Мышь

Впервые мышь появилась в квартире в конце февраля, когда холод ещё не отступил, но и сильных морозов уже не было. Игорь тогда ничего не заметил. Он жил один — так сложилось, что ни женой, ни — тем более — детьми не обзавёлся, посвящая работе всё своё время. А уж когда Игорёк перебрался на удалённую работу, то и вовсе одичал, даже перестал выходить из дома без необходимости. Вся его жизнь, казалось, состояла из программ, редких созвонов с заказчиками и до тошноты одинаковых вечеров, которые он проводил за компьютером, машинально поедая что-нибудь простое и дешёвое, привезённое курьером.

Игорь не был неряхой в полном смысле этого слова, но и за порядком никогда особо не следил. На кухонном столе часто оставались крошки, в раковине копилась грязная посуда, а мусорное ведро могло стоять переполненным два-три дня, прежде чем он, привлечённый смрадом, наконец, вспоминал о нём. Тогда Игорь, стеная и жалуясь непонятно кому и на что, уделял пару часов чисто символической уборке и выносу коробок из-под пиццы, молочной тары и прочего мусора.

Именно поэтому мышь и появилась в неопрятной полупустой двушке Игорька. Сначала это был всего лишь звук, едва уловимый, настолько тихий, что его легко можно было принять за обычное журчание воды в трубах или движение воздуха в вентиляции. Ночами слышалось лёгкое, осторожное шуршание, доносившееся из-под кухонного шкафа. Игорь не придавал ему значения. Всё его внимание было поглощено экраном, задачами, сроками.

А мышь в это время сидела в своём тёмном уютном уголке и наблюдала. Она была маленькой, серой, с тусклой ломкой шёрсткой от истощения, с тонким хвостом и огромными чёрными глазами, в которых отражался свет кухонной лампы. Острее всего мышь чувствовала запах человека — тяжёлый, тёплый, насыщенный потом, тканью и чем-то ещё, более глубоким, живым, вкусным. Этот запах означал опасность. Но он же означал и еду. И мышь выжидала.

Когда человек ушёл спать, мышь выбралась из укрытия и осторожно приблизилась к столу. Там, на поверхности, лежали крупные крошки вкусной ароматной булки и подсохший ломтик сыра. Мышь замерла, прислушалась. Тишину нарушал громкий храп человека. И тогда она жадно набросилась на еду. Так всё и началось.

***

Летели дни, недели. Холодную зиму сменила весна. Солнечные лучи всё чаще пробирались сквозь запылённые окна в квартиру, прогревая сырые после зимы стены.

Мышь довольно быстро изучила квартиру — каждый уголок, каждую щель, обозначив для себя безопасные места. Она знала, где человек находится дольше всего, где он спит, где он оставляет еду, в какое время обычно уходит и как долго отсутствует. Она научилась двигаться так, чтобы не издавать ни звука, останавливаться за долю секунды до того, как человек мог бы обернуться и заметить её. Иногда она подбиралась совсем близко. Настолько близко, что могла видеть, как под кожей на его голых лодыжках пульсирует кровь.

И всё же несколько раз человек её едва не заметил. А однажды, во время очередной попытки навести чистоту в заросшей грязью квартире, Игорёк чуть не наткнулся на её уютное гнёздышко, свитое на веранде за шкафом, среди ненужного тряпья. Мышь помнила, как сердечко её тогда едва не лопнуло от страха. В тот момент она впервые, пожалуй, испытала острый приступ ненависти к настоящему хозяину своих владений. Но, к счастью (для кого же из них?) всё обошлось.

Со временем мышь перестала бояться человека: передвигалась более смело и свободно, а по ночам и вовсе не спешила в укрытие, прогуливаясь по квартире и чувствуя себя почти хозяйкой. Она поняла, что человеку и дела нет до того, что происходит вокруг — весь его мир был заключён в том маленьком ярком окошке, в котором постоянно мелькали какие-то чёрные букашки, и которое гасло только ночью.

Мышь росла. Её тело стало плотнее, сильнее, жирнее. Шубка теперь стала пушистой, мягкой, прямо-таки лоснилась и очень нравилась мышке. Теперь она не просто выживала в этой квартире, она здесь жила. Это был её дом.

***

А в конце весны всё вдруг изменилось.

Впервые мышь почувствовала новый запах ещё до того, как услышала голос. Запах был чужим, резким, неприятным. Пахло чем-то цветочно-карамельным, сладким и в то же время отталкивающим.

Когда дверь в квартиру открылась, вместе с Игорем вошла она — высокая, стройная, темноволосая. Она была шумной и весёлой. И она очень нравилась хозяину — мышь видела это по его глуповато-счастливому лицу. А мыши она совсем не понравилась.

