На границе дождя

Глава 1

Я бегу. Так быстро, как позволяет скользкая гниль полога. Лапы вязнут, шерсть спеклась, дыхание бьётся в рёбра и хрипит. Но я не останавливаюсь.

Утром выпал странный дождь, от которого сородичи принялись рвать друг друга зубами и когтями. Я ночевал под листом геликонии, проснулся от визга. За секунду до смерти глотки исторгают почти детскую обиду и удивление. Они всё ещё вибрируют на верхней ноте, когда владелец уже издох, отскакивают от намокших стволов и затухают эхом в подлеске. Я почти оглох от мертвецкого крещендо, втянул ноздрями воздух и захлебнулся в мускусной ярости.

И тогда я побежал. Мимо вспоротых животов, разбитых черепов, обмякших хвостов и разодранных глоток.

Я бежал, даже когда чьи-то зубы сомкнулись на хребте. Сманеврировал вправо, разбил противника о крупный корень, почти вышиб из себя дух, затормозил, но не остановился. Глаза затянуло пеленой.

Беглая диагностика показала разрыв тканей и повреждение межпозвонковых связок. Без сырья ремонт не сделать. Пока держусь на адреналине, но скоро задние лапы откажут. Хвост уже обвис и волочится, собирает комья грязи, снижает мне ход. Перераспределяю гормоны, в глазах проясняется. Но дальше только шагом. Через боль структурных повреждений.

Я прожил долгую жизнь, два десятка циклов. Собрал петабайты данных. Мои морфомеры израсходовали ресурс самовоспроизведения. Но я не хочу умирать. Не так.

Прижимаю нос к земле, раздуваю ноздри. Ищу падаль для починки. Если повезёт, наткнусь на полу разложившегося хомяка или мышь.

Я хотел уйти красиво. Кинематографично. Зарыться лапами в разогретый песок с видом на закат, утопающий в море. Или вглядываться в прозрачное небо выше облаков на горном пике. Но уж точно, не с прокушенным хребтом, в грязи и соплях.

Я чувствую смрад свежей крови и волокусь на одних передних лапах. Задние не отвечают, даже боли уже не чувствую. Глаза снова слепнут. На этот раз не от шока.

По-змеиному выползаю из подлеска, кувыркаюсь по склону и скатываюсь к ручью. Утыкаюсь в мягкое и склизкое. Вспоминаю колонию водяных хомяков, что жила здесь. Несомии, бывшие эндемики с Мадагаскара. Мы закреплены за одним сектором и часто обменивались данными. Теперь я лежу на их трупах и как пиявка-мародёр втягиваю морфомеры.

Пока идёт восстановление, все синапсы отключаются. Защитный механизм. Было бы невыносимо чувствовать, как части твоего тела пересобираются заново — клетка за клеткой. Есть время подумать.

Я всё ещё жив. Но вокруг все мертвы. Почему? Нейротоксин, галлюциноген, сенсорная перегрузка? Скорость распада? Способ доставки — дождевые облака? Цель? Сбой или вторжение?

Снова подключаются нервные окончания, чувствую себя незнакомым и бодрым. Для полного восстановления я слишком стар, но определённо точно проживу ещё. Может быть, даже цикл. Достаточно, чтобы разобраться, что, чёрт возьми, здесь происходит.

Глава 2

Солнце входит в зенит, но я едва достигаю каньона, что на границе сектора. Обычно путь сюда занимает около часа, только я сильно петлял, обходил все известные ночёвки. Земля успела высохнуть, но я подозревал, что злой дождь прошёл и здесь. Смотреть на растерзанные трупы не хотелось. Ещё меньше хотелось найти выживших. Кровожадных, помешанных выживших.

Каньон разделил долину также рутинно, как застёжка-молния, которую забыли закрыть. Зубастая кромка давно осыпалась, но симметрия выдаёт искусственное происхождение. Однажды кто-то очень большой и могущественный вспорол брюхо земле. Рана зарубцевалась, но так и не стянулась. Из её краёв с обеих сторон, словно забытые медицинские иглы, щетинятся спицы антенн.

В самом узком месте перекинут тонкий нитиноловый мост без перил — на той стороне начинается сектор Б11. Но мне нужно вниз, к Хабу. Примерно раз в год, когда память забивается, я прихожу сюда, выгружаю данные. Также как десятки сородичей, чьи тела сейчас интенсивно разлагаются в лесу. Биомасса смешается с землёй. От их существования останется лишь эхо нолей и единиц.

Спускаюсь в темноту. Лапы привычным движением перебирают ячейки композитной сетки, что служит лестницей для всех четвероногих биосенсоров. После жара тропического солнца в разломе знобит. Работает система охлаждения. Морфомеры в теле перестраиваются, компенсируют разницу температур.

