На флажке

Книга первая

Вместо пролога

Мушка пистолета в правой руке почти не дрожала. Зато ходуном ходил ствол, направляемый левой рукой. Навык всё ж не тот…

Стрелять-то он умел, со школьной скамьи ещё, словно специально готовился. Не «ворошиловский стрелок», конечно, но стрелял довольно неплохо, пусть и практиковался исключительно в тире, с «воздушкой». Пистолеты в тире тоже стреляли пульками, разгоняемыми силой воздуха, сжатого преломлением ствола. Так что там выстрел был чуть громче шёпота.

Сейчас всё было по-взрослому. И первый выстрел грянул, едва за ветровым стеклом лимузина, второго в кортеже, он разглядел широкие брови и чуть обвисшие щёки. А ведь тот парень всякий раз, когда появлялся, говорил, что его здесь не будет. Но вот же он, как на картинке! Не на ладони, а именно на картинке. В рамке ветрового стекла правительственного «ЗИЛа».

Это и стало импульсом, который дал команду окоченевшему пальцу нажать на спусковой крючок.

Пистолет вздыбился, в руку толкнуло отдачей.

Выстрел.

Второй и третий почти без паузы. Но уже с левой. Куда ушли пули — не видать. Хотя расстояние-то — рукой подать.

Машина всё же пошла юзом.

Он видел, что шофёр уткнулся лицом в руль. А брови скрылись под приборной панелью. Зато руки бровастого взметнулись над ней и вцепились в руль, который заклинило телом водителя. Ранен, мёртв? Не всё ли равно? Главной цели он ещё не достиг, раз руки шевелятся. И уводят машину с линии огня.

На пятом выстреле от кортежа оторвался мотоциклист. Он мало того, что перекрыл обзор, так что ещё и следующие три пули ушли в «молоко». Хотя чего ещё можно было ждать от стрельбы левой. Но куда хуже было то, что мотоциклист летел прямо на него. И не собирался тормозить.

Поэтому последние выстрелы были уже в мотоциклиста, не столько мешавшего вести огонь, а почти наехавшего на Виктора.

Промах! С такого расстояния, и мимо! Вот тебе и победитель! Но в обоймах — куча патронов. Ещё постреляем!

И в это время ему прилетело в голову, откуда-то сбоку. Откуда и не ждал. А должен был. Не приятели ведь в оцеплении стояли, и даже не знакомые. Пусть и не обученные. Но мозги сработали. У кого-то одного. Ведь если не они его, то тогда их… Вот и прилетело.

Не пуля, конечно. Тогда бы всё было кончено. На что он и рассчитывал.

Но не вышло так легко отделаться. И это, ясное дело, только начало. Сейчас всего лишь брызнули искры из глаз. А потом в них померк свет.

На какое-то время.

Хотя он ещё успел разглядеть, но уже мысленным взором, словно прокручивая виденное во сне. Или в кино.

Нос не такой мясистый, как на фотографиях в газете, более острый. И щёки… Щёки не такие обвислые. Даже на парадном портрете, весьма, кончено, приукрашенном, они висят, как лопухи на солнце. Но ведь не может же быть, чтобы в жизни щёки были ещё более приукрашены! Потому что…

Это не художник постарался. Просто в рамке лобового стекла лимузина оказалось более молодое лицо.

Значит, парень был прав. А вот он облажался…

Часть первая

1

…Последняя их встреча выдалась куда более холодной, чем все предыдущие. Но из-за погоды, и только. Зима… В Питере она всегда особенно чувствуется. Промозглой сыростью и холодом, пробирающимися сквозь любые одёжки. Меж собой они нормально поладили. И то сказать, сколько лет знакомы. Хотя так и не сошлись во взглядах.

Зябко поёжившись, всё-таки питерская погода была ему не по нутру что в годы службы здесь, что сейчас, Игорь вспомнил с чего всё началось. Точнее, как.

…В тот день он сбежал из министерства пораньше. На минуты, но всё ж. Не было желания участвовать в массовом шоу выражения неискренней любви, а за согнанной для очередного одобрямса толпой его отсутствие могли и не заметить. К таким мероприятиям у Гребнева давно выработалась стойкая неприязнь с неприятием. Ещё с училища. Когда он… Да это дело уже далёкое, пусть и стыдно до сих пор. И порой в закоулках памяти слышится «Ты же без пяти минут офицер!».

Но былого не воротишь. Зато можно, стыд преодолев, жить как с чистого листа, и более не пятнать свою честь. Так что он вырвался вперёд. В гонке со временем между вяло бредущими по перрону и платформе пассажирами.

Вагон электрички, в который Гребнев втиснулся, второй с хвоста — при всей набранной скорости не было времени бежать вперёд, состав отправлялся с минуты на минуту — был забит битком. Не пытаясь обустроиться в продуваемом всеми ветрами тамбуре, Игорь решил попытать удачи в следующем. Вроде как там, впереди по ходу движения поезда, на платформе людей было поменьше. Не факт, конечно, что их будет меньше и в вагоне плавно отчалившей от перрона Ленинградского вокзала электрички. Конец рабочего дня, ехать всем надо. Удачливые могли просто зайти раньше в вагон, не докуривая до самых пальцев сигареты. А с пивом так и вовсе было спокойнее в вагоне. И теплее. Но попытать удачу, раз уж ухватил её за хвост, вскочив в отправлявшуюся электричку в последнюю минуту, всё же стоило. И он, страсть как не любивший переходить из вагона в вагон из-за привычки сограждан превращать переходные площадки в общественный туалет за неимением иного в составе, надавил на ручку, никогда не желавшую легко поддаваться. Вот он и надавил, сразу и всем телом. И она со скрипом подалась. Открывая дверь. За которой…

Игорь даже отшатнулся.

К этому времени все, кто вскочил в вагон вместе с ним, преодолев сопротивление вошедших раньше, из тамбура втиснулись в салон через раздвижную дверь, еле устоявшую на направляющих. Поэтому никто в спину Игоря не толкал. Не то бы он вылетел в ночь и холод. Потому что…

За дверью была пустота. И ветер. Над дрожащими между вагонов поручнями. Прямо над железнодорожным полотном.

Ну, если быть честным до конца, то между полом тамбура и полотном дороги был ещё стальной лепесток, выступающий за край вагона и за едва прикрывающий дверной проём с боков кожух из промёрзлого брезента или резины. Такой же лепесток переходной площадки был и у торца другого вагона. Вроде как один вагон другому язык показывал. Эти языки чуть-чуть, но не соприкасались, провисая в такт движению над автосцепкой. Буферами, как её обычно называют далёкие от железнодорожного транспорта людишки. Их ещё пассажирами зовут. Вообще-то они недалеки от истины. Однако буфера — это только часть подвагонного устройства, соединяющего состав воедино. Но куда подевалось защищённое от непогоды межвагонное пространство, где эти самые пассажиры порой не только малую нужду справляли в щели закрывающей его «гармошки»? Было крыльцо крытое, а стало открытое! Со всех сторон. И ещё эти поручни. Железные. Связанные стальной цепочкой.

