На грани. Мой жёлтый дракон.

Камень впивался в щеку, и это было единственным, что удерживало его в реальности. Реальности, которая свелась к свисту ветра, хрусту собственных суставов и белому пятну боли в правом плече. Алексей висел. Не в метафорическом смысле, между решением и бездействием, а в самом что ни на есть буквальном: его тело, отяжелевшее от снаряжения и усталости, находилось в хрупком равновесии между вертикальной стеной и шестисотметровой пропастью.

Правая рука, засунутая по локоть в узкую расщелину, онемела и горела огнем. Пальцы, сведенные судорогой, бессмысленно царапали шершавую породу внутри щели. Он пытался разжать их, послать команду «отпустить», но мышцы не слушались, зажатые в каменном капкане. Левая рука металась, пытаясь дотянуться до карабина на поясе. Каждый взмах отзывался пронзительной болью в плече, заставляя его скрипеть зубами и зажмуриваться. Карабин, проклятый кусок металла, зацепился за ремень и не поддавался.

Ветер, игравший на вершине легкомысленной мелодией, здесь, на отвесной стене, был полновластным хозяином. Он бил порывами, пытаясь сорвать Алексея, раскачивая его тело как маятник. Ботинки скользили по гладкому камню, не находя опоры. Весь его мир сузился до нескольких квадратных метров скалы перед лицом. Он видел каждую трещинку, каждый кристаллик слюды, поблескивающий в косых лучах заходящего солнца.

«Ты обещал…»

Мысль пронеслась не словами, а ощущением. Теплой ладони на своей щеке. Запахом кофе и дождя за окном. Голосом Марины, серьезным, без привычной насмешки. Он попытался ухватиться за этот образ, как за спасительную веревку, но боль вытеснила его, оставив лишь смутное чувство вины. Какой именно он дал обещание? Вернуться? Не лезть? Быть осторожным? Все сразу. И он нарушил все.

Он понимал, что это самый сложный маршрут в его жизни. Он проходил его в одиночку. Не было напарника, который крикнул бы сверху: «Давай, Леш, еще метр!» или снизу: «Страховка готова!». Не было никого, кто разделил бы с ним этот леденящий душу страх. Страх был его единственным спутником, и они слились в странном, мучительном симбиозе.

Он почувствовал, как пальцы правой руки начали медленно, миллиметр за миллиметром, разжиматься. Не от его воли, а от предательской слабости в мышцах. Холод из расщелины проникал все глубже, к кости. Еще минута, может быть две – и рука выскользнет сама собой.

«Нет. Не сейчас».

Это была не героическая мысль, а упрямая, животная. Инстинкт выживания, заглушающий и боль, и страх, и воспоминания. Он резко, с рыком, вырвал левую руку и из последних сил рванул её к карабину. Ноготь большого пальца сломался, сочась кровью, но он не почувствовал и этого. Его цель была теперь размером с рисовое зерно – металлическая защелка на карабине.

Пальцы нашли её. Скользнули. Ещё раз. Он зажмурился, сосредоточившись на тактильных ощущениях, отсекая все остальное. Боль, ветер, пропасть за спиной – все стало фоном. Существовал только он и этот крошечный механизм.

Щелчок.

Глухой, едва слышный щелчок прозвучал для него громче любого раската грома. Карабин поддался. Дрожащей рукой Алексей вцепился в него, как в якорь. Теперь у него было две точки опоры: заклинившая правая рука и левая, держащаяся за карабин на ремне. Это давало крошечную передышку. Не спасение, но шанс.

Он прислонился лбом к холодному камню, пытаясь перевести дух. Солнце уже почти коснулось горизонта, отбросив на скалу его длинную, искаженную тень. Тень одинокого человека на огромной, безразличной стене.

Спускаться вниз в надвигающихся сумерках было верным самоубийством. Оставался один путь – вверх. К вершине, которая, как он знал, была ещё далеко. Он поднял голову, глядя на участок стены над собой. Он был ещё сложнее. Гладкий, почти без зацепок.

Алексей медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, повернул голову и в последний раз посмотрел вниз. Туда, где в сгущающихся сумерках уже пропало дно ущелья, и была только бесконечная, манящая пустота.

Он глубоко вдохнул ледяной воздух. И начал движение.

