Мы здесь власть!

Глубокий вдох. Горячий бурый дым заполняет лёгкие, жгучей горечью обжигая меня изнутри. Все внимательно смотрели, и надо было бы как следует затянуться густой копотью, но я не смог. С рвотными позывами и раздирающим кашлем табачный дым густыми клубками покидал мои лёгкие, вонючим гаревом проходя через носоглотку. Раздались издевательские одобрительные смешки.

Герман в своей грязной, поношенной робе, в которой едва проглядывались изначальные синие цвета, по-отцовски похлопал меня по спине, помогая откашляться. С ощущением вкуса жжёного пластика во рту я передаю ему самокрутку.

— Ну что, малой, пробирает? — поинтересовался он, улыбаясь во все двадцать семь желтых зуба, и спокойно затянулся, наполнив грудь горячим смогом, словно вдыхал чистый вентиляционный воздух после двенадцатичасовой смены. Герман с наслаждением удерживал его в себе, не желая расставаться с одной из немногих жизненных радостей.

— Нормально, — отвечаю я, продолжая прокашливаться. Горло драло, как после угарного газа, от сильного кашля и вонючего режущего дыма, глаза наполнились влагой. Это, конечно, не слёзы, но если бы не круглые защитные очки, отделяющие меня от остального мира, коллективные подколки могли бы продолжиться до самого конца смены. Всего пару часов осталось.

Герман передал истлевшую до половины самокрутку следующему и привычным жестом почесал недельную щетину. Мужчине было чуть больше сорока, но тяжёлая работа и постоянная нехватка продовольствия уже успели высосать из него все соки. Высокий, но тощий, высохший, словно вяленое мясо, настолько, что можно было пощипать рёбра на его голой груди. Кожа казалась жёлтой и шершавой, как пролежавшая много лет бумага, ногти отдавали фиолетовым. Тёмные жидкие волосы едва прикрывали лысеющую, покрытую нарывами голову. Лишь курево да алкоголь могли вернуть в его мёртвые рыбьи глаза искорки жизни.

Я сплёвываю жёлто-коричневую терпкую массу, что образовалась у меня во рту после первой же затяжки, на грязный, покрытый втоптанным слоем грязи, пепла и металлической стружки пол. Завод затих. Не шумели станки, не грохотал фабричный пресс, не звенели скидываемые в кучу материалы.

Все рабочие наслаждались обещанным уставом пятнадцатиминутным перерывом. Если бы не перетирающие скудные новости своих однообразных жизней рабочие, то можно было бы услышать, как монотонно шумит вентиляция и потрескивает неисправная проводка задремавшего колоса. Насколько огромно его сшитое из металла и камня чрево, лишённое столь привычных стен и низких потолков, которое каждую смену приходит обслуживать всё работоспособное население? Два этажа, три? Мне, прожившему всю жизнь на пять тысяч восемьдесят втором этаже, никогда в глаза не видевшему лестничного пролёта, тяжело с чем-то сравнивать.

Да и сколько вообще тех, кто хоть раз покидал родной этаж? Рождённые в затхлых комнатах его жилблоков, омытые их холодной водой и завёрнутые в покрытые въевшейся грязью старые простыни, люди становились его неотъемлемой частью. Но проходит не больше десяти циклов, и этаж перестаёт быть их полноправным хозяином. Их забирает к себе завод. Выброшенные в этот мир дети узнают, как записывать себе смены на контрольном автомате у заводского турникета, раньше, чем учатся читать и писать. Мне часто рассказывали, что раньше на заводе можно было услышать не только монотонный стук отбойных автоматов и бранную ругань заводчан, но и детский гомон и перестукивание маленьких ножек. Услышать детишек, что постигали отцовскую науку, выполняя простейшие поручения бригадира. Но, сколько я себя помню, я всегда был самым молодым из работников завода. Сложно сказать, сколько времени прошло с рождения последнего ребёнка. Да и до моих циклов удалось дожить немногим, сумевшим не умереть от голода, истощения и жутких болезней, что приходили с неведомых этажей.

