Мясник с Годриковой Впадины

Дождь в Лондоне – это не вода. Это жидкая тоска. Он размазывает свет фонарей по мокрому асфальту, превращая его в жёлтые синяки. Я шёл по этим синякам, и плащ мокро обвисал на плечах. Под ним – привычный вес бронежилета и кобур.

Магия. Она может создать свет из ничего, но не может смыть память. Не может заткнуть крики в голове. И она, чёрт побери, не помогает, когда нужно не шуметь.

Я остановился. Достал палочку. Не длинную и элегантную, а короткий, обгоревший огрызок. Он дрогнул в моей руке.

— Хомнум Ревелио.

Серебристая дрожь пробежала по стенам. Два маячка. В тупике, за углом. Тёплые, живые, пропитанные страхом и дешёвым виски. И ещё чем-то… кровью. Чужой.

Плащ упал в лужу. Под ним чёрный тактический жилет, тёмные джинсы. На поясе нож. На груднике «Хеклер & Кох» справа, с разрывными пулями под ядом, и старый «Кольт» слева, с серебряными пулями и рунами боли. Подарок деда. Для нелюдей.

Я зашёл за угол.

Их было двое. Один, с лицом хорька, что-то слюняво доказывал второму, грузному, с сизым носом. Возле них – свёрток. От него пахло страхом и медью.

Хорёк первый меня заметил. Глаза расширились.
— Эй, ты куда… — его рука потянулась к палочке.

В книгах про дуэли много чести и скорость заклинаний. На деле всё проще. Кто первым решил, что диалог бесполезен, тот и прав.

Я не стал использовать палочку. Рука сама потянулась к ножу. Один шаг вперёд-вбок. Левой рукой – жёсткий хват за волосы, рывок головы назад. Правая с ножом провела по горлу. Глубоко и точно.

Хриплый, пузырящийся выдох. Тёплая струя хлынула на руку. Я уже отпускал его, разворачиваясь ко второму.

Толстяк ошалело смотрел, рука замерла у палочки. Он увидел мои глаза. И шрам.
— Пот… — начал он.

Но я был уже на нём. Нож работал как инструмент. Удары в бок, под рёбра, в живот. Семь раз. Методично. Толстяк мычал от боли и ужаса, рухнул на колени.

Боль – великий учитель. Она стирает ложь. Оставляет чистый, животный страх. И правду. Если повезёт.

Я опустился перед ним на одно колено. Отложил окровавленный нож. Достал палочку. Приставил её к кровавому месиву на его боку.
— Вульнера Санентур.

Тёплый, золотистый свет исходил из кончика. Плоть стягивалась, раны закрывались, оставляя розовые полосы и выворачивающую наизнанку ломоту в костях. Исцеление без обезболивания – это тоже пытка.

Я достал «Кольт». Щёлкнул затвором. Приставил холодный срез ствола ко лбу трясущегося мага. Мой голос прозвучал тихо и плоско, как удар тупым лезвием.
— Фенрир Сивый. Его стая. Где они кормятся?

Он заикался, слёзы текли по щекам.
— Я… я не знаю… клянусь…

Все всегда клянутся. Никто никогда не знает. Пока не вспомнит.

Я сместил ствол на дюйм вправо. Плавно нажал на спуск.

БАМ!

Глухой хлопок оглушил переулок. Не крик – сдавленный стон. Пуля из серебра и ненависти снесла ему мочку уха вместе с хрящом. Боль заставила его задохнуться. Запах палёной кожи вперемешку с дождём.

Мой голос не изменился.
— Перезарядка долгая. Следующая будет в коленную чашечку. Она разлетится. Магией не собрать. Где Сивый?

Он всхлипывал, прижимая окровавленную руку к голове.
— К-клуб! «Клык Цербера»! В Нижнем Ислингтоне! Там… там подвал! Они там после полуночи! Пожалуйста…

«Пожалуйста». Это слово я слышал много раз. Его говорила мать. Его кричал отец. Эти твари его не слышали и не слушали. Я вот я услышал.

— Кто будет с ним?
— Я… не всех знаю! Уилкс! Эйвери! Тот, с лицом крысы… Ракли!
— Питтигрю?
— Д-да! Он! Он приносит информацию, щенков для… для травли…

Внутри что-то сдвинулось. Как лёд на озере перед тем, как треснуть. Но снаружи, ничего. Ни единой дрожи.

Я медленно поднялся. Смотрел на него, на этого рыдающего человека, прижавшегося щекой к асфальту.

Он дал мне имена. Крохи. Путь к ним. Но этот… он знал про щенков. Про травлю. Он носил свёртки. В них пахло детством, которое у кого-то отняли.

