Мы, гуси (с продолжением)

Я Гусь Пегасий. Вы можете знать меня как второстепенного героя повести «Конь Василий и другие» (Книга Конь Василий и другие, Глава 1, Andrey Ivanov-Drugoy читать онлайн).

Пока мой друг Василий где-то путешествует, а его хозяина, деревенского поэта, как окажется, убили в соседнем селе, кому-то полагается работать местной совестью. Хотя я не знаю, позволено ли мне. Но, если дано мыслить – значит, надо пытаться. Поэтому я буду мыслить свои наблюдения над общей жизнью. А гусём с большой буквы я вначале обозначился не из тщеславия, а просто для выделения как главного героя нынешнего текста – в дальнейшем буду как все, с маленькой.

После многих событий в нашей местности – поиска кометы и добростояния, письма Христу (это поэт, хозяин коня, прилюдно написал и отправил с Василием), застольной проповеди того же поэта перед селянами, пожара и поэтского же мордобоя (в адрес его души и тела) – я решил перестать говорить. Ну и чтобы не выделяться в гусином стаде и как-то отодвинуть свой забой среди нашей, благо, многочисленной, братии – я перестал говорить.

Мои и других высказывания и соображения я буду излагать короткими цитатами. И мне так понятнее – тем более, у меня не получается помнить долгое и сложное.

Мой друг, конь Василий, дал мне имя Пегасий. Оно мне очень нравится, хотя крёстный и сделал оговорку, что я не большой, не тот самый Пегас, а лишь подобный малый спутник. И такие кому-то нужны. Наверняка, есть такие же творцы, как я, красивые и многодумающие. Не гуси, конечно – а может в душе и гуси.

Вот, смотрите: это же прямо про нас, про мир нашего озерца.

«…

А в сини прошлых дней
На этом месте было

Болото. Лягушня
Весной здесь страстно пела,
Звучащая мушня
Металась оголтело

…»

[Здесь и далее стихи Евгения Кропивницкого]

Пока, на периоде апрельской борьбы тепла с холодом, когда лёд сошёл с воды только наполовину, лягушни и мушни ещё не было – но предчувствие появления их и разных других потёплых, появляющихся и живущих в летний сезон, существ будоражило всякого, и нас, гусей, и селян, и нашего ленивого, часто терявшего кого из нас, пастуха.

Василия всё больше занимали темы добра и его делания, совести опять же, своего пути, полезного пути. А меня после определённых событий больше занимал… страх гусиной смерти. Гусиной – под ножом или топором. «На пользу, на чью-то пользу!» – усмехался я, когда забирало кого из нас, или когда накатывало предчувствие. «Интересно, как бы оценил принесение пользы собой Василий? Он, конечно, был «высокий», в смысле духа, конь – и, скорее всего, рванул бы себя даже сам. Я пока раздумывал».

Не так давно нас перегоняли на другой двор. Такое бывает часто – когда Иван, хозяин нашей части стада, мирится с Алёной (и их снова ребята называют «Иван-с-Алёной», сливая нараспев воедино, «Иван-Солёный»), нас гонят к ней на двор, когда наново ссорятся, гонят обратно. Я в этот раз, пользуясь суматохой, сбежал и несколько ночей жил на деревне сам по себе. Сначала – весело, потом – скучно. Вернулся к своим гусям. Тем более, что у Алёны мне особенно нравилась одна гусыня – так, что даже было не жалко рискнуть головой. Даром, что объединённое с алёниным стадо становилось настолько большим, что вероять именно твоего усыпления маяла в некоторой дали.

И, конечно, подталкивала бесприютная неблагоприятность.

«Холодно, холодно,
Лапы [адаптировано – у автора, ноги], как лед!
Холодно, холодно,
Вот тебе, вот!

Вот тебе, пользуйся,
Если ты наг!
Вот тебе, пользуйся,
Так тебе, так!»

По прошлым годам я выучился, что к особым дням, которые называют праздниками, нас забирают больше. Но в этот раз, к приходу на забой соседских мужиков я не стал задвигаться в задние ряды, а остался, где был. «А что? Ну, давайте, давайте меня!» Я сам удивлялся своему, вылезавшему изнутри, гусиному бунтарю, но мне такое всё больше нравилось.