В подобные редкие моменты отдыха рабочие разбредались по всему обшарпанному, облезшему, словно больная крыса, цеху, скидывая пепел и обёртки от сухпайков прямо себе под ноги. Никто уже не заботился о том, чтобы попробовать превратить отдающие химическим привкусом смеси во что-то похожее на пищу. Голод, сжимающий кишки железными тисками, лишал разборчивости даже самых брезгливых рабочих. Каких-либо других помещений для обеда или проведения досуга конструкцией завода №1226/14 предусмотрено не было. Или они были, но что с ними стало, наверное, даже Дед Михалыч уже не помнит.

— Да причем здесь Кузьма Евгенич?! — воскликнул сам Дед Михалыч.

Я напрягся. Неужели опять начинается? Нет, надеюсь, что нет. Обещание — то немногое, чем рабочие сыты по горло, и в какой-то момент их терпения может не хватить. И что тогда? Ничего не говоря, отхожу от продолжающей раскуривать дешёвые самокрутки, свёрнутые из опилок и настенной плесени, бригады. Никто из них не замечает моего ухода. Они уже получили, что хотели, потешив сегодня своё самолюбие. Больше я не был им интересен. Подхожу к распределительной ленте, возле которой Деда Михалыча уже окружила толпа уставших, недалёких рабочих, от нечего делать внимающих байкам спившегося старика. Отец никогда не делал мне никаких поблажек. Я, как и все, выполнял установленную норму, работая до белого каления, затем, покрытый потом и машинным маслом, шёл в общественный душ, пытаясь отмыться воняющей ржавчиной водой цвета бледной мочи и куском чёрного засохшего мыла. Никто из бригады, к которой я был приписан, также никогда не акцентировал внимание на моём происхождении, лишь время от времени подшучивая над тем, что инструменты им подает сам директорский пасынок.

Но никогда и не забывали о нём в полной мере. Последние несколько недель всё становилось только хуже. С очередным сокращением пайков всё чаще стоило мне услышать имя отца и начать прислушиваться к разговору сбивавшихся рабочих, как те, вместо того, чтобы позвать меня к себе и начать задавать вопросы, ответы на которые я всё равно не знаю, просто замолкали, начиная вымученно улыбаться, смотря в мою сторону.

— Вот вы всё жалуетесь, что норма растёт, а талонов все меньше становится. Но вам бы радоваться, что времён буржуйской власти вы не застали. Вот тогда люди действительно страдали. Мы же Коммунизм для чего строили, етить твою налево? Чтобы своей судьбой распоряжался народ, а не чёртовы буржуи, чтоб они все в котельной томились, — произносит Дед Михалыч с таким отвращением, будто ему с голодухи настенную плесень жрать пришлось. — В те времена буржуи народом, как скотом распоряжались. Кровь из него пили да его мясом заедали, да в таких количествах, что всякий Гурман подавится.

Старый жилистый старик в той же стандартной рабочей форме и каске, которого величали не иначе, как Дед Михалыч, усох настолько, что едва доставал мне до подбородка. Но, в отличие от большинства остальных жителей этажа, увядание тела и промозглость рабочего быта не смогли сломить его острый ум и сильный дух. Вместо этого его мозг трупными червями изгрыз этанол, что дед поглощал галлонами, а дух прижали к земле прожитые им годы. Никто не жил на этом этаже дольше Деда Михалыча. Даже дядя Андрей говорил, что когда его только перевели на этот завод, Михалыч уже работал здесь, сколько себя помнил. Оттого когда-то к его словам прислушивались. А сейчас некогда уважаемый, волевой человек, превратился в местного шута.

— Тунеядцы власти верой и правдой служили, ведь буржуи им народные талоны отстегивали за то, чтобы те людей в чёрном теле держали и весь народный труд себе присваивали, — не останавливал свою речь старик.