Я снова поднял «Кольт». Не к голове. К груди.
Он увидел это. Его глаза наполнились немым, окончательным ужасом.
— Ты же сказал… — прохрипел он.

Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Я солгал.

БАМ.

Тело дёрнулось и обмякло.

Я стоял над двумя телами. Дождь начал смывать кровь, разбавляя её в лужах. Я вытер «Кольт» о плащ первого, убрал его в кобуру. Подобрал свой мокрый плащ и накинул.

«Клык Цербера». Нижний Ислингтон. Через два часа. У меня есть время. Купить патроны. Проверить серебро. Вспомнить их голоса. Мамин смех. Папины шутки. Крик.

Я развернулся и ушёл в темноту переулка, становясь её частью.

Где-то вдали, на миг, завыла сирена. Но не магловская. Магическая. Кто-то уже почуял смерть.

Я ускорил шаг. У меня была охота.

Я вошёл в «Осколок» не через парадный вход. Через чёрный ход, из переулка, пахнущего мочой и магической гнилью. Дверь скрипнула, пропустив меня в густой смог трубочного дыма, вони дешёвого эля и немытых тел.

Бар для тех, кто не хочет, чтобы его видели. Идеально.

Отец однажды сказал, что сливочное пиво это напиток для детей. Он был прав. Но здесь его наливают с тройным шотом огненного виски. Получается гремучая смесь детских воспоминаний и взрослой горечи. Почти как я.

Я протиснулся к стойке, кивнув бармену, гоблину с одним мутным глазом и шрамом через всю морду. Он, не глядя, налил в потёртую кружку тёплую коричневую жижу и плеснул в неё из бутылки без этикетки. Жидкость внутри вспыхнула синим на миг.

— Два сикля, — проскрипел он.

Я швырнул на стойку монеты. Они зазвенели, утонув в общем гуле разговоров, полных злобы и страха. Я занял место в углу, спиной к стене, лицом ко входу и ко всей зале. Выпил глоток. Сладковатая пенка обожгла губы, а следом ударил терпкий, выжигающий глотку виски. Хорошо.

Плащ я не снимал. Капюшон откинул. Пусть видят шрам. Пусть гадают. Я уже видел, как несколько лиц побледнели и отвернулись. Слово распространяется быстро. Особенно слово смерть.

Я ждал недолго. Он появился из-за бочки с элем, как грязная тень. Крикс.

Не симпатичный, как Добби. Не достойный, как Крекер. Крикс был стар, его кожа – как потрёпанный пергамент, уши – в надрывах и неопрятных волосах. Большие глаза-блюдца светились не покорностью, а вечным, едким озлоблением. Он носил не наволочку, а обрывки чего-то, похожего на форму лакея какого-то давно сгинувшего тёмного лорда. Намордник он не носил, но взгляд у него был кусачий.

Он вскарабкался на табурет напротив, не спрашивая разрешения. Его хриплый, скрипучий голос резал уши.
— Пахнет смертью от тебя, волшебник. Свежей. И глупостью. Яркой, как твой шрам.

Я сделал ещё один глоток, не сводя с него глаз.
— А от тебя, Крикс, пахнет рабством и желчью. Привычнее. Но не приятнее.

Он оскалил ряд мелких, острых зубов.
— Раб служит. Я служу тем, кто платит. И тем, кто… убирает мусор. Ты сегодня убрал мусор в Переулке Дьявола.

Быстро. Значит, у него свои глаза везде. Или уши в стенах.

— Два мешка с говном, — подтвердил я равнодушно. — Они подтвердили кое-что. Я хочу узнать, не врали ли.

— А почему бы Криксу врать своему любимому волшебнику? — он язвительно склонил голову. — Ты же такой добрый к эльфам. Не бьёшь. Не кричишь. Просто иногда просишь… и потом люди исчезают. Очень удобная доброта.

— Удобнее, чем твоя ненависть, — парировал я. — Ты ненавидишь всех нас, но ползаешь у наших ног, собирая крошки и сплетни. Как крыса.

Его глаза сузились. В них мелькнуло нечто опасное, древнее и злое.
— Крыса выживает, волшебник. Крыса переживёт и тебя, и твою маленькую войну. А пока… крыса может сказать: «Клык Цербера». Да. Правда. Тухлое, вонючее место. Как и всё, к чему прикасается Сивый.

Я почувствовал, как шрам на лбу заныл слабой, но отчётливой пульсацией. Знак.
— Кто будет там?