И всё это болтается, гремит и грохочет. А внизу, едва различимые на такой скорости, мелькают шпалы.

Но как? Ведь электричка только отправилась! А шпалы улетают под вагон как в пропасть…

Игорь затравленно глянул через правое плечо. Туда, откуда он вошёл в вагон. Но ошалел едва ли не больше, чем от вида разверзшейся пропасти.

Тамбур за его спиной тоже неузнаваемо преобразился!

Вместо широкого пространства от распахнувшихся перед ним раздвижных дверей до таких же с другой стороны вагона был узенький деревянный настил тамбура, заканчивающийся с обеих сторон ступеньками, ныряющими под неплотно прикрытую входную деревянную же дверь. Самую обычную. Как в подъезде. Но в поезде! С оконцем, правда, ну так этим сходство с исчезнувшими автоматическими дверьми вагона и заканчивалось. Да и то было это сходство лишь понятийным — стекло в раме. Опять же в деревянной. И потому прямоугольной. Никаких тебе резиновых уплотнений и сглаженных углов. Стекло держится в раме штапиком. И видны гвозди, которыми он прибит. Точнее, шляпки гвоздей. На некрашеном трёхграннике светлого дерева.

Этот светлый ободок очень бросался в глаза. Может, из-за мрачного фона, из которого он вырвал замызганное от времени и несчётного числа отразившихся в нём пассажиров стекло? Дверь-то была старой и потемневшей от ветров и ливней, исхлеставших её на пройденном пути по железным дорогам. А стекло…

Стекло мутным взглядом подгулявшего хулигана выжидательно смотрело на задержавшегося в тамбуре пассажира.

Чувствуя затылком этот взгляд, Игорь вновь заглянул в провал между вагонами. И если прежде он терпеть не мог переходить из вагона в вагон из-за непотребств в этом пространстве, то сейчас его обуял страх. Как в далёком детстве. Когда ему, мальчишке из маленькой захолустной деревушки впервые довелось ехать на пригородном поезде в другую область. Там тоже были деревянные вагоны и похожая переходная площадка, только совсем без поручней. Лишь цепочки. И ходуном ходившие переходные мостики, хоть поезд еле плёлся, не то, что сейчас, когда шпалы мелькают как заведённые.

Страх пробрал холодом до самого нутра. И он же толкнул в спину.

Этот толчок… Он был осязаем! И не привиделся Гребневу. Потому что стало больно, где-то в районе почек. Так что неожиданно даже для самого себя Игорь сделал шажок на раскачивающуюся площадку.

Шагнул и застыл, свыкаясь с болью в спине. И смиряясь со страхом перед провалом, в котором меж двух стальных языков, временами соприкасающихся словно в поцелуе, убегали куда-то во тьму шпалы.

Отпустив дёргающуюся в ладони цепочку, он сделал ещё шаг. Теперь широкий. И оказался на площадке соседнего вагона, судорожно вцепившись в цепочку, точно такую же, как он оставил за спиной.

Ноги дрожали. Да что ноги — он весь дрожал! И покрылся холодным потом. Но стоял твёрдо. Что ж, можно и дух перевести — только сейчас Игорь понял, что всё то время, пока балансировал на краю вагона, он не дышал.

Выдохнув, он толкнул дверь. И оказался в тамбуре, таком же безликом, как тот, что остался позади. И ничто здесь не напоминало электричку, в которую он вскочил буквально перед самым её отправлением.

Но в оставленном позади он хотя бы чувствовал связь с своим временем. Там же были его современники. Их он сейчас уже не видел, но ещё живо себе представлял. Ещё помнил, потому что. Парня, выбросившего едва прикуренную сигарету перед тем, как шагнуть в вагон, девушку в беретике и короткой шубейке, своего ровесника с тяжёлым портфелем, кожаным, на ремне. Кофр фотографа, как ему подумалось и тут же забылось…

Теперь вот вспомнилось. Как якорь, который должен был его удержать в здравом уме. Потому что здесь, в этом вагоне он уже никого не мог себе представить.

Однако сохранять ясность ума было невмоготу. Хотя бы потому, что низ живота скрутило внезапно и безжалостно. Да так, как никогда прежде.

На глазах выступили слёзы. И тут же, разорвав полумрак лёгкой вспышкой, под потолком тамбура, перекрывая грохот колёс, гулко хлопнуло. И тьма сгустилась ещё больше. А на Гребнева пролился дождь. Точнее, просыпался град. Осколков.

Сквозь слёзы он разглядел всё же, что из двух ламп на потолке одна, прямо над его головой, взорвалась. Плафона у неё не было, и осколки оросили Игоря с головы до ног. Хотя и обошлось без ран. Но внезапно заломило переносицу — как от пропущенного в драке удара, во рту появился привкус крови.

Он мазнул тыльной стороной ладони под носом.

Чисто. Не то бы испачкал белый шарф, крупной вязки, память о жене.

Отряхнувшись, сдвинул вбок дверь в салон вагона.

Ничего похожего прежде не видел.

Вагон был наполовину пуст. Хотя и толпились на платформе перед ним пассажиры, это Игорь хорошо помнил. Именно поэтому и не поспешил он дальше, ближе к голове состава, боялся не втиснуться до отправления. А оно вона как получается, даже сидячих мест на деревянных, светлого дерева лавках полно. Те же, что заняты…

В хаотичном порядке на лавках по всему вагону сидели всего-то десятка два, максимум три, пассажиров. В странных одёжах. Словно на съёмках фильма о беспризорниках. Хотя все были уже в том возрасте, когда призрение по старости ещё не требуется, а из младенчества, когда за дитятей нужно присматривать, уже вышли.

Таким он впервые увидел прошлое. Может, и не очень далёкое, но и не вчерашний день.

Неожиданно оробев, хотя страх, терзавший душу вместе с болью в паху там, на переходе между вагонами, уже ушёл, он шагнул в салон. И тут же присел на ближайшую скамью, стараясь не привлекать к себе внимание. Окинул вагон быстрым взглядом исподлобья. Потом ещё раз, уже помедленнее. А потом и вовсе вперился в спины и лица пассажиров. То ли дремлющих, то ли не желавших его замечать.

Кто они, куда едут? И судя по всему, едут уже давно — вон как разморило некоторых. За пару минут от станции отправления быть такого не могло.

Игорь, судорожно соображая, переводил взгляд с одного пассажира на другого, потом на следующего.