Один из мужиков сплюнул на пол при одном лишь упоминании тунеядцев. Никто толком не может сказать, жили когда-нибудь на свете эти буржуи Михалыча или нет, но в существовании тунеядцев сомневаться не приходилось.

— Но однажды устали люди подобный беспредел терпеть, замуровали всю эту погань в стенах, а их прихлебал-тунеядцев погнали на заброшенные этажи. — Михалыч рассказывал об этом так, словно лично этих буржуев, кем бы они ни были, замуровывал. Хотя, может, и замуровывал, кто его знает. — И нет поныне никого выше народа. Народ сам решает, что ему делать и когда, кому какие ресурсы отдавать. Мы с вами — народ, мы и есть власть. А Евгенич лишь народную волю исполняет.

— Дед Михалыч, а ликвидаторы как же? Они ведь что хотят, то и воротят. Захотят — целые этажи бетонируют, захотят — людей расстреливают да детей и женщин собой увозят, и никто им ничего поперёк не скажет. Все слушаются как миленькие. Чем тебе не власть? — выкрикнул кто-то из толпы.

Но у Деда Михалыча был ответ и на этот компрометирующий вопрос.

— Ты ликвидаторов не поноси, коли у самого Ермаков из жопы не вылез. Ликвидаторы правое дело делают. Они защищают нас от тварей и чуди самосбора. Дело это грязное, но необходимое. Если бы не они, монстры коридорные нас бы всех с касками сожрали. А раз у них работа такая опасная, то и выдаётся им лучшее оружие и обмундирование. Всё по заветам народного единства.

— А тунеядцы что? — спросил новый голос из толпы.

— А что тунеядцы? — не понял Михалыч.

— Ну, ликвидаторы, вроде, от всех опасностей нас защищают, порядок поддерживают, народную волю несут. А что ж они тогда всех этих паразитов этажных не перестреляют? — не унимался голос.

— Ну и балда же ты. Говорю же я: ликвидаторы самосбором занимаются. Их задача — всех нас защищать. Если бы ликвидаторы все этажи прочёсывали да каждую гермодверь вскрывали в поисках тунеядцев забившихся, то кто бы, по-твоему, последствия самосбора зачищал? — подытожил для самого себя Дед Михалыч.

— Это все, конечно, хорошо, - согласился Славик, коренастый, невысокий мужичок с горбатым носом, — да вот только талоны-то куда деваются? Если народ — власть, то от чего же власть сама себя голодом морит?

Дед Михалыч уже хотел начать рассказывать новую историю. Казалось, общественное внимание — одна из немногих вещей, удерживавших жизнь в его пожухшем теле. Помимо этанола, естественно. В такие моменты Дед Михалыч словно наполнялся жизнью. Старческие морщины разглаживались, блеклые глаза наливались красками, и даже голос, обычно звучащий сломанным проигрывателем, начинал звенеть недавно установленным динамиком. Но толпе было что обсудить и без полубезумного старика, чьим россказням уже давно никто не верил.

— Я, конечно, могу чего-то не понимать, куда мне до Евгенича, — со смесью ехидства и бессильной злобы произнёс Никитин, что был немногим старше меня, но уже успел потерять левый глаз, несколько пальцев и всякое самоуважение, — но я выскажу общее мнение: так больше мы жить не можем! Уже какой сезон норма талонов уменьшается? — В толпе прошлась череда одобрительных возгласов. — Я начинаю задумываться, как мне плесень настенную сподручней приготовить.

— Если мы плесень жрать станем, то что же мы будем курить? — выкрикнул один из рабочих. Последнее высказывание было дружно поддержано смехом.

— Сколько уже наш Директор обещает со всем разобраться? Сколько говорит потерпеть? Ему-то хорошо терпеть, когда пустой желудок спать не мешает. Оглянитесь, мы с припиской живём, как последние бичи, — снова начал подначивать толпу гадёныш Никитин.