Движение вверх было медленной, мучительной пыткой. Каждый сантиметр давался ценой титанических усилий. Он больше не думал о вершине, не думал о Марине, не думал о прошлом или будущем. Его сознание сузилось до алгоритма, доведенного до автоматизма тысячами часов тренировок: осмотреть участок, найти зацепку, перенести вес, проверить точку страховки, двигаться. Но теперь этот алгоритм сбивался, спотыкался о боль и истощение.

Правая рука, наконец высвобожденная из каменного плена, висела плетью. Он пытался задействовать её, но пальцы не слушались, отвечая лишь тупой, ноющей болью. Пришлось работать практически одной левой. Он искал малейшие неровности, втискивая кончики пальцев в тонкие, как лезвие, трещины. Ногти были стерты в кровь, но адреналин притуплял ощущения, превращая их в далекий фоновый шум.

Ветер, словно обессилев от своей ярости, на время затих, и в этой внезапной тишине его слуха достигло новое звучание – собственное дыхание. Хриплое, прерывистое, свистящее на вдохе. Он вспомнил, как Сергей, его бывший напарник, говорил ему когда-то на подъеме: «Слушай свое дыхание, Леха. Оно – твой метроном. Сбилось дыхание – сбился ритм. Сбился ритм – готовься к срыву». Алексей попытался выровнять его, сделать глубоким и осознанным, но получилось лишь несколько судорожных глотков ледяного воздуха. Ритм был безнадежно потерян. Как и многое другое.

Он нашел небольшой выступ, куда можно было опереться носком ботинка. На секунду перенес на него вес, давая руке передышку. И в этот момент тишины и временного облегчения его настигло воспоминание. Яркое, как вспышка.

Не о Сергее. Не о падении. А о простом вечере. Всего несколько месяцев назад.

Они с Мариной на кухне в его старой квартире. Она готовит ужин, что-то напевает себе под нос. Он сидит за столом, разбирает карабины, чистит их от старой смазки. По телевизору фоном идет какой-то фильм.

— И зачем ты снова туда лезешь? — спрашивает она, не оборачиваясь, помешивая ложкой в кастрюле.

— Я же тебе говорил. Маршрут новый. «Желтый дракон». Красивое название, да?

— Очень. А я в субботу хотела съездить посмотреть ту самую квартиру. Ту, что у метро. Ты обещал составить компанию.

Алексей замирает с карабином в руках. Он действительно обещал. И забыл. Полностью вылетело из головы.

— Марин, я… — он ищет слова. — Это же всего на выходные. В воскресенье вечером я уже вернусь.

Она поворачивается. В её глазах нет обиды. Есть усталость. Такая же глубокая, как та, что он чувствует сейчас.

— Ты всегда возвращаешься, Алексей. Но вопрос – куда? В эту квартиру? К разобранному снаряжению на кухонном столе? Или ты просто возвращаешься физически, чтобы переодеться и уехать снова?

Он не нашелся что ответить. Тогда. Он просто промолчал, сделав вид, что сосредоточен на карабине.

Воспоминание рассеялось так же внезапно, как и появилось, оставив после себя горький привкус. «Ты обещал…» Теперь он понимал, о чем она говорила. Речь шла не о конкретной квартире. Речь шла о том, чтобы быть здесь. Не в горах, не в погоне за очередной вершиной, а в общей жизни. А он не мог. Скалы звали сильнее. Вернее, не скалы, а то, что он надеялся найти на них – самого себя. Того, кто не боится. Того, кто не чувствует вины. Того, кем он был до рокового дня с Сергеем.

Сумерки сгущались стремительно. Синеватая дымка заполнила ущелье, и огоньки далекого города внизу замигали, как крошечные звезды. Чужой, не его мир. Он снова посмотрел вверх. Следующий участок казался гладким, почти отполированным ветром. Но его опытный глаз нашел путь – едва заметную вертикальную трещину. До неё нужно было дотянуться. Совершить небольшой, но рискованный динамичный переход.

Алексей глубоко вздохнул. Он отпустил карабин на ремне, оставив себе лишь психологическую опору. Правую руку он все же заставил работать, впиваясь кончиками пальцев в шероховатость скалы. Он присел, собравшись, как пружина, всем телом чувствуя пустоту за спиной.

И рванулся вверх.