Женщину звали Полиной. Сначала она просто приходила два-три раза в неделю, по вечерам. Потом всё чаще стала оставаться на ночь. А потом пришла — и осталась насовсем. Хозяин был счастлив и сдувал с Полины пылинки. И она была счастлива, балуя его вкусностями и ласками. И тогда квартира начала меняться. Не сразу, конечно, ибо многолетнюю грязь было не так-то просто вывезти, но… Исчезли крошки. Исчез мусор. Посуда перестала скапливаться в раковине, и теперь до блеска вымытые тарелки, ложки и чашки заняли свои места в шкафу. Одним словом, исчезло всё, к чему мышь привыкла. Пол стал чистым, поверхности столов и полок — гладкими. Еда больше не оставалась без присмотра.

И настали чёрные дни — мышь начала голодать. Голод был новым и страшным чувством. Он скручивал тело, заставлял двигаться даже тогда, когда инстинкт кричал об опасности.

Мышь наблюдала за Полиной из-под газовой плиты, куда ей пришлось перебраться — уютное гнёздышко за шкафом новая хозяйка безжалостно оттащила на помойку. Временами мышь подумывала, не поискать ли ей новое жилище, пока снова не наступили холода. Но она так привыкла к этому дому, что считала Игоря и его избранницу злыми захватчиками, уступать которым ни в коем случае нельзя. И постепенно внутри неё начало рождаться нечто новое. Не просто страх или ненависть. Это было жгучее желание очистить свою территорию от скверны, вернуть то, что принадлежит ей — настоящей и единственной хозяйке.

***

Первый раз это произошло жаркой июльской ночью. Полина уехала в соседний город — навестить приболевшую мать. Игорь, до полуночи просидевший за работой, лёг спать на веранде. Лёгкий ветерок заглядывал в распахнутые окна, играл шторами, пугая и без того изрядно трусившую мышь.

Игорь спал на спине, раскинув руки. Покрывало сползло на пол, открыв упитанное тело. Тишину взрывал храп. Мышь подумала, что так храпеть мог только чрезмерно сытый организм.

Она осторожно взобралась на стол, надеясь полакомиться чем-нибудь вкусным (мышь хорошо помнила, что раньше, когда в доме не было Полины, Игорь всегда оставлял еду на столе). Надежды не оправдались. Эта дрянь успела выдрессировать хозяина, и он, прежде чем отправиться спать, начисто вытер стол и даже вымыл посуду.

Вообще-то, мышь не собиралась этого делать. Но запах был таким сильным, притягательным. Живым. Она слегка коснулась кожи влажным носом. Человек не проснулся, даже не пошевелился. Тогда она укусила. Легонько, словно не доверяла себе, своей выдержке.

Тонкая кожа на запястье поддалась мгновенно. Появился вкус крови — тёплой, густой, настоящей. И такой… такой ароматной! Мышь лизнула её, дрожа от наслаждения, прижимая язычок к ранке. Потом ещё разок, и ещё. Это было самое сильное и самое лучшее чувство в её жизни! А ещё мышь поняла, что в эту ночь — вот именно сейчас — произошло что-то очень важное. Что-то, чего она не могла понять или изменить. Зато это «что-то» изменило всё.

***

Игорь проснулся утром с лёгкой болью в руке. Это была даже не боль, а такое нудное нытьё, которое случается у чувствительных к перемене погоды людей. На коже осталась крошечная точка, слегка покрасневшая и зудящая. Игорь принял её за царапину и не придал значения.

День он провёл обычно — погружённый в работу, прерываясь лишь на обед-ужин, да и то только потому, что звонила Полина и напоминала ему об этом. А ещё она сказала, что задержится у матери ещё на некоторое время, ну, максимум на пару недель. Мышь всё слышала. Мышь была несказанно рада и от души желала, чтобы Полина не возвращалась совсем. Игорь, привыкший к почти материнской заботе Поли, взгрустнул, но обещал держаться, хорошо питаться и не собирать грязную посуду. И всё бы ничего, но…

Уже через несколько дней он начал чувствовать себя по-другому.

Ночами он просыпался безо всякой причины и, соскакивая с постели, метался по квартире, сам не зная — зачем и почему. Иногда ему казалось, что в квартире есть кто-то ещё, близкий и родной. Он слышал звуки — вздохи, лёгкие шаги, иногда — тихое чавканье. Но когда включал свет, всё было неподвижно и тихо.