Он затаил злобу на отца ещё с детских лет. Циклов десять назад Никитин, уже тогда будучи заносчивым, мерзким хулиганом, подкараулил меня в коридоре этажа и попробовал снять с меня очки. Я сопротивлялся и кричал, мешая ему это сделать. И пусть все на этаже и без Никитина всё прекрасно понимали, окидывая меня взглядами со смесью жалости и брезгливости. И не будь я сыном директора завода… Но оголиться при всех? Выставлять напоказ свой недуг? Словно Никитин не чёрные очки, а всю одежду, кожу с меня сорвать пытаться.

Отец вышел из жилблока, услышав мои крики, в тот самый момент, когда Никитин грозился доложить обо мне ликвидаторам. Недолго думая, отец, схватив Никитина за грудки, затащил его за собой в пустующий жилбок, приказав мне сейчас же отправляться домой. Еще несколько дней Никитин не мог встать с кровати из-за отцовских побоев. Говорят, что и глаза он также лишился в ту смену, из-за моего отца. Отец самого Никитина мог бы вообще об этом не узнать, если бы мой сам ему не рассказал о случившемся. Сначала отец Никитина, потерявший работу на заводе из-за постоянных запоев, почти перестал выходить из родного жилблока, посвящая всё свободное от пьянки время поиску талонов и алкоголя, который можно было бы на них купить. А затем и его мать, пытаясь образумить мужа, сама последовала за ним в беспросветную пучину запойного разложения.

Даже если они вообще помнили, что у них есть сын, то им было абсолютно на него плевать. Скорее всего, они даже обрадовались произошедшему и выданным им моим отцом талонам на лечение мальчика, которые они тут же и пропили. Но Никитин встал на ноги и после всего произошедшего даже смог устроиться на завод. И пусть с того дня он ни разу даже не подходил ко мне, в его единственном сохранившемся глазу алыми углями горела тихая злоба.

И снова поддерживающий гогот. И снова во мне вспыхивает негодование. Как же так? Неужели все забыли, как отец вместе со всеми разгребал обломки разорвавшегося вакуумного насоса? Как целыми циклами не выходил из кабинета, доделывая квартальный отчёт, дабы автоматика завода выдала рабочим заветные талоны? Но желудок мой полон. Ведь сегодня перед сменой, так же, как вчера на ужин и до этого на обед, я съел по целому сухпайку. Я в свои восемнадцать циклов знал вкус настоящей тушёнки. Хотя многие рабочие даже не верят в её существование.

— Так почему бы тебе в ликвидаторы не податься? Там, говорят, и паёк нормальный, и руки-ноги потерянные из жестянок делают. А тебе, может, даже в нужное место прикрутят, чтобы ты их опять не проебал, — прогоготал Андрей Викторович, уважаемый на заводе человек, который даже питаясь сухпайками умудрялся походить на погрузчика. Широкоплечий, мускулистый, с лысой, как коленка, головой. Хоть он и был бригадиром, он не видел ничего зазорного в том, чтобы самому работать за станком.

Все вновь загоготали. Тема сошла на нет сама собой. Пока. Он, может, и пошел бы, если бы знал куда. Никитин с детства мечтал стать ликвидаторам. Может, поэтому и цеплялся ко мне постоянно. Но хоть на этажах то и дело появлялся агитпроп, призывающий всех вступить в ряды доблестных ликвидаторов, никто не знает, куда нужно идти, чтобы записаться в их ряды. А сами ликвидаторы никогда ни на чьи вопросы не отвечают. Лишь приказывают. Не подчинение, а расстрел.

Сверху тяжёлым, тугим бременем обваливается заливной гудок. Перерыв окончен, и люди принялись разбредаться по своим рабочим местам.

