Мысли вслух

Город рано затихал. Не потому, что жители были дисциплинированными, а потому, что ноябрь высасывал из людей желание двигаться.

Это был не тот кинематографичный ноябрь с золотыми листьями и романтическим туманом. Это был ноябрь провинциального города: грязно-серый, пахнущий мокрым бетоном, дешёвым табаком и безысходностью. В «Ночном» у вокзала ещё стучали бильярдные шары — звук был глухим, ватным, словно доносился из-под воды. У аптеки хихикали подростки, передавая друг другу сигарету, но улицы уже погружались в темноту.

Аня сидела у окна, поджав под себя ноги. Чашка чая на коленях давно остыла, на поверхности образовалась тонкая маслянистая плёнка. Бисквит, рыжая кошка с порванным ухом, свернулась плотным клубком у её ног. Она не спала — Аня чувствовала, как напряжены мышцы под шерстью. Кошка дежурила. Она знала: сегодня хозяйке нужно расслабиться, иначе её разорвёт.

За стеной, у Валентины Петровны, царила тишина. Не спокойная, а осуждающая. Она держалась на честном слове и старом фундаменте хрущёвки 1957 года постройки, который, казалось, вот-вот треснет от напряжения. Соседка ненавидела Аню не за шум, а за то, что Аня была молодой и свободной, в то время как сама Валентина Петровна гнила заживо в четырёх стенах.

Сегодня Аня не могла вести себя тише.
Наушники лежали на столе. Звук в них был приглушённым, он бился о барабанные перепонки, но не доходил до кожи. Ей нужно было чувствовать музыку всем телом.

Она сняла наушники и повернулась к кухонному столу. Там, среди стопки счетов и крошек, стояла портативная колонка. Старая, облезлая, с надписью «Лариса», сделанной маркером сбоку.

— Лариса, — хрипло сказала Аня. Голос отвык от звуков. — Включи «Slipknot». Погромче.

Колонка кашлянула, пискнула и выдала ритм.
Грубый, перегруженный бас ударил в грудную клетку. Это была не просто музыка, это был физический удар. Вокалист не врал. Он не обещал, что «завтра будет солнце» или «всё наладится». Он орал о том, что мир — помойка, и это нормально. Он орал за неё.

Аня встала и прошлась по комнате босиком. Линолеум был холодным и неприятным на ощупь, но это помогало успокоиться. Она не танцевала. Она маршировала, выбивая пятками накопившуюся за утро ярость. Руки сжаты в кулаки, плечи расправлены.

Бисквит приоткрыла один жёлтый глаз, фыркнула, демонстрируя полное презрение к человеческой глупости, и поспешно спряталась под диван. Кошка знала правила игры: сейчас лучше не попадаться ей на глаза.

Прошло семь минут.
Раздался стук. Резкий, сухой, костяшками по голому кирпичу. Звук был таким агрессивным, будто в дверь ломились коллекторы.

Аня выключила музыку. В ушах зазвенело.
Двадцать две минуты десятого. До «закона о тишине» оставалось ещё тридцать восемь минут.

Она подошла к двери, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Открыла.
Валентина Петровна стояла на пороге в халате с выцветшими пионами. Лицо — кислое, как недозрелый крыжовник.

— Опять эта какофония! — выпалила она, даже не поздоровавшись. — Аня, имей совесть! Люди отдыхают! У меня давление скачет от твоего этого… бум-бум!

— Ещё нет десяти, Валентина Петровна, — устало сказала Аня. Она чувствовала себя выжатой как лимон, спорить не было сил. — По регламенту можно до десяти.

— И что?! — соседка повысила голос, переходя на визг. — У нормальных людей в это время уже тихий час! Ты грохочешь на весь подъезд. Молодая, здоровая, а никакого уважения к старости! Я в твои годы…

Аня могла бы напомнить про телевизор самой Валентины Петровны, который по утрам, в шесть часов, будил два этажа новостями с Первого канала. Могла бы сказать, что «нормальные люди» не стоят у чужих дверей в халатах.
Но сил не было. Спорить с ней было всё равно что играть в шахматы с голубем: он всё равно нагадит на доску и улетит довольный.

— Я убавлю, — сказала Аня. — Всё.

Соседка фыркнула, победоносно развернулась и зашаркала к себе, бормоча под нос: «Поколение без тормозов… Вот бы родители увидели…»

Аня закрыла дверь. Щёлкнул замок. Снова наступила тишина, но теперь она была другой — злой, прерывистой.

Она подошла к ноутбуку. Экран светился холодным голубым светом, выхватывая из темноты её бледное лицо. Аня открыла вкладку в браузере. «Мысли вслух». Её цифровой дневник, который читали триста двенадцать человек.

Пальцы зависли над клавиатурой.
Она не хотела писать красиво. Она хотела писать честно.

«Иногда мне нужно кричать. Не голосом — ритмом.
Когда мне плохо, попса врёт. Это липкая, сладкая ложь: «всё будет хорошо, детка, просто улыбнись». А я не хочу улыбаться. Я хочу швырнуть чашку в стену.
Тяжёлая музыка не врёт. Она кричит, что всё плохо, что мы все умрём и превратимся в пыль, и это, чёрт возьми, нормально. Потому что это честно.
Сегодня я включила её на полную громкость. Пусть слышат. Пусть Валентина Петровна знает: я здесь. Я живая. Даже если это мешает тем, кто привык, что меня не видно».

Она нажала «Опубликовать».
Секунда тишины. Потом — первый лайк. Потом второй.

Аня откинулась на спинку стула, выдохнула и прошептала:
— Лариса, стоп. Включи шум дождя. Тихо.

Колонна мягко зашуршала. Бисквит, убедившись, что опасность миновала, выбралась из-под дивана. Она подошла к Ане, потёрлась головой о её голую лодыжку и замурлыкала — низко, как маленький дизельный двигатель.

— Ты меня не осуждаешь? — спросила Аня, наклоняясь к кошке.
Бисквит моргнула и ткнулась мокрым носом ей в колено. «Ты идиотка, но ты моя идиотка», — читалось в этом взгляде.

За окном окончательно стемнело. Но здесь, в маленькой квартирке на четвёртом этаже, Аня чувствовала, что снова стала собой. Хотя бы на этот вечер.