И я для себя решил: если рано или поздно за всеми придут, то я смогу и сам. Но не нарочито, не так, как сделал бы конь Василий, с надрывом, возможно, даже напоказ – а по-тихому, создавая себе новые риски. Кого сажают перед забоем на голодание, кого слабят (для очистки мяса), сажают в темноту для особого предубойного покоя, присоединяться к ним. Гоготать больше других – для разозления хозяев…

Недаром говорят: «Гусь – чевошник, а утка – такалка». Так вот, мы, гуси, мы чевошники. Во всяком случае, я.

Буду наблюдать и задаваться вопросами пока… не того. Будьте здоровы, просто будьте! Гусь Пегасий – с вами.

Продолжение следует.

Продолжение

Так я обозначался перед хозяином достаточно долго. Уже зацвели плодовые деревья, семья успела посадить картошку и ещё много чего. «Надо будет наведаться по-тихому, как взойдёт зелень». За это время успели кончить с дюжину собратьев.

– Не лезь, падла. Чего ты такой настырный?! – хозяин в раздражении отталкивал меня всякий раз, как я встревал в его дела.

– Да уложи ты его уже! – всё чаще требовала хозяйка двора.

На эти слова мужик отходил от меня на пару шагов, когда со свежеокровавленным топором, смотрел, так и эдак.

– Не, чё-то показался он мне. И веселит. Остальные вон топчутся толпой – и ничего, а этот, вон, обозначается. – Поэта мне напоминает. Подождём.

– Ну жди, состарится – мясо обезвкусит.

– Сегодня друг поэтов придёт – может, что с ним придумаем.

Поэтов собутыльник и косвенный виновник убиения первого явился скоро. Уже под градусом – был шумоват и агрессивен.

– А, знаменитый гусевод, или гусеводитель! Как тебя лучше называть?

Хозяин на такие слова не обиделся – в этом грубом обращении крылось местное признание и уважение, просто выраженное натуральным образом.

– Заходи-заходи. Похоже, грустно тебе без поэта?

– Не столько грустно, сколько скучно. Добавлял он, конечно. Чего-то такого.

Мужики за разговором не забывали входить в вечер – пришлец достал из внутреннего кармана начатую бутылку и разлил в бывшие всегда под рукой везде стаканы. Хозяин предложил свою, но гость глазами отверг это гостеприимство на потом.

– За гусей! – предложил тост новоприбывший.

– За гусей! – радостно поддержал хозяин, и продолжил. – Да, брат, гусь тебе не утка. Вон, прибыли из тёплых краёв на наше озеро. Серые, невзрачные. Но смеют теснить наших. Если б не наш гусиный вожак, вон тот [показал стаканом в мою сторону], то уж и не знаю, как отстояли бы свою часть чистика. Только беспокойный этот гусь – не только уток, а и нас с женой достаёт. Своим постоянным непонятным обозначением. Прям как твой поэт.

Хозяин заржал на три двора, но поэтов друг его юмор не поддержал.

– Слушай, ты так часто говоришь слово «гусь», что оно уже потеряло всякий смысл. «Гусь – гусь – гусь – гусь…».

Друг уязвил хозяина – и тот, похоже, решил от него избавиться. А заодно, как оказалось, и от меня.

– Хватит хаяться и набираться с полдня, – жена выглянула из окошка и обычным окриком вторглась в общую жизнь.

И дальше сделала так, как и ожидали мужики. Скрывшись на мгновение, появилась с большой чашкой, и выплеснула из неё остатки бурой жидкости.

– Фу, какой кислый кофе. Давайте вашего зелья.

– Привет, дорогая! – на два супружьих слова они вдвоём едва успевали ответить одним.

– Ага, венсеремос!

После нового причастия всем как будто коснулось счастьем – на самом деле ненадолго отодвинулись будние метания. Друг ценил такие мгновения: они напоминали ему поэта и изредка бывавшее приятное послевкусие после его строк, своих ли – чужих ли, не имело значения; не как горько-водочное остатнее в голове и во рту.

– Говорят, ты музей поэтовский затеваешь!? – женщине не то, чтобы было это особенно интересно, но на мысленном горизонте местным селянкам льстило, что в некоторой перспективе они станут так выделяться в широкой областной округе, уж с соседями точно.