Обходя колоннады безудержно гудящих станков, переругивающихся работников и грязных полок, перегруженных готовыми и не очень металлическими деталями, я и сам побрёл к своему рабочему месту, вдыхая запах металлической стружки, масляной смазки, древней сырости и человеческого пота. На обшарпанных стенах, некоторых станках, полках, даже на спинах отличившихся работников висели плакаты. На всех них были нарисованы люди, одетые в плотную химзащиту, чьи лица скрывали противогазы. Что странно, ведь большая часть плакатов была посвящена технике безопасности.

«Чистое место – здоровый труд»утверждал плакат, на котором человек убирал с рабочего места всякий хлам. На обтянутую противогазом голову была надета обычная рабочая каска, а поверх химзащиты красовалась новая рабочая роба. Нечто подобное было и на остальных плакатах.

Куда более жутко выглядят плакаты, что время от времени появляются на гермодверях жилых блоков. Отец семейства уходил на работу, в то время как дома его ждала жена, одетая в простое серое платье, сын, в странном чёрном костюме, напоминающем уменьшенную копию папиного делового костюма. Дочка была одета в нечто похожее на одежду брата, только вместо штанов у нее была длинная чёрная юбка. У всех них вместо лиц были противогазы, а взамен кожи — зеленая химзащита. «Здоровая семья – здоровая ячейка общества» — гласили большие чёрные буквы, напечатанные на плакате. Взрослые уже давно привыкли к украшающим голые стены агитпропам, совершенно не задумываясь об их происхождении. Кто расклеивает эти плакаты, если нигде на этаже даже нет печатного станка?

Задумавшись о подобной ерунде, я пропустил идущих на меня людей с тяжёлым грузом на носилках. Рабочий грубо отпихнул меня. Он вместе с другим товарищем нёс содрогающегося в болевых конвульсиях человека. Сочащаяся кровью культя была прижата первой попавшейся тряпкой, которой, судя по блеску машинного масла, протирали грязное оборудование.

Уже третий случай за эту неделю. Некоторые говорят, что люди теряют внимательность из-за недоедания и переработок. Отец же говорит, что рабочим просто не стоит упарываться спиртягой перед работой с опасным оборудованием и хоть иногда вспоминать о технике безопасности. Я же думаю, что правда где-то посередине.

След густой алой крови, оставленный обезображенным рабочим, вёл к месту происшествия, где нетронутой и, кажется, вовсе не замеченной продолжала лежать отделённая от тела окровавленная культя. Вокруг люди продолжают работать, а некоторые даже обмениваются шутками по поводу произошедшего. Что тут скажешь? Происшествие на работе, дело привычное.

Первой моей мыслью было окликнуть людей, уносящих раненого. Или даже поднять конечность и побежать за ними. Но те уже скрылись из виду. Гул работы продолжался, да и мне кто-то крикнул, чтобы я не стоял столбом и шёл работать.

Осторожно перешагивая через натёкшую кровь, я вернулся обратно к рабочему месту.

Эта смена должна была закончиться, как сотни других до неё. Как бесконечная череда тех, что последуют позже, складываясь в недели, месяцы и циклы. Это ужасало и успокаивало одновременно. Но этого не произошло.

— ШЛЮХА! — окатил заводской цех вопль, наполненный злобой и ненавистью. Звук шёл из главного коридора, ведущего на этажный.

Все замолчали не то от удивления, не то в предвкушении предстоящего спектакля.

— Серёжа, остановись, что ты делаешь?! — Последовал истерический женский голос.

В цех вошел Сергей Фёдорович, главный бухгалтер. Щуплый, бледный мужик в толстых круглых очках и по-домашнему одетый в загаженную жирными пятнами серую матроску, спортивные штаны и тапочки.