Движение было резким, отчаянным. Левая рука пролетела полметра и впилась в трещину. Пальцы, обернутые клейкой лентой, нашли упор. Тело качнулось, ботинок соскользнул с выступа, и на мгновение он снова повис на одной руке. Но на этот раз – в контролируемом рывке. Сердце бешено заколотилось, выбивая ликующий, животный ритм. Он сделал это.

Он нашел следующую точку опоры для ног, прижался к скале, переводя дух. На его губах выступила улыбка – горькая, уставшая, но улыбка. Это была крошечная победа. Одна из многих, которые ему предстояло одержать этой ночью. Он не знал, хватит ли у него сил добраться до вершины. Он не знал, что ждет его после. Но он знал, что сейчас, в этой синеве наступающей ночи, на этой отвесной стене, он жив. По-настоящему. Больно, страшно, но жив.

И это пока было единственным, что имело значение. Он двинулся дальше, растворяясь в темноте, поднимаясь навстречу звездам, которых еще не было видно, но которые он знал, ждут его где-то там, наверху.

Внезапно все погрузилось в непроглядную тьму, как будто кто-то выключил экран или опустил плотный черный занавес. Теперь его мир сузился до луча фонарика на лбу. Ослепительно белый круг, пляшущий на шершавой поверхности скалы. В этом круге и заключалась теперь вся его вселенная: кристаллы породы, пыль, крошечные трещинки. Все, что было за пределами этого луча, перестало существовать. И в каком-то смысле это было облегчением. Пропасть, высота, страх падения – все растворилось в непроглядной черноте. Оставалась только стена. И он.

Алексей Ильин двигался уже чисто на ощупь, превратившись в один большой нервный окончание. Пальцы, стертые в кровь, читали каменную поверхность, как слепой читает брайлевский шрифт. Малейшая шероховатость, узкий карман, едва заметный выступ – все это становилось маленькой победой. Он перестал думать о вершине. Мысль «добраться до верха» была слишком глобальной. Он дробил путь на микроскопические этапы. «Дотянуться до той щели. Теперь найти опору для ноги. Теперь перенести вес. Теперь закрепить оттяжку, если повезет найти подходящую трещину». Это был ритуал, медитация. Шаг за шагом. Дыхание за дыханием.

Ветер, стихший на время, снова поднял голову, но теперь он был другим. Не яростным врагом, а холодным, безразличным гигантом, который дышал на него ледяным сквозняком из преисподней. Алексей почувствовал, как тело начинает терять тепло. Холод пробирался сквозь мембранную ткань куртки, цеплялся за металл карабинов, забирался под одежду. Руки коченели, движения становились всё более деревянными. Он знал, что это новый, смертельный враг. Гипотермия. Она подкрадывается тихо, усыпляя бдительность, вызывая сонливость. Однажды он мог просто захотеть закрыть глаза и отдохнуть, всего на минуточку. И это была бы его последняя минута.

Мужчина стал считать движения. «Сорок семь. Сорок восемь». Бессмысленная арифметика помогала мозгу не отключаться. Внезапно луч фонарика выхватил из тьмы не просто уступ, а целую небольшую полку. Небольшую, но такую, на которой можно было сидеть. Это было неслыханной роскошью. Невероятной удачей.

Собрав последние силы, он подтянулся и буквально повалился на этот каменный выступ. Он был шириной не больше скамейки в парке, но для Алексея он стал целым островом спасения. Он прислонился спиной к скале, с трудом отстегнул рюкзак, зажал его между собой и стеной, чтобы тот не улетел вниз. Ноги свисали в пустоту. Ильин достал термос с остатками холодного кофе, сделал несколько глотков. Сладковатая жидкость обожгла губы, но не согрела изнутри.

И тогда Алексей посмотрел вниз. Туда, где должна была быть земля. Но не увидел ничего. Только абсолютную, бархатную черноту. Ни одного огонька. Казалось, он висит не на стене, а в открытом космосе, один на один со Вселенной. И в этой черноте не было страха. Было странное, безмерное одиночество. Он был так же бесконечно одинок, как любая звезда в ночном небе. И так же бесконечно свободен. Свободен от всего, кроме необходимости сделать следующий шаг. Он сидел на своем каменном острове, свесив ноги в никуда, и слушал, как ветер поет свою вечную песню в трещинах скал. И эта песня была о нём.