На него никто не обращал внимания, даже те, кто не спал. Зато он мог спокойно всех лицезреть, пытаясь разобраться в том, что предстало его взору.

Первое. Каким-то образом в составе электрички оказался прицепной вагон. Или как он там называется. Но точно не моторный — гула двигателей не слышно, да и пол от их работы не дрожит. Причём, вагон не просто прицепной. Он ещё какой-то стародавний. Словно из детских воспоминаний Игоря. Окна открываются одной половинкой вниз, верхняя отбрасывается вовнутрь. Стены вагона оклеены зеленоватой клеёнкой. Снизу. А с уровня спинок лавок — бежевой. И потолок, белый, но пожелтевший он дыхания сотен, а то и тысяч пассажиров, прошедших через этот вагон за годы его службы. Игорю почему-то показалось, что это прожитое вагоном время исчислялось даже десятилетиями — настолько стар он был.

Это в нынешних поездах, подумалось ему, возраст вагона просто определить по изрезанному дерматину на диванах да по слоям краски вдоль оконных рам. Тут же он буквально почуял возраст. Не потому ли, что вагон был едва ли не старше Игоря? Которому в тот момент уже перевалило за полтинник. И очень далеко. Так, что скорее можно было говорить о неполных шестидесяти. Что было ближе к истине, но сейчас не важно. Потому что столько вагоны точно не служат. Разве что в музее. Но и из музея этот вагон вряд ли похитили. Пассажиров-то там взять не могли. А они были.

Впрочем, тусклым осенним вечером, в свете мутных плафонов пассажиры казались не столько музейными экспонатами, сколько инопланетянами. С планеты Голливуд. Или «Мосфильм». Потому как давно никто и нигде, за исключением съёмочной площадки, не носил по доброй воле таких одежд. Мало того что бесформенных, да ещё и мучительно серых. Никаких, как сказал себе Игорь. Или это люди в них были никакие?

Вагон ужасно болтало. И не на стрелках, не могло их быть столько, одна за другой. Сам путь, похоже, был изрядно изношен. Но определить, где они едут, Игорь не смог. За окном был невозможный для города мрак. Да тут же остановочных пунктов и станций пруд пруди! Уж хотя бы они должны были мелькать, фонарями, подсвеченными названиями. Однако в обрамлении деревянных рам окон вагона была только одна картина.

«Чёрный квадрат». Отнюдь не Малевича. И не тех, кто писал такие картины до него.

Вместо того, чтоб вглядеться в лица, запомнить покрой одежд и их убогие цвета, Игорь бросил взгляд на часы. Ехать-то ему всего каких-то двенадцать минут. Из-за чего и выбирал он частенько этот маршрут возвращения домой вместо поездки через центр, богатой многими пересадками со сменой видов транспорта. Не к самому дому подъезжал, там ещё топать приходилось, зато быстро. Это и было определяющим. Так что пора выходить. Но куда?

Ответ пришёл сам собой. Раз уж оказался неизвестно где и в непонятно каком вагоне, то для начала нужно отмотать до момента, когда попал сюда.

Бросив последний взгляд на граждан, продолжавших игнорировать его — одной только курткой, светло-бежевой, с белым шарфом вокруг шеи, он уже был чужим на этой мрачной тризне, Игорь поднялся со своего места.

Никто не проводил его даже взглядом. Но и он оглядываться не стал. Тем более что перед ним вновь разверзлась тьма перехода между вагонами. И языки мостков над яростно сталкивающимися буферами кровожадно потянулись к его ногам. А с ними вернулась боль в паху. Однако он пересилил и страх, и боль. И шагнул. Сразу на соседний мостик. И тут же толкнул дверь.

В вагоне, в который он вошёл при посадке, с тех пор вроде ничего не изменилось. Да, прошло-то всего несколько минут, и на перемены надеяться не приходилось. Но…

Здесь всё было иное. Совсем не то, что осталось там, за спиной, по другую сторону провала над мелькающими внизу шпалами.

Игорь, отступив от двери, через которую ввалился в тамбур с переходной площадки, внезапно понял, что оказался не просто в своём вагоне. Он там, откуда провалился неведомо куда!

За раздвижной дверью салона толпились люди в нормальных, а не в фуфаечно-убогих одеждах, свет горел ярко, и даже где-то, на другом конце вагона наяривала то ли гармонь, то ли наспех собранная передвижная музыкальная установка в составе один предприимчивый чел плюс усилитель с аккумулятором. Из сумрака показались и входные двери тамбура, со стеклом, забранным посередине в горизонтальную решётку в три прута и надписью над ними «Не прислоняться». А за стёклами — огни большого города. Который, как и Нью-Йорк, почти никогда не спит. Разве что дремлет. Да и то на ходу.

Из салона в тамбур вывалились человек пять — обычно здесь сходит куда больше народу. Но электричка была слишком ранней для основной массы обитателей столичной окраины. Всего-то через три минуты после окончания рабочего дня отправилась. Плащи, куртки, шапочки, платки — яркие, как и шарфы, витиевато повязанные поверх дамских голов. И мощных шей мужчин. Игоря — в том числе. Столь же пёстрой была толпа и на перроне, расступившаяся перед выходившими и тут же сомкнувшая свои ряды за их спинами.

Не оглядываясь, Игорь зашагал на выход, к турникетам. Но успел бросить взгляд на вагон впереди того, из которого вышел. Он был ничем не примечателен. А главное совсем не отличался от остальных. Окна как окна, грязные, правда, так они все такие, с тусклым светом внутри. Но никаких тебе прямоугольных рам, тем более со штапиком из дерева.

И тут что-то царапнуло шею.

Игорь провёл ладонью по шарфу. И чуть не вскрикнул от боли.

При свете вокзальных фонарей на среднем пальце правой руки набухала чёрная капля.

Кровь. И тусклый блеск стекляшки в центре капли.

Осколок! Тот самый, что упал на голову после взрыва лампы. Застрял в крупной вязке шарфа.

Сам по себе осколок ни о чём не говорил. Зато Игорь теперь был однозначно уверен, что ему ничего не привиделось. И с ума он не сошёл. Но было что-то такое… Как минимум, из ряда вон выходящее, что не помешает проверить завтра. Можно, конечно, нарваться на неприятности, если его отсутствие до окончания рабочего дня заметят. Ну да пусть. Всё равно ему эта работа уже приелась. И давно пора искать новую.

Он зашагал в сгущающиеся сумерки с твёрдым намерением завтра попытаться повторить свой маршрут. Не столько к дому, сколько в удивительный вагон. Где сидят, ничего не подозревая, странные, убогие по внешнему виду люди…

Назавтра он открыл для себя пространственно-временной туннель.