На руке у него висит его жена, Людмила Ивановна, которую все заводские называли просто Людочка. Белые волосы, голубые глаза, детские черты лица, успевшие покрыться паутинкой морщин, и искаженные неописуемым страхом. Да, она не была писаной красавицей, время и жизненные тяготы оставили на ней свои следы, но, в отличие от остальных жительниц нашего этажа, к своим тридцати с чем-то годам ещё умудрялась ловить на себе заискивающие мужские взгляды, что лишь ещё больше сводило с ума и без того мелочную самодовольную, озлобленную бухгалтерскую крысу. Он не раз избивал собственную жену в приступах ревности и оскорблённого эго.

Никто толком не знал, почему она вообще вышла за него и до сих пор остаётся с ним в одном жилблоке. Жилищный вопрос, один из немногих, что никогда не был и не будет проблемой.

— Уйди, дрянь! — провопил Сергей, со всей силы ударяя женщину по лицу, от чего та падает на грязный пол, измазавшись в грязи, слезах и общественном внимании.

Женщина свернулась на полу, начав истошно рыдать, но никто из присутствующих даже не двинулся с места, наблюдая за тем, что будет дальше.

— Ты спала с ним! — Не спрашивал, а утверждал Сергей. Пошатываясь и чуть ли не крутясь вокруг своей оси он проходил всё глубже в заводское помещение. Я был слишком далеко, но уверен, что находящиеся рядом в полной мере оценили исходящее от него амбре.

Кто-то из рабочих начал удивленно оглядываться, кто-то с язвительной усмешкой хмыкал. По заводу уже давно ползли слухи о том, что Людочка, секретарша отца, оставаясь сверхурочно на работе, не бумажки по полочкам расставляет. Хотя отец даже мне говорил, что это не более чем слухи и Людмила Ивановна — честная замужняя женщина, что никак не могло успокоить самого Сергея. — Позорила меня всё это время. Сбежать с ним хотела? С нашими талонами? — Вопил бухгалтер, словно бешеное побитое животное.

Тишина зазвенела вниманием.

— Что ты щас сказал? — требовательно спросил Андрей.

— Что слышали. Больше я тайны этого ублюдка хранить не буду. Он ваши талоны крадёт. Говорит, что нормы всё повышаются, что еды всё меньше, а сам часть талонов себе забирает. Я давно несостыковки в отчётности заметил. Но молчал, думал, брежу. А потом всё на свои места встало.

Толпа вокруг Сергея Фёдоровича все уплотнялась. Рабочее время и невыполненная норма отошли на второй план.

Сука. Вот ведь гнусная, пьяная, безумная сука. Голодные, уставшие и потому злобные рабочие начали скапливаться вокруг Сергея, а тот и не собирался останавливаться. Те, кто был слишком далеко, чтобы понять, вокруг чего вдруг собрались люди, начинали подходить и спрашивать у уже стоящих, что здесь вообще происходит. Ярость, словно излучение, словно какая-то болезнь передалась от человека к человеку, лишая их того небольшого самообладания, что из смены в смену заставляло их возвращаться к привычному образу жизни. Им было плевать на то, правду ли сказал этот тщедушный бухгалтер, которого они ещё вчера так презирали, или в очередном приступе ревности и болезненной спеси подливал масло в огонь, который мог сжечь их всех.

Я рванулся с места, стараясь обогнать человеческое внимание. Не помню, чтобы хоть раз в жизни так бегал. Мы с отцом живём в импровизированном жилом блоке, который стал для нас на редкость просторным кабинетом директора.
Отец, не зная обо всех произошедших сегодня событиях, как всегда заполнял непонятные мне отчёты. Коротко стриженные волосы под горшок, с уже входящей в свои права сединой, на столь же квадратной голове, словно изготовленной под заводские нормы. Все в нем было средним, потертым, подогнанным под статистику. Среднего роста, коренастый, с короткими, но потными сил руками. Даже сероватая шинель сливаясь на фоне обоев, растворяла его фигуру в окружающей действительности. Делала частью интерьера. Блеклые карие глаза, были опущены вниз, быстро бегая по столбцам, однотипных, перепутанным, перемешанным буквам и цифр. Толстые губы сжаты в задумчивом напряжении.
Кому их отправлять? Он же директор завода. Весь произведённый нами товар на огромных грузовых лифтах уходит в неизвестном направлении, а талоны, что после этого раздаёт всем работникам отец, он получает из устройства, походящего на автораздат. Только вместо продуктов и вещей, наоборот, выдаёт талоны.