Крикс хихикнул, потирая свои длинные костлявые пальцы.
— Ох, волшебник жаждет имён. Чтобы добавить в свой список. Уилкс. Эйвери. Парочка молодых идиотов, чьи имена даже не стоят того, чтобы их помнить. И… крыса покрупнее.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.
— Крыса, которая продала волчонка волкам. Седой, трусливый, пахнет страхом и сыром. Он будет там. Принесёт новую партию «игрушек» для стаи.

Питтигрю. Живой. Дышащий. Там.

В груди что-то ёкнуло. Не боль. Не ярость. Холод. Абсолютный, беззвёздный холод.
— Время?

— После полуночи луна будет высокой. Им это нравится. Чувствовать её зов… даже в человеческом обличье. — Крикс сплюнул на грязный пол. — Гадкие твари. Почти как волшебники.

Я допил кружку до дна. Огонь расползся по жилам, но внутри холод не таял.
— Что ты получишь за это, Крикс? Кроме удовольствия видеть, как маги убивают друг друга?

Он склонился вперёд, и его шёпот был полон ядовитого торжества.
— Я получу пустое место у стола в подвале. Место, где сейчас сидит Уилкс и хвастается, как резал эльфов для забавы. Я получу возможность вылить отбросы в его пустой стул. Это хорошая плата.

Я встал, отодвигая табурет.
— Как сентиментально. Почти по-дружески.

— Мы не друзья, волшебник-сирота, — прошипел он мне вслед. — Ты – молот. Я указываю на гвозди. Когда гвозди кончатся… посмотрим, куда ударит молот.

Я швырнул ему на стол ещё один сикль. Он зазвенел.
— За информацию. И за предупреждение.

Крикс схватил монету, сжал в кулаке.
— Убирайся. Твоё лицо портит мне воздух. И… волшебник?

Я обернулся на пороге чёрного хода.
— У Сивого есть новый любимец. Оборотень помоложе. Злой, быстрый. Любит играть с жертвами. Любит… зелёные глаза. Будь осторожен. Мне нужен мой молот целым… пока что.

Он отвернулся, растворяясь в тенях.

Я вышел обратно в холодную, дождливую ночь. Воздух, пахнущий свободой и грязью, был слаще барной вони.

«Клык Цербера». Питтигрю. Луна. Молодой оборотень с фетишем на зелёные глаза. Хорошо.

Я потянулся к внутреннему карману жилета, нащупал холодный металл обоймы. Серебряные пули. Я аккуратно, почти нежно, провёл пальцем по насечённым на них рунам.

— Скоро, мама, — прошептал я в ночь, и слова тут же унесло ветром. — Скоро, папа. Я начинаю зачёт.

Осторожность — роскошь, которую я не мог себе позволить. Но осторожность — это не бездействие. Это холодный расчёт. Как операция по удалению рака. Сперва — отсечь метастазы по краям.

Берег канала в Нижнем Ислингтоне пах стоячей водой, ржавым железом и отчаянием. Я видел его издалека — прихрамывающего мага с палочкой на поясе. Не сторож а Швейк. Он нервно курил, поглядывая на тёмную воду. Идеальная мишень.

Я вышел из тени прямо перед ним. Он не успел вскрикнуть. Моя левая ладонь с хрустом вдавилась ему в рот и нос, заломив голову назад. Правая с ножом — короткий, мощный удар под ребро, вверх, к сердцу. Его глаза округлились от шока больше, чем от боли. Он обмяк. Я не дал ему упасть, удерживая его, как пьяного приятеля. Проволка, заранее приготовленная, несколько быстрых движений — и к его ногам был прикручен обломок ржавой лестницы. Тихий плеск, несколько пузырей на чёрной поверхности — и вода сомкнулась над ним.

Один.

Следующий был сложнее. Он стоял под уличным фонарём, у входа в переулок, ведущий к «Клыку Цербера». Я не мог подойти близко. Я присел на корточки за углом, достал палочку. Ощутил её холодную дрожь в руке.

- Империо.

Заклятие вырвалось из меня, как ледяная игла, протянувшаяся сквозь ночь. Я почувствовал, как его сознание — тусклое, замутнённое элем — натянулось, как струна, и оборвалось. Теперь там была только моя воля. Простая, как приказ.
Возьми камень. Привяжи к ногам. Иди в воду. Иди на дно.

Я наблюдал, как он, с пустым лицом, наклонился, поднял булыжник, снял с себя пояс и начал что-то делать. Потом развернулся и ровным шагом пошёл к краю канала. Шаг. Второй. Исчез в темноте. Всплеска почти не было.

Два.

