Мыс Гамова

Мыс Гамова по праву считается у приморских мореходов самым опасным местом побережья. Старожилы сказывали, что манзы всякий раз, когда решались на своих шаландах и джонках огибать мыс, окруженный вечно кипящими бурунами, приносили бескровные жертвы и молились в кумирнях. Лун-ван — в китайской мифологии хозяин водной стихии, повелитель драконов; ему подчинялись бог грома, владыка дождя, бог ветра и все драконы морей. У каждого моря имелся свой дракон, но Лун-ван был их правителем и выделялся среди прочих необычайными размерами — около 500 метров в длину.

***

1919 г.

Макар чуть не умер в первый же день. Лошадь взбрыкнула, понесла, и он едва успел схватиться за борта повозки. Мелькнула внизу серая морская гладь и край каменистого утеса, но возница придержал норовистую лошадку. Пока та фыркала и взволнованно прядала ушами, Макар спрыгнул, потирая ушибленную коленку.

– Змея, понимай, – покачал головой возница. То ли удэгеец, то ли нанаец, кто их разберет. – Лошадка пугаться змея. Шибко пугаться.

Макар посмотрел вниз – колеса повозки остановились в метре от края. Шумело и пенилось море, волны с ревом бились о зубья скал. Шел дождь – мелкая, противная взвесь. Туман закрыл бухту, но маяк уже виднелся, оставалось лишь спуститься по каменистой дороге.

– Нет больше змея. Дальше ехать давай, – пытался успокоить его нанаец, но Макар уже стаскивал вещи.

– Спасибо, дальше я сам. Сколько с меня?

Расплатившись с возницей, он направился к маяку. Можно было добраться морем, но когда он приехал во Владивосток, и справился в пароходстве, то узнал, что ближайшее судно пойдет к мысу Гамова через десять дней. Сидеть в гостинице и маяться бездельем Макару не хотелось – поехал на перекладных. Путь был неблизкий – четыре дня добирался.

Когда его ранили и списали на берег, Макар долго не мог поверить, что служба на корабле ему больше не светит. Сидел дома, пил и так измотал родных, что Маруся, его девушка, уехала к родителям в Псков. Мама, устав с ним воевать, говорила:

– Целее будешь, сынок. Годков-то тебе всего двадцать семь, вся жизнь впереди. Заживет нога, навоюешься еще. Неужто не надоела тебе война эта?

Надоела, конечно, но разве в этом дело? В один из дней Макар вылил остатки водки, побрился. Мама права – жизнь на этом не закончилась. Он вспомнил о друге детства и решил позвонить ему. Старосельский после Суворовского училища уехал во Владивосток, и, насколько Макару было известно, успел дослужиться до старшего лейтенанта. Друг его жалеть не стал, причитать тоже.

– На службу не могу взять, Макар, да и мало кто возьмет. Два осколочных, говоришь? Да уж, не повезло, брат…Знаешь, есть одна вакансия. На мысе Гамова смотритель умер, Туркович. Начальником там считался. Может, поедешь? Работа не пыльная, за маяком смотреть.

– Не умею я с маяками-то, – вздохнул Макар, прикрывая трубку рукой. Телефон находился в управлении судоходства, куда он пришел во время обеда. Не хотелось, чтобы кто-то подслушал.

– Чего там уметь? – убеждал его Старосельский. – На маяке есть и другой народ: механик, телеграфист, сторож. Подскажут, поди. А вообще, нужно за световыми приборами смотреть, маяк от береговых жителей охранять. Хочу сразу предупредить, места там дикие. Мыс Гамова – самый восточный пост. Корейцы, китайцы, японцы – кого только нет. И местных хватает. Хунхузы, бывает, нападают. В общем, это тебе не Петроград.

– А что старожилы, не хотят начальниками быть? – ворчал Макар, хотя почти решился. Уехать на край света, не видеть никого из знакомых, кто бы жалел, казалось неплохой идеей.

– Не хотят, – согласился Старосельский. – Они годами там живут, одну и ту же работу делают. Семьи с ними, дети. Начальник – всё же ответственность. Журналы, отчеты, опись оборудования. Кому охота заниматься писаниной? Тебе же, помню, в училище нравилась такая работа.

Так и вышло, что одним сентябрьским днем лейтенант Макар Векшин прибыл поездом во Владивосток, а спустя четыре дня уже стоял у маяка. Небольшое примаячное поселение, рассыпавшееся по утесу, опоясывал каменный забор, и Макар вошел в калитку. Во дворе темнели едва различимые в тумане и сумерках постройки: четыре небольших избы, сарайчики, колокол и сигнальная мачта. Рядом виднелся огород, лениво гавкала из будки собака. Макар коротко постучал в один из освещенных домов. Сумерки здесь падали, как одеяло: пока спускался по холму, было еще светло, сейчас же он едва различал дверь.