— Пап, у Сергея Фёдоровича белая горячка, он что-то несёт про краденные талоны. Люди и так на взводе. Тебе нужно его успокоить.

Обычно в такие моменты, когда я рассказываю ему о драке рабочих или очередной забастовке, в его глазах обжигающе холодной водой плескалось лишь раздражение и смертельная усталость. Но сейчас в его глазах горел страх.

— Сиди здесь и что бы ни случилось, не открывай, пока я тебе не скажу. Ты понял? Открывай только после того, как я скажу тебе открыть. Никому больше, — жёстким тоном сказал отец.

Из-за спины, со стороны выхода из кабинета, уже был слышен гомон толпы. Злоба и ярость.

Отец не стал ждать моего ответа, лишь втолкнул меня в кабинет, вышел сам, прикрывая за собой гермодверь. Остальное оставалось за мной. Кабинет директора защищала отдельная гермодверь. Если вспомнить слова Деда Михалыча, очень иронично выглядит. Все люди равны, но кто-то по прежнему равнее остальных.

Наваливаюсь на запирающий рубильник давя всем весом, словно от моих усилий зависит, чем все закончиться. Как-будто я не просто прячусь, как делал в детстве, как делал всю жизнь. И пока мышцы болят от натуги, зубы сжаты в напряжении, я могу в это верить. Говорить себе, что я не трус. Но вот с противным треском рубильник опускается, а победа знаменуется вспыхнувшей зелёной лампочкой. Мир делится на тишину и шум. Тишину кабинета и шум того, что творится за гермодверью.

Крики, стук, вой. Голос отца разобрать было невозможно. Проходящие через гермодверь звуки искажались, словно проходя через слой воды. Стук ботинок о железную лестницу. Кто-то приближался. Грохот. Череда ударов в закрытую гермодверь.

— Чёрт тебя побери! Закрыто, — услышал я чей-то знакомый голос.

— Как закрыто? Евгенич же внизу остался.

— Не тупи. Пацан там сидит, — произносит тот же голос. — Эй, пацан, ты там? Открой дверь.

Я молчал. Лишь непрерывно бьющееся сердце могло бы стать им ответом, но его слышал лишь я.

— Не отвечает. Что теперь?

— Что-что?! Подождём. Долго он там не просидит. Сухпайки рано или поздно закончатся. Тогда сам как миленький к нам выползет. Ну а если нет, то придётся дверь с петель срезать. Жалко, конечно, будет. Где мы ещё такую гермодверь найдём?

— Что же вы наделали, ироды! — услышал я столь же искажённый голос, в котором смог распознать старческие нотки Деда Михалыча. — Вы же самосуд устраиваете, государственное имущество рушите, да грабежом промышляете, как последние бичи.

— А ну захлопнись, дед. Сам говорил: народ — это власть. Мы народ, а значит, мы и закон, — услышал я мерзкий голос Никитина.
— Да ты молокос… — начал Михалыч. Но продолжения не последовало. Приглушённые звуки борьбы и мягкий шлепок, словно кто-то уронил стопку матрасов.

— Во придурок. Ты зачем Михалыча с лестницы скинул? — услышал я голос Андрея.

— А я что? Дед в конец ополоумел, бросился на меня. Всё случайно вышло.

— За случайно бьют отчаянно. Эх, ты и правда молокосос.

— Мужики, мужики! Чуете?!

— Химзащита дырявая. Самосбором запахло!

Минуту назад я думал, что напуган. Смешно. Оказалось нет предела страху и ужасу, что способны захватил рассудок.

— Вот дерьмо! Сигналка не сработала! Надо бежать!