2

…Традиционная рюмочка за ужином — уже несколько лет с тех пор, как жена ушла, через улицу и в вечность, никто не долбил его тем, что он спивается, стал тихим алкашом, не только не помешала. Наоборот, внесла ясность в ход мыслей. Которые привели к тому, что решать задачу нужно старым штурманским способом. В курсантскую пору это называлось «жопным ходом». Не по высоте звезды над горизонтом искать своё место, а по её координатам в навигационных таблицах внести её данные в штурманский журнал, потом в вахтенный — вот вам уже и место корабля. Если до этого прокладка велась безупречно или хотя бы нормально, то невязка получалась не такой уж и большой. И точность определений не особо хромала, даже в реальном походе. Но всё ж была «липой». Которая однажды могла бы привести к тому, что корабль выскочит на берег. А значит — штурмана к стенке. Раз не вышло наоборот. Когда корабль к стенке, а штурман — на берег. Вся проблема была в умении пользоваться секстаном. Не у всех это получалось, у Игоря — не всякий раз. Поэтому и приходилось порой прибегать к подобным хитростям чтоб получить зачёт. А с ним — увольнение, отпуск… В конце концов — лейтенантские погоны. С надеждой, что в службе этот навык — измерять высоту звёзд — не пригодится. Где он, а где звёзды…

Так что решал Игорь проблему не от противного, мол, такого быть не может потому, что не может быть, а с конца. Приняв на веру мысль, что его действительно забросило в некое прошлое. А раз так, то…

Ему с подобными проблемами, когда всё не так, как кажется, приходилось сталкиваться всю жизнь.

Со школьной скамьи Игорь Гребнев меж друзей откликался на кличку Грек. Хотя внешне греческого в нём не было ничего от слова совсем. Ладно бы звали Гребнем, Гариком, на худой конец — Игорёшей. Так нет же… Спутал кто-то однажды его гордый римский профиль с греческим, и понеслось. Ну да он был не в претензии. Грек так Грек. Если что и было в нём греческого, так только стопа. Но её же в обуви не видно. А то, что второй палец великоват, кроме как неудобства в узкой обуви, ему ничем более не мешало. Так что к собственной внешности претензий он не предъявлял. Разве что ростом не вышел. По временам его юности средний рост, в каковом он значился, годился только для шкентеля строя в училище. Потом, правда, построений стало меньше, и он перестал глотать пыль впереди идущих. И в строю, и по жизни. Вперёд вырвался. Но зачем? Чтоб оказаться в ловушке чужих амбиций? И кого? Убогих мыслью, но жадных до денег? Как на службе он писал доклады за начальников, так и теперь вкладывал им в уста слова, которые они порой выговорить не могли. Но казаться умными страсть как хотели. За чужой счёт. После долгих лет флотской службы, где ещё можно было кое-как мириться с вопиющей несправедливостью — приказ есть приказ, Гребнев, оказавшийся на нынешней работе, всё больше и больше разочаровывался в происходящем. Когда важно не столько результат дать, сколько засидеться допоздна, демонстрируя лояльность начальству. Которое само вело себя точно так же. Выслуживаясь перед ещё более высоким начальством. А дело… Дело стояло и стоять будет, оно подождёт, за него никто не спрашивает. К тому же в последние годы не только в министерстве, во всей стране складывалась видимость благополучия. После застойных лет и едва ли не реального голода в конце века двадцатого, полки магазинов теперь ломились от дефицита, обычных товаров и вовсе было завались. Купленных за нефтедоллары. Которых было тоже было завались — нефть в цене шла вверх. Но никому и в голову не приходило, что тем самым проедается будущее. Потому как ничего своего в том изобилии не было. И никто не рвался его создавать. Более того, всякое успешное начинание через год-два отнималось неудачниками-неучами, имеющими «крышу» в виде «корочек». Не важно какого ведомства. Главное — близость к власти. Некогда единый народ, который постепенно превращался в тупой электорат, столь же неспешно, а потому незаметно разделился на тех, кто реально голоден, и тех, кто никак не наестся. Вот последние-то и рвались к власти. Им всё было мало. Их и снедал голод. Властвовать, судьбы вершить. И не упускать эту возможность из загребущих рук.

Нет, поначалу, правда, встречались даже в парламенте люди, жаждавшие перемен. И не просто жаждавшие — предлагавшие их. И даже пути решений намечавшие. Но очень скоро от них ненаедающиеся избавились. Под предлогом что парламент не место для дискуссий. А лишь для подобострастного «чего изволите». Потом избавляться стали и от тех, кто не одобрял такую позицию. И не только в парламенте. Так что очень скоро стоять на коленях, чтоб удобней было лизать начальственный зад, стало нормой. Которую едва ли не в конституции закрепили. В результате неодобряющие мало-помалу исчезли сами. И тогда пришёл черёд неподдерживающих. В общем, всё по классике. Игорь понимал, что своим молчанием он приближает час, когда придут и за ним. Просто молчащим. Придут, и защитить его будет некому. Как он, ещё в юности курсантской однажды отказался поддержать здравый смысл, а после не вышел на защиту тех, кого смели с доски, подобно шахматным фигурам прежде, чем добрались до него.

Впрочем, это вроде как и не имело отношения к задаче, которую он вознамерился решить. Но было неизбежным фоном. Давая понять, позволяя помнить, как он оказался не в том месте и не в то время. Не в смысле вагона, а куда раньше. Когда его жену на пешеходном переходе насмерть сбил пьяный вусмерть народный избранник. Которому за это ничего не было. Он даже не пытался откупиться как другие — слишком высоко сидел. А жена Игоря… Она шла ему наперерез. Ну и что, что по переходу. Подумаешь, на зелёный шла! Смотреть должна была, куда прёт. Когда власть едет. Так что не обессудьте… И это было ещё не всё.

Дочери-погодки, выйдя замуж, разругались меж собой так, что не могли находиться вместе ни минуты. Одна с пеной у рта поддерживала несущееся семимильными шагами сползание в дебри каменного века, с вполне себе рабским строем, другая, как и Игорь, на дух не переносила ни власть, ни её представителей. Но, в отличие от отца, говорила об этом открыто. Особенно после смерти матери, что было как бы смягчающим обстоятельством. Хотя Игорю в министерстве уже намекали, мол, выступления его младшенькой там, и палец недвусмысленно вздымался кверху, не одобряют. А вместе с ними не одобряют и его молчание. Не отрёкся от ребёнка с такими крамольными мыслями, значит, сам такой.

