустым.

Они были повсюду. Не как тени, а как нечто более плотное, более реальное. Тощий Мужчина висел на балке, как огромный паук, его длинные пальцы впились в дерево. Тучная Женщина сидела, поджав под себя ноги, и что-то жевала, издавая чавкающие звуки. А дети… они ползали вокруг него, их холодные, костлявые пальцы щекотали его лицо, руки.

— Наш, — прошептал Мужчина, и его безглазая маска склонилась над Элайджей.— Новый дом, — булькнула Женщина.— Брат! — завизжала Девочка. — Теперь ты наш брат!— Будем играть вечно! — добавил Мальчик.

Элайджа чувствовал, как их сущность просачивается в него, вытесняя его собственное «я». Их воспоминания (холод, темнота, голод, вечная тоска по теплу и свету, ненависть к тем, кто живет «снаружи») становились его воспоминаниями. Их воля — его волей.

Он видел сквозь стены. Он видел свою комнату. Видел, как его родители, услышав шум, заходят в пустую спальню. Видел панический поиск. Слышал крики его имени. Слезы матери. Гневные и бессильные вопрошания отца. Они искали его по всему дому, в саду, на улице. Они звонили в полицию.

Элайджа, замурованный в стене, хотел крикнуть: «Я здесь! Я прямо здесь, за гипсокартоном!». Но вместо этого из его горла вырвался лишь тихий, довольный смешок, который подхватили и остальные — сухой треск Мужчины, бульканье Женщины и визгливый хор детей. Они наслаждались этим спектаклем.

Полиция обыскала дом. Они заглянули и в его комнату. Офицер даже постучал по стенам. Когда он постучал по тому самому месту, где прятался Элайджа, Тучная Женщина злобно зашипела, а Тощий Мужчина прижал длинный палец к тому, что должно было быть его губами, призывая к тишине. Элайджа чувствовал, как его собственное тело замирает, превращается в статую. Он был теперь частью дома. Частью его скрытой анатомии.

Поиски ни к чему не привели. Полиция предположила, что мальчик, расстроенный переездом и семейными проблемами, сбежал. Марк и Сара отказывались в это верить. Сара рыдала днями напролёт. Марк ходил по дому, как призрак, его лицо было маской отчаяния и вины.

А Элайджа наблюдал за всем этим из своей тёмной щели. Сначала он пытался бороться. Он пытался шевелить пальцами, моргать, издать хоть какой-то звук. Но чужая воля была стальным капканом. Постепенно его сопротивление ослабевало. Страх и ужас — это две энергии, которые быстро сгорают. Их сменила апатия, глубокая, всепоглощающая, как болотная трясина. Он смотрел на страдания родителей, и они уже не вызывали в нём острой боли, лишь тупую, отдалённую тоску. Как будто он смотрел грустный фильм о незнакомых людях.

«Семья» тем временем праздновала свою победу. Они стали смелее. Теперь, когда физическое тело Элайджи было под их полным контролем, они могли покидать стены, оставаясь невидимыми для других. Но не для него. Он видел, как Тощий Мужчина пробирался тенью в спальню родителей и часами стоял над их кроватью, вдыхая запах их страха и горя. Как Тучная Женщина копошилась на кухне, портя еду, подсыпая в кофе горстки земли из-под дома. Как Дети бегали по гостиной, сшибая рамки с фотографиями, рисуя каракули на зеркалах, когда Сары и Марка не было в комнате.

Они не просто наблюдали. Они травили. Медленно, методично, как яд, капающий в стакан с водой.

Однажды ночью Элайджа (вернее, та сущность, что теперь носила его облик) выполз из стены и встал посреди своей комнаты. Он подошел к зеркалу. И мальчик, запертый внутри, увидел своё отражение.

В этот час это был он, но не совсем. Кожа была смертельно бледной, почти серой. Глаза, которые когда-то были живыми и любопытными, теперь смотрели пустым, стеклянным взглядом. Но самое страшное — это улыбка. Та самая, широкая, беззубая, неестественная улыбка с того карандашного рисунка. Она была вырезана на его лице, как шрам.

Его рука поднялась, и пальцы провели по поверхности зеркала. Ноготь, странно потемневший и заострившийся, процарапал на стекле кривую линию. Потом ещё одну. Он выводил те же слова, что когда-то нашли родители на собственной фотографии.