— Куда ты побежишь?! Рабочие гермодвери за цехом, а раз запах мы чуем тут, значит, там уже царствует самосбор!

По ту сторону началась паника. Люди кричали, клялись достать меня с того света, умоляли спасти их жизни. Я слышал, как кто-то решился попробовать добежать.

«Открой, сосунок! Ты что творишь? Хуже будет! Ты что творишь? Убью, выродок!»

Я молчал. Лишь жадно глотал воздух и молчал. А что мне ещё оставалось?

— Ты что напугался-то? — начал Никитич. — Мы же тебе не чужие. Да, у нас возник кое-какой спор с твоим отцом, но ты же уже достаточно взрослый, чтобы понять, что так бывает. Просто открой эту гермодверь.

И снова я ответил тишиной. А по ту сторону продолжали говорить.

— Мы тут все помрём. Пожалуйста, если в тебе есть хоть что-то человеческое — открой гермодверь, — Никитич старался сохранить спокойный голос.

— Вы… вы убили моего отца, — с удивлением, испытав стыд на плаксивые нотки в пищащем голосе, произнес я. Разве стоит этого стыдиться в подобной ситуации?

— Да блядь, он жив! ЖИВ! Быстрей начальника сюда!

— В таком состоянии он ничего не скажет, — проорали в ответ.

— Плевать! Разговорите его, как хотите!

— Так нечем ему уже говорить.

Очередной удар. Не физический, но от этого не менее болезненный. Не пощечина, возникшая пустота. Словно во мне самом теперь чего-то не хватает.

— Блядь, блядь, блядь! Клянусь, он ещё жив! Открой гермодверь, иначе он со всеми нами тут подохнет!

Пространство сжалось. Сдавило со всех сторон, словно меня, как и тех буржуев, живьём забетонировали в стене. Ни пошевелиться, ни отойти, ни сказать ни слова.

— Дай сюда! — услышал я яростный рык Андрея, за которым последовали оглушающие удары в гермодверь. Бах, бах, бах! БАХ! Всю свою ярость, обиду и желание жить Андрей вложил в последние в своей жизни удары, чтобы вместе с собой забрать и меня.

Я прислонился к двери спиной и начал её подпирать, будто мои усилия хоть что-то значили. Стуки затихли. Начался самосбор. Не в силах стоять на ногах я скатился на пол. Звуки, что принёс с собой самосбор, не шли ни в какое сравнение с воплями гнева и отчаяния умирающих людей. Они были намного хуже.

Лишь после этого я заметил кровь, идущую у меня из руки. В последнем отчаянном ударе Андрею удалось пробить тонкую прослойку металла, отделяющую меня от пылающего ужаса за дверью. Острие топора застряло в двери, лишь чуть-чуть выглядывая с той стороны. Но этого вполне достаточно, чтобы нарушить герметичность. В итоге они добились своего — очень скоро самосбор поглотит и меня.

В гремучей смеси страха, отчаяния, злобы и обиды я перевернул отцовский рабочий стол. Кидал и ломал всё, что попадалось мне в руки, кричал и обвинял весь свет. Но в один момент остановился, как парализованный. Похоже, переворачивая стол, а может и позже, усердно устраивая погром, я повредил днище стола. Оттуда россыпью вывалились серые картонки, покрытые тонким слоем пластика. Талоны. Чёртовы талоны. Достаточно, чтобы весь этаж, целый цикл, а может и несколько мог забыть о голоде, о скупости, о никчемности собственного существования. Достаточно, чтобы забыть о бедности на всю оставшуюся жизнь.

Едва приглушая раздающиеся из-за двери неподдающиеся описанию звуки, в комнате пожарной тревогой раздаётся смех. Больной, прерывистый, будто смеющийся смертельно ранен. До чудовищного неподходящий этому месту. Лишь секунду спустя я понял, что смех принадлежит мне. Запахло сырым мясом.