Открыли быстро. На пороге стоял пожилой усатый мужичок, с двустволкой в руках. Увидев растерянного Макара, перекинул папиросу во рту из стороны в сторону, убрал ружье.

– Ты кто такой будешь?

Макар покосился на двустволку и представился:

– Лейтенант Векшин Макар Сергеевич. Балтийский флот. Прибыл сюда начальником маяка.

Он подумал, что зря представляется по званию, вроде он теперь гражданский, и какие на нем были раньше погоны, лейтенанта или капитана третьего ранга, уже не важно. Привычка.

В свете тусклой лампочки лица почти не разглядеть, но Макару показалось, что морщины старика разгладились; он подал руку:

– Смирнов Иван Захарыч, телеграфист. Проходите, покормим с дороги.

В избе пахло щами. Макара не пришлось долго уговаривать, в последний раз он ел горячую пищу два дня назад. Он вошел в коридорчик, заваленный сапогами и рыболовной снастью, скинул плащ, сапоги, бросил сумки. В доме было просто и чисто: скамейки, беленая печь, цветные самотканые коврики. Смирнов познакомил его с женой Глашей и дочкой Нютой. Девушке было лет восемнадцать. Макар почему-то задержал взгляд на светло-рыжих волосах, заплетенных в косу. Одевались девушки в этих краях без затей: никакого платья, лишь простенькая холщовая рубашка да юбка. Девушку нельзя было назвать красавицей: мешали веснушки, обсыпавшие нос и болезненная худоба, но всё равно хотелось смотреть. Обнаружив, что смотрит на дочку Смирнова непозволительно долго, Макар потупил взгляд и сел за стол. Нюта робко поздоровалась, но вскоре затараторила, как сорока.

– Макар Сергеевич, а вы воевали? А Колчака видели? – Она поставила перед ним тарелку щей, нарезала хлеба и сала. – А у нас тут тихо. Новостей по месяцу не слышим, пока дядя Ян газету из городу не привезет. У нас тут свои войны да беды. Хунхузы совсем озверели. В прошлом году соседнюю деревню сожгли, пять человек убили. Страшно… Сейчас про них не слыхать, но дядя Ян всё равно дом огромный построил, словно крепость. И забор из сетки сделал. За детишек боится, да хозяйство у него большое.

– Кто такой дядя Ян? – Макар разомлел от тепла и горячей еды. Из носа потекло, глаза слипались.

– Делец здешний, – ответил вместо дочки Смирнов. Он сидел у печи, выстругивая черенок для лопаты. – Завтра со всеми познакомлю, сегодня уж поздно. Степаныч, начальник прежний, месяц как умер. Дом его пустой, там и остановитесь. Можно завтра посмотреть.

– Лучше сегодня. – Как бы не привечали его в доме Смирновых, Макару хотелось домой. И пусть дом этот нетоплен, да и не дом ему пока, но всё же…

Иван Захарович не стал спорить – взял с крючка ключи, закинул на плечо одну из его сумок и повел Макара в соседний дом. Жилье встретило их клубом пыли и одиночеством. Иван Захарович щелкнул выключателем, и тусклый свет явил небольшой, в две комнаты, домик с узкими оконцами. Мебели было немного: стол, пара стульев, топчан у стены, шкаф и комод. Из-под шкафа выскочил вдруг какой-то зверь, и Макар, испугавшись, выхватил поясной нож. Оказалось, что это всего лишь кот. Серое, тощее создание с белыми пятнами на груди двигалось на них боком, встопорщив загривок.

– Что за зверь? – Макар почесал его за ухом. Кошек он любил.

– Так это Степаныча покойного. Забирали мы котейку, а он опять в дом возвращается, – пояснил Смирнов. – В кормежке не нуждается – мелкую живность сам ловит да ест. А вот хозяина ему не хватает.

Кот сразу принял Макара за своего: мурлыкал, ластился, обвивая хвостом ногу. Одно ухо у него почти отсутствовало, вместо него топорщился короткий обрубок. Боевой товарищ.

– А зовут как?

– Галсом кличут.

В общей комнате Макар увидел на узком подоконнике потрепанного вида жестяную кастрюлю, а в ней – полузасохшее растение. Растрепанные будылья торчали в разные стороны, словно листья ананаса. Он с удивлением оглянулся на Смирнова. Тот почему-то смутился.