«OUR HOUSE».

Марк нашёл это утром. Его крик разорвал утреннюю тишину. Он ворвался в их с Сарой комнату.— Они здесь! Он здесь! Элайджа! Он приходил!

Сара, с красными от слёз глазами, побежала за ним. Увидев надпись на зеркале, она рухнула на колени.— Это он… Он жив… Но почему он не приходит к нам? Почему он так себя ведёт?

— Это не он! — закричал Марк, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а осознание чего-то неправильного, чудовищного. — Это не наш сын! Тут что-то не так! В этом доме!

В тот же день они вызвали экзорциста. Не священника, а какого-то «парапсихолога», найденного в интернете. Толстый, нервный мужчина с чемоданчиком, полным камер, датчиков ЭМП и прочей ерунды. Он ходил по дому, щёлкал приборами и бормотал что-то о «негативной энергии».

Он зашёл в комнату Элайджи. И «Семья» решила с ним поиграть.

Когда парапсихолог настраивал свой диктофон, на фоне чётко проступил шепот: «Уходи…». Приборы зашкалили. С потолка посыпалась штукатурка. А затем сам собой задвигался комод, загораживая тот самый злополучный угол.

Парапсихолог выбежал из комнаты бледный как полотно.— Здесь что-то есть! — прошептал он Марку и Саре. — Очень сильное… и очень злое. Оно не хочет, чтобы его тревожили. Вам нужно уезжать. Сейчас же.

Но уезжать было некуда. Денег не было. Продать этот дом было уже невозможно. Они были в ловушке.

Той же ночью «Семья» нанесла ответный удар.

Элайджа проснулся (если его состояние можно было назвать сном) от мощного импульса чужой радости. Он чувствовал, как его тело, управляемое Детьми, крадется по коридору в спальню родителей. Оно было лёгким, почти невесомым, движущимся с кошачьей грацией.

Дверь в спальню скрипнула. Марк спал чутко, и сразу же проснулся, включил свет на тумбочке.

И он увидел.

На пороге стоял его сын. Вернее, та оболочка, что когда-то была его сыном. Элайджа стоял, раскачиваясь на носках, с той жуткой улыбкой на лице. Его глаза были широко открыты, но взгляд был пустым и направленным куда-то вглубь.

— Элайджа? — прошептал Марк, застывая от ужаса.

Тело Элайджи издало звук, который не принадлежал ни одному живому существу. Это был гортанный, многослойный рык, в котором смешались скрип, бульканье и визг.

— НЕ ЭЛАЙДЖА, — проревело нечто его голосовыми связками. — МЫ. СЕМЬЯ.

Сара проснулась и вскрикнула, увидев эту сцену.

— МЫ ЖИВЁМ В СТЕНАХ, — продолжало существо, делая шаг вперед. — В ВАШИХ СТЕНАХ. ВАШ ДОМ — НАШ ДОМ. ВАШ СЫН… — улыбка стала ещё шире, — …ТЕПЕРЬ НАШ БРАТ.

Марк вскочил с кровати, пытаясь защитить Сару.— Отдай его нам! Отпусти его!

В ответ тело Элайджи неестественно выгнулось, кости затрещали. Его рот открылся шире, чем это было возможно физиологически, и из него хлынул поток шёпотов, скрипов и смешков — голоса всех четверых обитателей стен, звучащие одновременно. Это был звук самого безумия.

— ОН НАШ! МЫ НАШЛИ ЕГО! МЫ ВСЕГДА ЗДЕСЬ БЫЛИ! МЫ ЖДАЛИ! ТЕПЕРЬ У НАС ЕСТЬ ПЛОТЬ! ТЕПЕРЬ МЫ МОЖЕМ ВЫЙТИ!

За спиной у Элайджи, в темноте коридора, замаячили другие тени. Длинная и тощая. Низкая и тучная. Они ждали.

Марк, обезумев от страха и ярости, бросился вперед. Он схватил сына за плечи и начал трясти.— Вернись! Элайджа, вернись!

Но тело в его руках было холодным и безжизненным, как у куклы. Голова болталась, улыбка не сходила с лица.