Вернулась Полина. Долго всматривалась в лицо любимого и не могла понять — что-то изменилось в нём, но что? Похудел? Разлюбил? Игорь рассмеялся, чмокнул её в курносый нос и заверил:

— Люблю, глупая! Поля, милая! Скучал безумно! Просто устал, сплю что-то неважно…

— Тебе надо меньше работать, — нахмурилась Полина. — Ты переутомился. Наверняка, ещё и не ел нормально.

Игорю стыдно было признаться, что ел он как раз-таки больше, чем за двоих. Он, глупо улыбаясь, кивал, соглашался и обещал исправиться. И снова жить потекла мирно и размеренно.

А потом он начал меняться. Сначала это были обыденные мелочи — чуть быстрее уставал, чуть чаще испытывал почти животный голод, чуть чаще раздражался. Полина терпеливо сносила его нападки, списывая их на переутомление. А Игорь всё больше злился на неё. Его стала бесить её забота, её голос, запах, наконец — само присутствие. Она не принадлежала этому месту, была здесь чужой.

Однажды ночью Полина проснулась и, не нащупав рядом Игоря, отправилась на его поиски. Он сидел на полу посреди кухни и принюхивался. По крайней мере, так показалось Полине. Игорь смешно морщил нос и шептал что-то неразборчивое. Полину передёрнуло от внезапно нахлынувшего отвращения — кого-то или что-то Игорёк ей напомнил, только вот что именно, она так и не поняла.

— Игорь? — робко окликнула она. Потом позвала громче. Он не реагировал. Тогда Полина подошла к нему и осторожно тронула за плечо. Игорь дёрнулся. Верхняя губа его приподнялась, обнажая белые (острые) зубы. Поля отшатнулась и убежала в спальню. Вскоре пришёл и он — её добрый, смешливый Игорёк. Только Полина почему-то притворилась спящей.

Настало солнечное утро, и все ночные страхи выветрились из её головы. Хотя в самом дальнем уголке сердечка затаился маленьким зверьком первобытный страх. Затаился и уснул.

***

К этому времени мышь уже не была маленькой и слабой. Она стала большой. Слишком большой для обычной мыши. Её тело вытянулось, стало грузным. Её зубы стали длиннее и острее, чем у её сверстниц. Её движения были теперь по-хозяйски уверенными и тяжёлыми. И она почти перестала прятаться. Когда Полина уходила по делам (а она уходила всё чаще и пропадала всё дольше), мышь выходила и расхаживала, где ей вздумается.

Игорь видел её. То есть, сначала он чувствовал, что сейчас появится мышь, а уж потом... Потом ему становилось легко и радостно. Он следил за ней, ходил следом, кормил вкусностями и подолгу смотрел в её блестящие глазищи. С мышью было спокойно и уютно. И хотя она частенько (уж раз в день точно) требовала сковырнуть ранку с запястья и угостить её капелькой крови, Игорь не видел в этом ничего странного. Это Поля всё допытывалась у него:

— Игорёк, что с твоей рукой? Почему никак не заживает?

— Ничего, — отвечал недовольно мужчина. — Пройдёт, тебе-то что?

— Я беспокоюсь, — терпеливо объясняла Полина. — Давай покажем врачу, а?

— Отстань! — огрызался Игорь. И обиженная женщина убегала плакать.

Как-то мышь сказала Игорю, что Полина им мешает. Без неё жилось бы гораздо свободнее и уютней. Игорёк задумался. И пришёл к выводу, что мышь права — вечно эта Полина недовольна: то посуду не убрал за собой, то крошки на столе, то кусочек сыра под шкаф закатился… Настал день, когда и Игорь пожаловался мыши:

— Совсем достала со своей чистотой, блин! Ненавижу! Прям сожрал бы её!

Мышь внимательно посмотрела на него своими глазами-бусинами и с пониманием закивала.

***

Полина проснулась среди ночи от ощущения тяжести — было трудно дышать, да и перевернуться на бок сил не хватало. Она с трудом разлепила глаза и вскрикнула. Что-то сидело на её груди — большое и лохматое. И глаза — в темноте блестели огромные чёрные глаза.

Полина попыталась вдохнуть, но не смогла. Тяжесть усилилась. Она почувствовала горячее зловонное дыхание у своего лица — запах сырости, гнили и крови. Попыталась позвать на помощь Игоря, но из горла вырвался только хрип. В темноте около кровати что-то шевельнулось. Да вот же он — её Игорёк! Сейчас он сбросит с её груди это чудище и окажется, что всё ей просто приснилось. Но что это?! Клац-клац… и боль, такая острая, такая жгучая!

И она поняла, что это не сон. И Игорёк ей не поможет. Потому что это он и есть. Последнее, что Полина услышала в своей жизни, был звук. Медленное, до тошноты противное, влажное чавканье.