– Тоже покойного Степаныча. Возился он с ним, уж не знаю зачем. Не росло с него ни ягоды, ни фрукта, а поди же. Ладно бы цвел красиво – тоже не видали. О доме, говорил, вспоминается, когда гляжу на него. Одно время Нютка ходила, поливала, а потом, чего уж. Выкиньте, и дело с концом. Ладно, пойду я. Вы тут устраивайтесь. Баня еще теплая, можно помыться.

Макар так и сделал. Разобрал вещи, подмел полы веником из еловых лап и отправился в баню. В маленьком поселении баню топили одну на всех; в ней было не особо жарко, но ему тепла и воды хватило. Вымылся сам, и помыл в тазу засунувшего в баню нос кота. Галс орал благим матом, видно, что мыться был не приучен. Макар вернулся в дом, растопил березовыми поленьями печь. Конец сентября, в Петрограде почти лето, а здесь стылый туман по земле стелется, да пар изо рта валит. Спать не хотелось. Он подошел к цветку, сел рядом на стул. Взъерошенный Галс, яростно вылизываясь, примостился рядом. Макар взрыхлил цветку почву, полил, набрав воды из кадки, вырвал сухие листья.

– Знаешь, Галс, если твой хозяин любил этот цветок, значит, была тому причина. Угробить можно что угодно, а ты попробуй так, чтобы жило. Это сложнее. Скажут, мол, нога не ходит. И всё. А ты сделай так, чтобы ходила.

Галс излучал молчаливое согласие. Макар вздохнул, прихватил папиросы и отправился осматривать вверенное имущество.

Маяк был нестарый – сдали его в шестом году, тринадцать лет прошло. Однако фундамент казался обомшелым, и словно обветренным. Макар открыл скрипучую дверь и поднялся по винтовой лестнице в фонарное помещение. Фонарь был огромный. Свет прожектора бороздил туманную мглу, на миг выхватывая из темноты тяжелые серые волны. На стуле, завернувшись в плащ, спал темноволосый парень. Макар не стал его будить: молча постоял, глядя на воды залива.

Край света. Мир закончился – дальше только бездна с ревущим, как раненый кит, океаном. На уроках в училище он возил пальцем по глобусу, мысленно путешествуя по Арктике, Приморью и Камчатскому краю. Но глобус – лишь картонный шар, действительность оказалась куда интереснее. После нескольких лет на Балтийском флоте занесло его неведомо куда. Это тебе не Петроград, вспомнилось ему. Старосельский был прав. Как и в том, что Макар – человек ответственный, и неторопливую работу любит. Завтра нужно все здесь проверить – механизмы, регуляторы. Он спустился по лестнице, с трудом опираясь на больную ногу. Да уж, с кое-как собранной ногой только на маяках и работать. Хирург Елисеев, его врач, за голову схватился бы. Что бы ни говорили медики, Макар считал, что списывать его рано. Каждый день он будет подниматься на маяк, и спускаться с него – чем не тренировка?

Он подошел к краю обрыва. Неужели здесь всегда так? Безнадежная, промозглая тоска, серая хмарь. В море будто шевелился кто-то живой. Оно вздымалось широкой волной, протяжно стонало и с размаху билось о берег.

– Лун-ван беспокойно, – сказал вдруг кто-то рядом. Макар, не ожидавший встретить второго сумасшедшего, желающего постоять у края бушующей бездны, вздрогнул. Возле него стоял сухонький человек: то ли китаец, то ли кореец. Прорезиненный плащ был ему велик, худые руки из рукавов едва виднелись. Он смотрел в море, и Макар ему был неинтересен.

– Простите…

– Лун-ван. – Старик указал на вздымающуюся воду. – Вон там. Волнуется.

– А кто это, Лун-ван? – поинтересовался Макар. Мало ли, вдруг у старика родственник в море ушел, и требуется помощь.

– Лун-ван не знать, все равно что моря не знать, – покачал головой старик, наконец, взглянув на него. Глаза у него были удивительно молодые. – Лун-ван – бог, повелитель драконов. Эх, не надо было дом строить, говорил я ему. Беда будет.

– Кому говорили? – Макар понял, что собеседник его немного тронутый.

– Завтра дары носить, Лун-Ван задобрить. А то беда. – Старик коротко поклонился, сложив в приветствии ладони, и ушел. Он так быстро скрылся в снотворной мороси, словно растворился. Живой ли он был? Макар поежился. Сейчас ему казалось, что бежал он в эти края не в поисках работы, а от себя. Не убежал. Он стоял на грани бездны, вздрагивая, то ли от мороси, то ли от неясной тревоги.

– Не ругайся, – сказал он в сторону моря непонятно кому. – Я пришел с миром.

Он вернулся в дом, не забыв прихватить сидевшего на пороге Галса, растянулся на широкой скамье, застеленной только матрасом, и уснул под мерный треск поленьев и грохот океана.