Внезапно, на одно мгновение, контроль «Семьи» над телом ослаб. Может, из-за ярости Марка, может, по другой причине. И в эту щель прорвался настоящий Элайджа. Его глаза наполнились осознанием и ужасом. Он посмотрел прямо на отца, и его губы, с трудом преодолевая сопротивление, прошептали:

— Папа… помоги… они… внутри меня…

Это длилось долю секунды. Затем тень вернулась в его взгляд, а улыбка снова застыла на лице. Но Марк это увидел. Он увидел своего сына. И этого было достаточно.

— Он там! — закричал он Саре. — Он ещё там!

Существо, бывшее Элайджей, зашипело и вырвалось из его хватки. Оно отступило в коридор, где тени поглотили его.— НЕ ТРОГАЙТЕ НАШЕГО БРАТА! — раздался из темноты визгливый голос Девочки.

Дверь в спальню с грохотом захлопнулась сама собой.

После этой ночи Марк и Сара окончательно поняли, что имеют дело не с побегом и не с психическим расстройством. Они столкнулись с чем-то древним и непостижимым. И их сын был в самом центре этого кошмара.

Они попытались обратиться за помощью снова. Но их истории звучали как бред сумасшедших. Священник, которого они нашли, отказался проводить обряд изгнания без разрешения епархии. Другие «специалисты» разводили руками.

А дом сжимал кольцо. Теперь «Семья» могла проявляться и через тело Элайджи. Они включали и выключали свет, двигали мебель, выводили свои угрозы на запотевших окнах. Однажды Сара нашла на своей подушке прядь своих же волос, аккуратно отрезанных и перевязанных веревочкой, как в каком-то колдовском ритуале.

Элайджа же всё глубже погружался в безумие. Его сознание растворялось в коллективном разуме «Семьи». Он уже с трудом вспоминал своё имя. Воспоминания о Лео, о старой школе, о солнечных днях казались чужими, как сцены из фильма. Его новая реальность была миром пыли, темноты, шёпота и вечной, ненасытной жажды. Жажды тепла, жизни, которые они не могли иметь, но могли только красть.

Он начал чувствовать их желания как свои собственные. Желание напугать. Желание причинить боль. Желание сделать этот дом по-настоящему своим, выгнав из него последних чужаков — его же родителей.

И однажды он почувствовал самый сильный, самый острый импульс, исходящий от Тощего Мужчины. Импульс, который был ясен и прост, как удар ножа.

УБРАТЬ ИХ.

Марк и Сара, доведенные до предела, приняли отчаянное решение. Они не могли уехать, но они могли сражаться. Если сущность жила в стенах, они должны были разрушить стены.

Марк поехал в город и вернулся с кувалдой, ломом и бензопилой. Его лицо было решительным. Сара, бледная, но непоколебимая, стояла рядом с ним.

— Мы вытащим его оттуда, — сказал Марк, занося кувалду над стеной в гостиной. — Мы разрушим этот проклятый дом до основания, но мы вернём нашего сына!

Первый удар кувалды обрушился на гипсокартон. Раздался громкий хруст. И тут же дом взревел.

Это был не просто звук. Это был гнев самой конструкции. Затрещали балки, посыпалась штукатурка, со свистом сорвалась с петель люстра. Из пролома в стене хлынул поток леденящего воздуха, несущий запах тления и тот самый, многослойный шёпот.

«НЕТ! НАШ ДОМ!»

Марк не останавливался. Он бил снова и снова, расширяя дыру. Сара, плача, помогала ему, отдирая куски обоев и гипсокартона руками.

И тогда «Семья» показала свою истинную мощь.

Свет погас. По всему дому послышались быстрые, семенящие шаги. Со всех сторон. Из образовавшейся дыры в стене выползли они.

Не как тени. Теперь они были почти материальны. Тощий Мужчина, его костлявое тело скрипело при каждом движении. Тучная Женщина, её платье волочилось по полу, оставляя слизистый след. И Дети, их глаза горели в темноте зеленоватым огнём. Они двигались к Марку и Саре, окружая их.

А из коридора вышел он. Элайджа. Его походка была механической, кукольной. В одной руке он сжимал тот самый, сломанный карандаш, которым был нарисован роковой рисунок. Остриё было направлено вперед, как кинжал.

— Уходите, — прошипел Марк, занося кувалду над головой. — Убирайтесь из моего сына и из моего дома!

Тощий Мужчина издал сухой, лающий звук — смех. Он сделал шаг, и его длинная рука, с пальцами-когтями, метнулась к Марку.