Оно-то так и было. Но Игорь в том открыто признаваться не хотел. Понимая, что с признанием даже те мелкие блага, что он заслужил, тут же перейдут в разряд недоступных. Начиная с должности. Пусть и невысокой, но относительно денежной. Относительно той серой массы, что тупо была за власть. Но имела шиш, хорошо если с маслом. Хотя нет, это у Игоря был кусок хлеба с маслом. На других масла уже не хватало. Пока ещё фигурально, но, Игорь исходя из опыта прежних лет, когда даже премороженные куриные окорочка из американской гуманитарной помощи были за счастье, не сомневался, что фигура речи рано или поздно станет явью. Если прежними темпами будут менять масло на пушки. В том же, что будут, он был уверен. Его знаний истории для этого хватало вполне. Но опять же не это было определяющим.

Игорь погрузился в раздумья, пытаясь найти точку, где страна свернула не туда. Зачем? Всё очень просто. Если есть поезд в прошлое, то, не исключено, есть и шанс всё исправить. Избавиться от того, что уже есть плохого, и предотвратить то, что станет ещё хуже. В чём Гребнев не сомневался. Что станет. Но прежде нужно было убедиться, что поезд в минувшее не был мороком, наваждением, а то и порождением его больного мозга. В том же, что мозг далеко не так здоров, как хотелось бы, Игорь тоже не испытывал сомнений.

Вечером следующего дня, не дожидаясь звонка об окончании рабочего дня, он уже стоял под навесом на платформе, с которой он сел во вчерашний поезд. Стоял за две минуты до его отправления.

Людей в цепочке вдоль поданного в срок состава было поменьше, чем накануне — не все успели сбежать с работы, чтоб поспеть к отправлению сразу после шести. Но входить в предпоследний вагон Игорь не спешил. Свободные сидячие места его не интересовали. И только когда курильщики бросили окурки в просвет между вагоном и перроном, последним шагнул с платформы в тамбур. Пропустил всех в раздвижные двери салона. И отступил к межвагонной двери.

Едва спина последнего пассажира скрылась в салоне, свет в тамбуре померк, сама площадка стала много у́же за счёт съеденной с обеих сторон вагона лесенкой, уходящей за входную дверь с деревянной рамой окна. Сегодня Игорь ничуть не удивился метаморфозам. Наоборот, он их жаждал. И ждал. А дождавшись, толкнул дверь на межвагонную площадку. И тут же в лицо ударил ветер, хотя электричка ещё даже не отошла от платформы. Ветер же был далеко не сквозняк меж двух вагонов, а вполне себе встречный, словно неслись они на полных парах. Хотя какие пары у электрички…

Игорь широким шагом, стараясь не обращать внимание на боль внизу живота, переступил через немалый зазор меж двух переходных мостков. И тут же ему в лицо ударил запах дыма. Вроде как в тамбур купейного вагона зашёл, где топится титан. И сейчас будут предлагать чай пассажирам.

Но никакого титана не было. А дым залетал сквозь разбитое окно входной двери. Точно такой же, как и в тамбуре вагона, из которого он вышел. Но был дым чёрным, такого из титана не бывает.

Паровозный дым. И запах угольный. Такой же, как стоял над парком отстоя под мостом через железную дорогу на пересечении с проспектом Мира у метро «Рижская». Но там были десятки труб титанов спальных вагонов. И дымок был сизый, с приятным запахом путешествий. Здесь же невидимая труба где-то в голове состава чадила чем-то удушливым, зловонным.

И куда подевалась электричка?

Размышляя над этим, Игорь занял ту же скамейку, что и накануне, засёк время.

Поезд мотало в колее, как пьяного на дороге. За окнами — тьма, сгустившаяся прежде, чем действительно смерклось. Ну, это если по его часам, а так…

Ладно, с тьмой и несносным содержанием колеи потом разберёмся, решил Игорь и окинул внимательным, но вроде как случайным взором публику в вагоне.

Здесь тоже, как и на перроне перед отправкой, людей было поменьше. Среда потому что? Так одеяния пассажиров куда как приятнее тех, что повергли Игоря накануне в уныние своей серостью. Тоже, конечно, не блеск микрофибры с переливами джордана — этим его познания в швейном деле и заканчивались. Ну разве что ещё об экокоже не только слышал, но и имел возможность пощупать. Хотя это уже другая история. Однако понятие о современной одежде у Игоря было. И оно подсказывало: одежонка-то скорее по моде семидесятых. Кои и он сам помнил относительно неплохо. Пусть и был достаточно юн тогда, чтоб рассуждать о моде. Что родители сумели купить, то и носил. Хотя и был модником — по меркам деревни в российской глубинке. Не сибирской, с валенками и фуфайками, а вполне себе европейской. Но всё ж село — оно и есть село. Хотя именно из села и вышло большинство из тех, кто ныне был едва ли не на вершинах власти. За счёт хватки и сметки. Присущих обитателям села в большей степени, нежели горожанам. Конечно, если не считать наследственную номенклатуру. Которая была во власти в абсолютном большинстве — добившиеся успеха своими силами лишь подчёркивали правило, будучи счастливым исключением.

Переводя взор с одного полусонного лица на другое, Игорь насчитал двадцать пять душ. Не густо. Даже в самых ранних электричках, особенно дальних, в его времени вагоны был заполнены под завязку, без свободных сидячих мест. А тут — конец рабочего дня, и на тебе, с ним вместе — две чёртовых дюжины. Непорядок. Хотя каким должен был быть этот порядок, он и сам не знал. Потому как не ведал, где катит раскачивающийся вагон — за окном всё та же тьма. Которой быть не могло. Москва всё ж…

Или не Москва?

Игорь впервые усомнился в том, не когда он оказался, а где. В смысле, что угодил в какое-то иное время, он уже не сомневался. И отчего-то тому даже не особо дивился. А вот отсутствие Москвы за окнами его не столько удивило, сколько насторожило.

Бросив украдкой взгляд на часы на правом запястье, штурманская привычка, укоренившаяся до второй натуры, Игорь убедился, что время ещё есть — с отправления прошло всего две минуты. Но поезд-то вон как несётся…

Накануне, уйдя в раздумьях далеко в сторону, он как-то не удосужился прикинуть план действий на случай повторного попадания в вагон из прошлого. Просто понадеялся на это. А оно — бац! И случилось. Поэтому ещё раз окинув взглядом немногочисленные лица и затылки, Игорь выбрал одно. Как самое близкое по натуре.

Военный. Да ещё и во флотской форме. Чёрная шинель. Белый шарф — кашне. Золото погон. Кап-три. Открытое русское лицо.

Ещё не придумав как к нему подкатить, Игорь поднялся с лавки и шагнул по проходу. И впервые за два дня на него обратили внимание. Тот самый кап-три.

Изучающим взглядом он прошёлся по куртке Игоря, той же, что и накануне, светло-бежевой, с воротником-стоечкой, с шарфом, таким же белым, как у офицера, но более грубой вязки. Затем морячок смахнул взгляд на полусапожки, блестящие, прикрытые сверху тёмной джинсовой тканью. И вновь поднял глаза. Умные, проницательные. На волевом лице, обветренном морскими бризами.