– Да, помаленьку. Пока много прислушиваюсь к себе – какой он был, что выпятить, а что закоротить.

Хозяйка на это заржала больше супруга – дворов на пять.

– Ты себе бабу снова заведи – она тебе и выпятит, и закоротит!

Пришлец пропустил эти обиды мимо ушей.

Тут и я решил выпятиться: про конского василиного хозяина, поэта, мне было интересно. Ведь я его не знал, а много слышал. Не про каждого в деревне говорили, а то, что меня даже вот сравнили с ним в поведении, сподвигало к вниманию дополнительно. Я подошёл к компании и стал глядеть на того, кто в данный момент говорил. Даже пару раз вставил своё одобрительное «га-га».

– Кстати, куда делся поэтский конь Василий?

– Скачет, наверное, по почтовым делам. Возможно, когда-нибудь вернётся. Был бы хороший живой экспонат в музей, – задумчиво сказал друг, неожиданно для себя обнаружив хорошую идею.

– Га-га! – громко подтвердил я своё одобрение.

– Говорю же, чудной! – хозяин сплюнул в перемешанную с кровью грязь. – Мать, неси кипяток, птицу щипать.

– Да, мой задобный, сейчас!

Женщина скрылась из окна в кухню – там загремели разные посуды. «Наверное, у неё тоже не первая сегодня, – подумал в первой части одобрением, а во второй с сожалением гость. – И, да, возможно мне такая бы не помешала. Только бы не такая говорливая».

– Что за слово из древности?

– В календаре высмотрела – значит, милый, любезный, – хозяйка, ожидая на это выражение уточняющего вопроса, выкрикнула заготовленный ответ сквозь стены. – Не про то, что ты подумал.

– А-а-а…

– Га-га! – без лишнего смысла не в такт снова обозначилась моя голова.

И тут началось.

– И-эх!

Вскрикнул друг и зАчал на месте. К такому не могла не появиться наново в окне хозяйка.

– Свежая народная песня – прям изнутри!

«Кривой забор – да богатый двор

Открывай ворота – да подавай гуся»

– Ну не всклад. Обождите, государи-государыни – дайте душу соберу в ладонь... – мужик всё больше распалялся. – И-эх!

В тишине, без мелодии, заходил-заплясал человек по двору – будто и не сам, а сквозь него поколения. И не смел никто, ни он сам, ни людь, поперечить тому - прервать танец сей.

С затеял ходить за ним.

«Собирайся, народ!

Не на пир - парад - величание

А на грусть-тоску окончание»

– Га-га! – поддержал я.

«Стану речь вести поэтическу

Барда, бабы, встречайте лирическо [го]»

– Га-га-га!

И тут уже не сдержался хозяин – будто не сам даже, а бесина какая вселилась в него, заходила широко всей конечностью.

«Эх, халера-бодлера, выходи на баттл, выходи на баттл пиитический // Сцука, мамой клянусь, разорву тебя рифмой-рифмушкой // Но не стану, нет – мы культурные // Словом …уевым, словом ласковым победю тебя // Чтоб не сгинул ты, а призвал своих, чад лонгфелловых, со тирадою гайаватовой... // Трубкой мира мы чтоб утешились // Мы ж медведя призовём платоновского, кузнеца могучего котловановского // Чтоб он с честию всех нас рассудил // С чистотою сердца звериного, со любовию к нам всеобщею…»

На хозяйскую былину я смолчал – чтоб не делать душегубцу гусиному приятного. Может на то он уж в конец обиделся, что чужака приветил, а его, родного, нет.

– Забирай скотину бестолковую – будет тебе за товарища-собеседника.

Друг на эти слова ничего не сказал, поклонился в пояс – не упал чуть-чуть, в утреннем хмелю.

Шли мы наперекосяк, огородами и проулками, срезая на другую окраину. Я даже устал. На полдороги мне пришлось заскочить перед ним и расправлением крыльев приостановить его – для отдохнуть. Тот остановился и с новым интересом смотрел на меня.

– Ну вы, мужики, даёте! – решил я открыться, напрямую.

Продолжение следует.