Мышкина. Перезагрузка.

— Что за пугало в моей приёмной?

Мария Мышкина замерла с папкой в руках. Она не специально подслушивала. Дверь в кабинет бывшего директора осталась приоткрытой — на какие-то жалкие два сантиметра, — и низкий, уверенный голос нового босса сложно было не услышать.

— Это Мария Мышкина, секретарь Смелова. — Голос помощника прозвучал тише, но в пустой приёмной было слышно каждое слово. — Проработала пять лет. Отлично справлялась со своими обязанностями. Алексей Петрович просил к ней присмотреться.

— Пять лет? В компании по производству одежды? — Удивился Котов. — И почему она до сих пор так выглядит?

— Это производство мужской одежды, Сергей Александрович. У Смелова, видимо, были не такие строгие требования к внешнему виду персонала… как у вас.

— Теперь это моя компания. Никакой серости и балахонов. Понял?

Маша опустила взгляд на свой наряд. Мышиного цвета. Длинный рукав, закрытый ворот. Платье ниже колена, без единого намёка на талию. Она сама выбрала его утром — как и всегда. На автомате. Из единственного шкафа, где висели одинаковые вещи, купленные на распродаже.

— Фамилия ей подходит, — продолжал Котов, и в его голосе проскользнула издёвка. — Мышкина. Самая настоящая мышь. И цвет волос мышиный.

Маша невольно коснулась своего гладко зачёсанного пучка тёмно-русого цвета. Бабушка говорила: «Распущенные волосы — это беспорядок и признак дурного воспитания. Убери их, чтобы не лезли в лицо».

— Придётся терпеть её ещё полгода. Договор есть договор. Но как только срок истечёт — пусть катится на все четыре стороны. Мне нужен в приёмной презентабельный вид, а не это серое недоразумение.

Внутри Маши всё оборвалось. Она медленно опустилась на стул, всё ещё сжимая папку, и закрыла глаза.

Вот оно. Значит, как.

И в тот же миг память накрыла её с головой.

Пять лет назад.

— Вы кто по образованию? — спросил Алексей Петрович Смелов, глядя поверх очков.

Маша сидела напротив него в этом самом кабинете. Ей было всего девятнадцать. За плечами — три года колледжа на факультете «делопроизводства и документооборота», ни одного живого родственника, куча комплексов после двух лет в детском доме.

— Секретарь. Делопроизводитель. Я… я умею быстро печатать, работать с документами, отвечать на звонки. — Она старалась не заикаться. — И ещё я хорошо играю на фортепиано.

— На фортепиано? — Алексей Петрович улыбнулся. — В моей приёмной нет рояля, девочка.

— Я просто… к тому, что у меня хорошая память и дисциплина. — Маша покраснела. Бабушка всегда говорила, что хвастаться неприлично. Но это было не хвастовство, а отчаяние. Последнее собеседование. Если не возьмут здесь — придётся идти на склад или в уборщицы.

Она тогда выглядела так же, как сейчас: серое платье до колена, волосы в пучок, очки — толстые, некрасивые, дешёвые. Других не было. В приёмной сидели ещё три претендентки: одна в красном платье с декольте, вторая с идеальной укладкой, третья — с огромным портфолио и рекомендациями.

Смелов посмотрел на них, потом на Машу.

— Мне нужен ответственный секретарь, который не будет строить глазки клиентам и опаздывать на работу. Вы справитесь?

— Да, — выдохнула Маша.

Она проработала у него пять лет. Пять лет, в течение которых Алексей Петрович стал для неё чем-то вроде доброго, немного ворчливого дедушки. Он никогда не повышал голос. По праздникам дарил подарочные сертификаты в книжный. А однажды, увидев, как она на обеденном перерыве рисует эскиз платья на салфетке, сказал:

— У тебя талант, Маша. Зря ты его прячешь.

Она тогда засмущалась и убрала салфетку в стол. Бабушка всегда говорила, что рисованием на жизнь не заработаешь, а приличная работа — единственный путь для девушки без приданого.

Бабушка…

Маша открыла глаза и снова увидела пустую приёмную, холодный экран монитора и приоткрытую дверь в кабинет, откуда всё ещё доносился голос Котова — теперь он обсуждал какие-то финансовые показатели.

Она умерла, когда Маше было шестнадцать.