На этом лице мало что можно было прочесть — вот чему Гребнев порой завидовал, встречаясь с такими людьми. На его собственном лице эмоции жили в открытую. Не то что у кап-три. Он и не прятал настороженный изучающий взгляд, и не давал прочесть что там ему видится…

И в этот миг их взгляды встретились.

Игорь опустился на лавку напротив офицера:

— Не возражаете?

Тот изобразил подобие улыбки. Ни да, ни нет. Как хочешь, так и понимай. Но неправильный вывод, не исключено, приведёт к скандалу. Хотя от офицера такого ждать вроде как не приходилось.

— Нет, нет, я не пьян, и не собираюсь приставать с расспросами, тем более выведывать военную тайну, — Игорь примирительно выставил перед собой ладони. И тут же запоздало понял, что по его внешнему виду, такому разительно отличному от остальной публики в вагоне, военный, если они действительно оказались в семидесятых, мог принять его за шпиона. По одежде. Которая и была не только для семидесятых, но и для времени Игоря исключительно импортной.

Чтобы избежать подозрений, он торопливо, даже слегка захлёбываясь словами, выпалил:

— Увидел знакомую форму, вот и решил не отказать себе в удовольствии вдохнуть запах сукна флотской шинели, — и тут же пояснил, не дожидаясь вопросов: — Сам почти четверть века ходил строем, но моряк вроде как не бывает бывшим.

Кап-три благосклонно опустил очи долу. Как минимум не возражая, чтобы пассажир присел рядом.

Игорь сел напротив:

— Если не секрет, почему далеко от моря? Отпуск?

— Возвращаюсь, — офицер ответил односложно, не проявляя видимой заинтересованности в продолжении беседы.

Он отвернулся к тёмному окну, перекатывая в ладонях маленькую игрушку. Куколку, можно даже сказать. Вполне себе узнаваемый песочный человечек, немецкий, имя которого Игорь запамятовал. Но саму игрушку помнил. У него самого была такая, купил для только что родившейся дочки в первом офицерском вояже за границу. В Варнемюнде. Других заграниц тогда не было для моряков-балтийцев. Ходили ещё в Свинемюнде, но курица — не птица, а Польша — не заграница. Не то что Германия…

Рыжие волосы из пряжи, такая же куцая бородёнка, шапка-колпак, штанишки на лямке и большая пуговица застёжки. Этот человечек бросался волшебным песком, навевая сны детям. Дочка Игоря верила в это, и засыпала, сунув куколку под подушку. Пока человечек и без того лишённый черт лица окончательно не истёрся…

Но не это было сейчас главным.

— В ГДР с визитом ходили?

«Вот сейчас вляпался, наверное! — запоздало подумал Гребнев. — Какая такая ГДР? Германия уж сколько лет… Единая и неделимая…».

Кап-три удивлённо взглянул на прицепившегося к нему с разговорами попутчика. Но о единой Германии не обмолвился и словом.

— С чего вы взяли?

— У меня был такой же, — Игорь кивнул на человечка, почти исчезнувшего в сильных руках. И при этом довольно ухоженных. Белая кость. Офицер. Он сам был таким. Хотя порой и спускался в трюма, чтоб наравне с матросами шуршать в ходе ремонта корабля — была такая традиция во флоте. А уж на выгрузке боезапаса сам бог велел таскать снаряды наравне со всеми, даже командир не отлынивал, только старпом и командир БЧ-5 были официально освобождены от этого. По боевому расписанию.

— Sandmännchen, — оживился кап-три, и его лицо озарила улыбка, озорная, доверчивая.

— А я вот забыл, как его звали, — сокрушённо обронил Гребнев. — Дочери рассказывал, что он может забираться под одеяло к плохо укутавшимся детям и забирать их с собой. Но не более…

— И что, даже имя Оле-Лукойе Ганса Христиана Андерсена не всплывало? — совсем весело разрядил намечавшуюся паузу кап-три.

Гребнев развёл руками:

— Каюсь, грешен… Всё забыл. Да и потом, не было у нас этих сказок. У нас же, сами знаете, всё больше по части героев. Чтобы все, как один…

Улыбка исчезла с лица офицера, словно и не бывало.

— Ну, или в лучшем случае, — закончил Игорь, — чтобы умерли в один день.

— Это если по любви. А так… Исключительно по постановлению ЦК КПСС, — щека кап-три непроизвольно дёрнулась.

— Ага, — подхватил Гребнев. — Каким там постановлением объявлен очередной крестовый поход против неуставных отношений?

Теперь уж на лице собеседника Гребнева отразилось удивление. На грани непонимания. А у него запоздало мелькнула мысль, что с неуставными отношениями ещё могут и не бороться. Это в его годы флотской юности было камнем преткновения дерзкое поведение прослуживших более года морячков. После чего они выходили из подчинения, перекладывая свои обязанности на более молодых. В семидесятые такого могло и не быть. Но дисциплину моряки по-всякому не могли не нарушать!

И Гребнев исправился:

— Пьянству — бой, заслон — самовольным отлучкам. А главное — на собрании пропесочить.

На лице кап-три отразилось не то чтоб облегчение, но понимание.

— У вас было так же, как и сейчас?

— А то. Матрос спит, служба идёт.

Игорь напряг память. О чём ещё говорили офицеры в годы его молодости, уйдя от придирчивых глаз старших командиров и замполитов? О бабах или о кабаках. Машины были у единиц, смартфонов не было от слова вообще, интернета — тем более. Так что узок был круг интересов флотских офицеров. И не только флотских. Если же разговор заходил о службе, их можно было заподозрить в пьянстве: ну кому в трезвом и здравом уме интересны в редкое свободное время рассуждения о приборках, курсовых задачах, неблагополучных, а то и вовсе нерадивых подчинённых…

— А что это мы с вами о службе. Вроде ж не пили ещё…

— Я вообще не пью, принципиально, — отрезал, посуровев лицом, кап-три.

И Гребнев не стал продолжать, переключившись на то, через что сам прошёл:

— Семью где оставили? Жильё-то есть?

Это уж точно всегда было насущной проблемой моряков. С самого рождения российского флота. Бывало, что и на кораблях жили семьи, там же, где служил кормилец. Гребнев сам по молодости помыкался по съемным квартирам, а это было уже куда позже. Так что вряд ли у кап-три дела обстояли лучше.

— В Балтийске. Квартира. Хоть тут повезло. Но корабль в Риге. Должен был в ремонте стоять. Но… Парад, показуха… Вот и пришлось сорваться из отпуска прямо перед днём рождения сына.