В этот момент Элайджа, внутри, увидел отца. Увидел его лицо, искаженное не страхом, а любовью и готовностью сражаться за него. И это крошечное, почти угасшее чувство — любовь — вспыхнуло в нем, как последняя искра в пепле.

«НЕТ!» — закричал он внутри себя. И на этот раз его воля была не одинока. Это была воля сына, борющегося за своего отца.

Его рука, держащая карандаш, дрогнула. Улыбка на его лице исказилась в гримасу боли и борьбы.

— Папа… — с огромным усилием выдохнул он. — Беги…

«Семья» взвыла от ярости. Они почувствовали неповиновение своей марионетки. Тучная Женщина развернулась и бросилась к Элайдже, чтобы вновь подчинить его.

Марк увидел свой шанс. Он не побежал. Он ринулся вперед, к сыну.

— Держись, сынок! Я иду!

Это был хаос. Сара, пытаясь отвлечь Тучную Женщину, швырнула в нее вазу. Ваза разбилась о невидимый барьер. Дети вцепились в ноги Марку, их тонкие пальцы впивались в плоть как стальные крючья. Тощий Мужчина навис над ним, его безглазая маска была в сантиметрах от его лица.

Но Марк был сильнее. Любовь дала ему силу, превосходящую страх. Он отшвырнул кувалдой одного из Детей и дотянулся до Элайджи.

Он схватил его за руку. Рука была холодной, как лед.— Я с тобой! Я не оставлю тебя!

И в этот момент, глядя в глаза отца, чувствуя тепло его руки, Элайджа собрал все, что от него осталось — все свои воспоминания, всю свою любовь, весь свой страх. Он совершил последнее усилие.

Он вырвал свою руку из руки отца… и повернулся к Тощему Мужчине.

— Уходи… от… моего… папы! — прохрипел он и с силой ткнул карандаш в грудь призрачного существа.

Раздался оглушительный, нечеловеческий визг. Казалось, сам воздух содрогнулся. Карандаш, тот самый артефакт, что был символом их власти над ним, стал их уязвимостью. Тощий Мужчина заколебался, его форма стала расплываться, превращаясь в клубящийся дым. Тучная Женщина отшатнулась, испуская булькающий вой. Дети завизжали и отползли в темноту.

Элайджа рухнул на пол. Тело его больше не слушалось. Он был свободен, но эта свобода была предсмертной агонией. Он чувствовал, как жизнь покидает его, подточенную месяцами плена и борьбы.

Марк подхватил его на руки. Тело сына было легким, как перо.— Элайджа!

Мальчик открыл глаза. Они снова были его глазами — полными страха, боли и осознания.

— Папа… — прошептал он. — Прости… Я не мог…

— Ты всё смог, сынок. Ты всё смог.

Из разрушенной стены повалил густой, чёрный дым. Тени «Семьи» метались в нем, издавая полные ненависти звуки, но они уже теряли форму, распадались. Лишившись своего «брата», своей связи с миром живых, они не могли больше удерживать свою сущность.

Марк, не выпуская сына из рук, потянул Сару за собой. Они выбежали из дома, в холодную ночь, под дождь.

Они сидели в машине, смотрели на старый, тёмный дом, и ждали рассвета. Элайджа дышал, и каждое дыхание давалось ему с трудом. Он был жив. Он был свободен.

Но когда первые лучи солнца упали на фасад дома, Элайджа, глядя на него, почувствовал не облегчение, а ледяную тяжесть на душе. Он смотрел на треснувшую штукатурку, на тёмные окна, и ему чудился в них знакомый, безглазый взгляд. Шепот в его голове стих, но не исчез полностью. Он превратился в тихий, навязчивый гул, едва уловимый, как далекий звон в ушах.

«We live in your walls».

Они живут в стенах. Не только в стенах дома. Они живут в стенах его памяти. В стенах его разума. Они были изгнаны, но не уничтожены. Дом стоял. И пока он стоял, они были там. Ждали.

Он закрыл глаза, чувствуя, как холодная усталость накрывает его с головой. Битва была выиграна. Но война… война только начиналась. И он знал, что никогда не сможет убежать достаточно далеко. Потому что самые прочные стены — это не те, что построены из гипсокартона и дерева. Самые прочные стены — те, что мы строим внутри себя. А в его стенах теперь навсегда поселилась тень.