И тут меня накрыло. Пустота. Ледяная, высасывающая силы волна, подкатившая откуда-то из глубины живота. Я прислонился к холодному кирпичу, сглотнув подступившую к горлу горечь. В глазах поплыли тёмные пятна. Шрам на лбу не горел, он мёрз, будто в него вставили сосульку.

Использовать такую магию рядом с ними… с теми, кто связан с Ним… всё равно что резать по живому. Организм отторгает. Но я к этому привык. Это просто цена.

Я оттолкнулся от стены, заставив ноги двигаться. Мне нужно было укрытие. Поле зрения. Я нашёл его — развалившуюся будку на заброшенном складе напротив. Оттуда был виден и чёрный, неприметный вход в «Клык Цербера», и, что важнее, пристроенный к зданию сарай. Оттуда доносились звуки. Не разгульные крики, а приглушённые всхлипы, шёпот, рычание.

Я втиснулся в щель, притаился в полной тьме, слившись с ней. И стал наблюдать.

В сарае, освещённом тусклым магическим шариком, сидели дети. Лет по восемь-двенадцать. Маггловские сироты, дети из бедных волшебных семей, подкидыши. Грязные, в лохмотьях. Лица, острые от голода, глаза пустые или полные животного страха.

Девочка лет десяти, с грязными светлыми волосами, тихо плакала, обхватив колени.
— Не хочу к нему… он кусается… и пахнет псиной…
— Заткнись, — прошипел парень постарше, с жёстким, уже огрубевшим взглядом. — А то позову Уилкса. Он тебя успокоит. Научишься быть благодарной, что тебя хоть кто-то берет греть. Мне Сельдрина в прошлый раз палочку дала потрогать… за то, что я ей… ноги помассировал.

Тьма. Она не приходит сразу. Она просачивается. Как вода в подвал. Сначала холодный пол, потом сырость на стенах, потом затхлый воздух, которым уже невозможно дышать. Они уже по колено в ней.

Другой, поменьше, с восторгом в голосе:
— А мне Ракли говорил! Что мы, чистокровные, особенные! Что наш долг — не дать магии исчезнуть! Что магглы и грязнокровки… они как сорняки. Их надо выжигать! Я… я вчера того, рыжего, попробовал… Круцио… он так визжал!

Он захихикал, и этот звук был страшнее любого рычания.

Девочка смотрела на него с ужасом.
— Ты… ты с ума сошёл! Это больно!
— А им и должно быть больно! — пацан огрызнулся. — Они слабые! А мы — сильные! Сивый сказал! Он нас защищает! Он научит нас настоящей магии! А не той сопливой, что в министерстве учат!

В груди у меня что-то сжалось в тугой, ледяной комок.

Меня могла ждать эта участь. Меня, Гарри Поттера, чистокровного. Искалеченного, сломленного, опущенного до уровня зверька в клетке. Или… что хуже… я мог бы стать этим пацаном. С восторгом в глазах и кровью на руках. Благодаря за науку тех, кто убил моих родителей. Дед… ты пришёл поздно. Но ты пришёл вовремя. Чтобы я ненавидел их, а не благодарил.

Мой взгляд остановился на том, кто хвастался применением Круцио. В его глазах горел уже не просто страх, а нечто иное. Жажда власти. Упоение от чужой боли. Он уже пересёк черту. Он не жертва. Он маленький палач в зародыше.

Убрать его. Сейчас. Тихим уколом ножа в темноте, когда они уснут. Это будет милосердие. К нему. И ко всем, кого он успеет замучить. Это логично. Это практично.

Но другая мысль, тихая и упрямая, шевельнулась глубже.
А где грань? Тот, кто массировал ноги тёмной ведьме, чтобы выжить? Девочка, которую кусают? Они тоже виновны? Или они просто пытаются не утонуть в этом дерьме?

Я отогнал сомнения. Сомнения здесь, смерть. Я отметил пацана в уме. Не сейчас. Позже. Если будет шанс.

Силы постепенно возвращались, вытесняя ледяную слабость. Я глубоко, беззвучно вдохнул. Запах страха, гнили и злой магии наполнил лёгкие. Знакомый запах. Запах дома.

Пора. Они там. За этими стенами. С Питтигрю. С Сивым. С моим прошлым.

Я, как тень, выскользнул из укрытия и направился к чёрному, немому входу в «Клык Цербера». Моя рука сама потянулась к рукоятти «Кольта», проверила надёжность крепления кобуры. Пальцы другой руки сжали палочку.

Я не был мстителем в эту секунду. Я был хирургом. А внутри этого здания пульсировала раковая опухоль. И я пришёл её вырезать.

PS Решил закинуть начало посмотреть как зайдет людям. Может такой мрачняк не нужен никому)