И такая тоска просквозила в голосе офицера, что даже Гребнев, давно уж не реагирующий на всякие душевные эманации, вздрогнул как от боли.

— Я тоже начинал в Балтийске. Теперь в отставке, капитан первого ранга.

У его визави глаза не то, чтоб округлились, но в них вспыхнул какой-никакой интерес.

— Где потом служили? — обронил традиционную в таких случаях фразу кап-три, не столько интересуясь, сколько поддерживая видимость разговора.

Не особо задумываясь, Игорь походя бросил:

— Всю жизнь на Балтике.

И лишь после прикусил язык.

Если поезд катит сквозь ночь в семидесятых, то ещё ни на какой Балтике он не служил. Однако офицер не стал уточнять, наоборот, поделился своим:

— У меня отец тоже в отставке, и тоже каперанг. Он на Севере служил.

С отцом кап-три они бы о пенсии поболтали. А с мальчишкой, лет тридцати с небольшим говорить об этом рано, он не понимает ещё, что служба закончится, и будет моряк никому не нужен. У Родины завсегда так. Пока силён и здоров — служи. А после…

После родину не волнует.

Игорь приправил эту мысль более «изящным», но непечатным флотским оборотом речи. Однако, как и все до неё, про себя. Может, с увольнением со службы кап-три, как Игорь, откроет в себе иной какой навык, а не только умение щёлкать каблуками и брать под козырёк. И будет при деле даже на пенсии. Которой в любом случае будет не хватать. Даже если привык себя ограничивать. И всё-таки не об этом же толковать тому, кто о пенсии ещё и не думает. У него сейчас в рундуке под койкой в каюте припрятан если не маршальский жезл, то, как минимум, мечта превзойти отца.

У Игоря внезапно резко заболела ключица. Словно предостерегая от чего-то. Сломанная ещё в детстве, она всегда вмешивалась болью, если что-то шло не так. Но Игорь предостережению не внял. Хотя и сбавил обороты. Особенно касаемо Балтики.

— На Севере? Не служил, но бывать приходилось. В оперативном подчинении.

Кап-три удивлённо вскинул брови.

— Может, и отца моего знали? У него частенько такие выходы в море случались — с другими штабами и флотами.

— Может и знал, — Гребнев уже понимал, что зря затеял этот разговор. Но остановиться уже не мог. — Скажете фамилию, глядишь, и припомню. Хотя это на лица у меня память хорошая, а на фамилии так себе, — оставил он себе пути к отступлению.

— Саблин, — просто, без всякого пафоса обронил военный.

Игоря словно ударил кто под дых. На вдохе. А горло словно удавкой сдавило, во рту разом всё пересохло. До состояния Сахары.

Это была не просто знакомая фамилия. С неё-то всё и началось. Да даже если и не всё, то многое… И ссора с Вовкой Вдовиным, который и назвал её первым, и затеял всю эту возню с письмом в ЦК, и потом…

Но ведь так не бывает! Так не просто может быть!

Или может? Игорь, всё ещё не придя в себя, удивлённо вскинул брови, воззрившись на кап-три. Что он там мог или хотел увидеть на обычном лице, умеющем скрывать эмоции?

И ладно бы он только брови вскинул. У него внутри всё то ли похолодело, то ли покрылось ржавой коркой. Ни вздохнуть, ни, тем более, слова сказать.

Гребнев не только не знал по службе такого североморца. Он даже никогда, скорее всего, и не мог встретиться с ним. Они были каперангами разных времён, это уж точно, к гадалке не ходи. Но память услужливо преподнесла Игорю то, что та самая родина, что забывала о своих сынах, едва они становились не годны к несению службы, ещё и сама старалась вытравить из памяти других сынов. Которые продолжали служить.

Уж не тот ли сын ли каперанга Саблина перед ним, который Саблин Валерий, советский лейтенант Шмидт?

А что, всё может быть. Кап-три. Корабль в Риге. На параде. Вряд ли на параде в Риге был второй Саблин... Так что пока всё совпадает.

Хоть и пытались те, кто привык говорить от имени родины, стереть это имя из флотской истории, и даже срубили в училище имени Фрунзе с памятной доски, где перечислялись медалисты и отличники, его фамилию, но, как минимум Гребнев помнил такого моряка. И не только он один. И даже первым не был. Потому что был Вдовин до того, как Игорь худо-бедно раскопал данные о Саблине. Оказавшись в подчинении того самого Фирсова, который, по сути, и сорвал восстание, сбежав с корабля и доложив куда следует. Хотя в те годы он уже особо не похвалялся случившимся, так, на совместной пьянке как-то обмолвился. Но куда позже были и те, кто возносил это имя как флаг борьбы с режимом. Да, попытка Саблина поднять восстание оказалась неудачной, точнее, заранее была обречена на провал. Слишком идеализировал тот Саблин, о котором вспомнил Игорь, общество, встряхнуть которое собирался. Не вышло. И сам бесславно погиб, и других подставил. Но память о себе всё ж оставил. Пусть и пытались её если не стереть, то хотя бы очернить. Преступник, мол, присяге изменил, пытался в Швецию угнать боевой корабль…

Ничего такого, конечно, и близко не было. Корабль, участвовавший во флотском параде в Риге, выйдя из парадного строя на реке, взял курс на Питер, чтоб из города трёх революций провозгласить ещё одну — на сей раз против партийной номенклатурной верхушки. Другое дело, что, уклоняясь от атак с воздуха, порой нос держал не столько по ветру, сколько, действительно, в сторону Швеции. Но в тех водах иначе и быть не могло. Впрочем, не в этом дело. Главное, что не вышло, не случилось, не срослось то, что задумал отличник боевой и политической подготовки, золотой медалист Валерий Саблин. А историю пишут победившие. Вот они и старались. Но и у них, походу, не вышло, коль так легко вспомнилось. Если он не ошибся, конечно, что вряд ли…

И если он, Игорь Гребнев оказался в семидесятых, то этот кап-три сейчас, добравшись до своего корабля, вполне может поднять мятеж. На большом противолодочном корабле «Сторожевой». Имя которого, как и имя его замполита, тоже вычеркнут из списков флота. Переименовав и перегнав сам корабль на Дальний Восток. И запретив впредь так именовать корабли.

Всё это вихрем пронеслось в голове Гребнева. С высоты прожитых лет и своих знаний Игорь должен был бы жалеть сидящего перед ним юного и привлекательного офицера — девки, небось, сохли по нему, пока одна не окольцевала. Но он испытал жалость и сострадание к его отцу. Если только Саблин-старший не был в курсе настроений сына. Но тогда он должен был понимать, что ждёт его в случае неудачи. Всё-таки старший, более опытный… Однако же не отговорил. Так может это сделать ему, Гребневу? Тогда зачем он сунулся в прошлое? Ведь цель была совсем иная. Чтоб не сказать прямо противоположная, пусть и не ожидал он такой встречи…

Слова застряли в горле. Пауза стала уже куда дольше мхатовской. И надо было как-то разрядить обстановку.