Запах больницы. Белые простыни. И её строгий голос за несколько дней до конца: «Не плачь. Слёзы — это слабость. Ты должна быть сильной, Маша. Только дисциплина и порядок. Ты поняла?»

Она поняла. Слишком хорошо поняла.

А потом был детский дом. Шестнадцать лет. Страшный возраст, чтобы остаться одной. Её определили туда, потому что больше не осталось родственников, родители погибли, когда ей было пять, их она почти не помнила.

Чужие стены, чужие лица, холодная каша по утрам и тихий ужас быть никому не нужной.

Конец ознакомительного фрагмента

Ознакомительный фрагмент является обязательным элементом каждой книги. Если книга бесплатна - то читатель его не увидит. Если книга платная, либо станет платной в будущем, то в данном месте читатель получит предложение оплатить доступ к остальному тексту.

Выбирайте место для окончания ознакомительного фрагмента вдумчиво. Правильное позиционирование способно в разы увеличить количество продаж. Ищите точку наивысшего эмоционального накала.

В англоязычной литературе такой прием называется Клиффхэнгер (англ. cliffhanger, букв. «висящий над обрывом») — идиома, означающая захватывающий сюжетный поворот с неопределённым исходом, задуманный так, чтобы зацепить читателя и заставить его волноваться в ожидании развязки. Например, в кульминационной битве злодей спихнул героя с обрыва, и тот висит, из последних сил цепляясь за край. «А-а-а, что же будет?»

В детском доме Маша почти ни с кем не общалась. Вместо этого она нашла старую гитару в актовом зале — расстроенную, с порванной струной — настроила и училась на ней играть по вечерам, после учёбы. А днём, в любое свободное время, рисовала, всё, что видела. Ветку за окном, лицо преподавателя, красивые платья на клочках бумаги.

Никто не знал о её талантах. Она не хотела, чтобы знали.

Училась Маша хорошо и у неё получилось поступить в колледж на бюджет. Два года пролетели как один миг: лекции, библиотека, подработка в кофейне рядом с домом. И наконец — собеседование у Смелова.

Пять лет спокойной, тихой жизни.

А теперь вот — этот.

Маша подняла голову и услышала, как Котов сказал помощнику:

— Кофе. И пусть она подаст. Посмотрим, на что способна эта мышка.

Шаги приблизились к двери.

Маша быстро встала, поправила очки и подхватила папку с входящими документами.

Дверь распахнулась. Котов вышел, даже не взглянув на неё.

— Кофе, — бросил он через плечо. — Американо, двойной, без сахара. Живо.

И ушёл обратно в кабинет, оставив дверь открытой.

Маша медленно положила папку на стол.

Внутри у неё всё кипело. Не от обиды — обиду она научилась глотать ещё в детдоме. А от запретного, неправильного чувства, которое бабушка назвала бы «гордыней».

«Пугало. Серая мышь. Серое недоразумение».

Она подошла к кофемашине, достала чашку и застыла.

В тёмном глянце кофейного автомата она увидела своё отражение. Серое платье. Серый пучок. Серые очки.

И вдруг ей стало смешно.

Нет, не смешно. А страшно. Она и правда стала похожа на мышь.

— Американо, двойной, без сахара, — прошептала Маша, нажимая кнопку.

Чёрный, как её мысли, кофе закапал в чашку.

А потом она посмотрела прямо на открытую дверь кабинета и тихо, едва слышно, сказала в пустоту:

— Вы даже не представляете, Сергей Александрович, кто сидит в вашей приёмной.

Кофе был готов. Маша взяла чашку, постучала в дверь — ровно два раза, как делала раньше, — и вошла.

Котов сидел за столом, просматривал бумаги. И даже не поднял головы.

— Поставьте, — бросил он.

Она поставила чашку на стол. Аккуратно, не пролив ни капли.

— Выйдите.

Маша вышла. Закрыла дверь плотно, до щелчка.

Села на своё место. Открыла ежедневник и посмотрела на страницу, где, ещё при Смелове, рисовала маленькие эскизы.

Перевернула страницу, взяла ручку и на чистом листе написала:

Полгода…

А под надписью — едва заметный набросок. Мужской профиль. Острые скулы. Тяжёлый подбородок.

Когда поняла, кого нарисовала — быстро захлопнула ежедневник.