Но тут кап-три неожиданно не просто поддержал разговор, а увёл его в сторону:

— Это в нашей «Берёзке», что ли, так отоваривают отставных военных? — кивнул он на полусапожки и куртку.

Шестерёнки в голове Игоря, вращавшиеся вокруг имени нового знакомца, скрипнув и заискрив, пришли в движение в ином направлении.

Ясен пень, что одеяние, нестандартное для эпохи паровых железнодорожных составов, один из которых сейчас вёз его в неизвестном направлении, должно было вызвать интерес. Как минимум. Игорь и сам, было дело, на скромные лейтенантские «боны», заработанные на боевой службе, простаивал в очередях в «Альбатросе» за дефицитными шмотками. Чеки «Внешпосылторга», этот эрзац запрещённой в хождении валюты, на ступенях что «Берёзки», что чисто моряцкого «Альбатроса», стоили от пяти до двадцати пяти номиналов в рублях. Это был выгодный бизнес. Но сейчас это воспоминание имело совсем иное значение. Потому что…

В перестроечной борьбе с привилегиями эти магазины одними из первых пали в конце восьмидесятых. Хотя какие там были привилегии! Не доплачивая по окладу, власти позволяли морякам немножко шикануть на свои кровные. Ну и заодно импортными шмотками буквально под окнами их квартир скрашивали будни дипломатов, среди которых было больше гэбэшников, нежели знатоков политики международного общения. Чтоб те не особо рвались Родине изменять. Помогало мало — менее всего Отчизну ценили те, кто ей прислуживал, подавляя остальных. Что в прямом, что в переносном смысле. Так что перебежчиков из числа высокопоставленных партийно-дипломатических бонз и чекистов было в разы больше, чем среди простых граждан. Тем более военных моряков. Которых было не купить шмотками из «Берёзки». Но все флотские о ней знали. И потратить там свои «боны» не то чтобы мечтали, не было тогда таких меркантильных мечт и желаний, но и не упускали возможность. Так что не удивительно, что Саблин в облике Игоря разглядел «буржуйское» происхождение одежд.

И это было ещё одним подтверждением, крупицей в совокупности косвенных улик и совпадений, того, что Игорь Гребнев ехал в одном вагоне с будущим зачинщиком бунта против советской власти. И ехал где-то в ночи семидесятых.

— Ну, типа того, — Гребнев, перебрав за доли секунды множество вариантов дальнейшего развития событий из-за собственной глупости, которая затеяла весь этот разговор, выдавил из себя подобие улыбки. Всякое словоблудство о том, что типа теперь это нормальные поставки в обычные магазины, вроде как «второй фронт», причём доступный всем, выдало бы его с головой. А что там бывает от несанкционированного вторжения в иное время? Хорошо ещё не встреча с самим собой случилась.

Машинально Игорь бросил взгляд на часы на своём запястье. На них же взглянул и кап-три. С интересом.

— Штурманская привычка?

— А, это? — Гребнев вскинул правую руку с часами. — Приросли за четверть века службы…

— А сами часы? Тоже оттуда, из «Берёзки»?

Часы были швейцарские, с автоподзаводом, подарок дочери. Младшей. Хотя и не ссорился он со старшей, но отношения не складывались до таких дорогих подарков. Даже несмотря на её более чем приличные доходы в браке.

— Не совсем, — не стал завираться Гребнев, но благодаря жесту нашёл выход из ситуации. — Но близко. Я бы рассказал, вот только… Судя по всему, мне пора, простите, если помешал одиночеству.

Кап-три изумлённо вскинул брови:

— Наоборот, скрасили. До Риги ещё часа три, если не больше. Только к полуночи будем.

Игорь сумел скрыть своё изумление. Лишь потому, что предполагал нечто подобное. Но не настолько далёкое от столицы! Так вот откуда дым! И нет никакой электрички…

Но тут состав стал замедлять свой бег.

— В Ригу как-нибудь потом. — Он уже открыл рот, чтобы рассказать Саблину, что того ждёт. Но можно ли так бесцеремонно вмешиваться в чужую судьбу? И вместо экскурса в историю, Гребнев почти натужно выдавил из себя: — Сойду-ка я здесь

Ещё раз улыбнулся, прикидывая в уме, успеет ли перейти в соседний вагон до остановки. И где она окажется — в Ховрино или в каких-нибудь Ливнах.

Что там ещё за остановки до Риги, Игорь просто не помнил. С той поры, как он ездил по этой ветке, прошло четверть века почти. Да и был тот вояж на ту же четверть века позже поездки нынешней, как бы парадоксально это ни звучало.

Однако сохранить хорошую мину всё же не забыл:

— Спасибо, что напомнили о моряцкой юности. Отцу флотский привет. Уверен, он хорошего сына воспитал. Хотя с вашим отцом я не пересекался. Удивительно было бы иное для нашей случайной встречи, — Игорь поднялся с лавки: — К пустой голове руку не прикладывают… Но… Честь имею. Всего вам доброго. И это… Удачи. Не сомневаюсь, что она вам потребуется.

Это было уже едва ли не прямое вмешательство в события временной шкалы, на которую его забросило. Он мог бы рассказать Саблину, что его ждёт. Но не рассказал. Потому что оказался не готов, чтоб настолько вмешаться. И ещё неизвестно, к чем бы это привело. Но уж больно не любил Игорь власть, в любом её проявлении, а не только в депутате, убившем его жену. А тут человек, который эту власть может поколебать. Зачем же его разубеждать…

Если события пойдут несколько иначе, чем было во времени, в котором жил Гребнев, хотя его никто и не уполномочивал представлять время, то не потому, что он вмешался. А потому, что так решит сам Саблин. Который, несомненно, едет поднимать восстание.

Смешавшийся на этих словах кап-три привстал, но руку протягивать не стал. Не по возрасту. И не по чину. Но за пожелания, совпавшие с его устремлениями, в коих Игорь почти не сомневался, поблагодарил:

— Спасибо. И вам удачи.

«Моя удача в том, чтоб выйти на своей остановке. Иначе пропаду», — подумал Гребнев, и шагнул из вагона в привычный уже тамбур пригородной электрички ленинградского направления, как она значилась в расписании. Никак не рижского. И не потому, что Рига была давно уже зарубежной территорией. И туда даже поезда уже не ходили, не то что никогда не ходившие из Москвы электрички. Хотя в одном таком поезде Гребнев и доехал до своей станции.

За окнами тамбура уже мелькали привычные огни.