Я достигаю дна, срабатывают датчики движения и запускают химическое освещение. Мне оно не требуется. Эхолокация и инфракрасные сенсоры справляются. Свет для человека.

В тусклой зелёной дымке проступает коммуникационная панель с гравированной табличкой «Собственность АО «Заслон»». Я поднимаю лапу, формирую коннектор из передних ногтей и подключаюсь к разъёму. Дисплей оживает:

«Модуль наблюдения Л1007 опознан. Начать передачу данных?»

Но я запрашиваю обратный доступ. Изучаю отчёт из единственной цифры:

«Действующих модулей наблюдения - 1».

Я остался один. Звери, птицы, насекомые — все, кто числился в этом секторе — больше не отвечают. Сгинули.

У меня нет чувств. Только реакции на внешние раздражители — бей, беги, исследуй. Псевдобиологический организм, клеточная машина. Даже то, что я принимаю за боль — всего лишь сигнал о нарушении целостности структуры. Но из глаз течёт. Шерсть на морде намокает. Сбой?

Запускаю глубокую диагностику. Над панелью загорается луч сканера, раскрывается веером, трепещет и проплывает сквозь меня, точно гладит.

«Биосенсор типа «»лемур». Инвентаризационный номер - Л1007. Приписан к сектору Б12. Срок службы 200 земных лет. Состояние удовлетворительное. Структурных нарушений не обнаружено. Износ морфомеров - 95%. Утилизационный прогноз — к списанию».

Ничего нового.

С минуту размышляю и запрашиваю параметры всей биоты сектора.

Среди бегущих строк на дисплее выхватываю сотни одинаковых статусов:

«...к списанию, ...к списанию, ...к списанию».

Нас отправили в утиль?

Глава 3

Пересекаю ущелье.

Узкий пластинчатый мост из сплава никеля и титана, прочный и гибкий одновременно. Извивается под лапами, как древняя канатная дорога. Только перила отсутствуют. Будь я на двух ногах, наверняка летел бы сейчас на дно. У меня нет страха, только инстинкт самосохранения, но при мысли о черноте под мостом, по хребту пробегает разряд, а взгляд цепляется за противоположный берег.

Как только лапы касаются твёрдой поверхности, припускаю подальше от зловещей темноты. Я скачал карты местности в Хабе и точно знаю маршрут.

По диагонали на северо-запад через Б11, к секторам с литерой «А», в Центральный климатический узел.

Мне не нравятся А-шки. Там начинается ойкумена человека. Когда-то и в Б12 было поселение. Давно, в мой первый цикл. Теперь нет. Люди боятся биомашин.

«Страх есть ожидание зла».

Б11 - равнина с редкими низкорослыми деревьями, колючим кустарником и сухостоем. Я едва развиваю двадцать километров в час. Лемуры проворно прыгают меж ветвями. Бегать по земле не моё.

На горизонте прорастают силуэты параболических антенн. Отсюда они похожи на чашечки магнолий. Хрупкие. На самом деле, это иллюзия. Каждая антенна в два Римских Колизея. Вблизи с высоты моего роста они всё равно что небо. Далёкие и необозримо огромные. Но сегодня я не стану смотреть на них вблизи. Забираю левее, не снижая скорости, параболический цветник чуть смещается и подрастает.

Я слежу за его плавным движением и не замечаю полёвки, которую сбиваю на бегу. Она едва выбралась из норы и не ждала опасности. Мы оба летим кубарем в разные стороны. У меня сильный вывих задней лапы, мышь при смерти. Лёжа ничком, я смотрю, как её лапки конвульсивно царапают воздух. Подползаю ближе и утыкаюсь в стеклянные глаза. Ужас и удивление. Мышь слепнет и пронзительно пищит от боли. Я перегрызаю ей глотку и поглощаю морфомеры. Вправляю вывих, тяжело поднимаюсь на лапы и не оглядываясь, набираю скорость.

Amor fati.

Через двести метров резко останавливаюсь и возвращаюсь к месту столкновения. Разрываю лапами неглубокую ямку, спихиваю в неё всё, что осталось от мыши и присыпаю землёй.

«Ты родился, чтобы умереть».

Вырываю с корнем пучок ковыля и бросаю поверх насыпи. По земле проплывает тень, недолго кружит и расплывается вдали. Я поднимаю голову, чтобы кинуть прощальный взгляд на орлана. Наша маленькая трагедия теперь набор нолей и единиц, строка в отчёте. Рутина.

В Б11 не было дождя? Только сейчас замечаю, что сектор полон жизни. Гомонят цикады, кружат стрекозы, в полуметре пробегает рогатая ящерка, пристально смотрит на меня, но быстро теряет интерес.

Я словно на границе дождя. Там за зевом ущелья полное вымирание, а здесь трудовые будни. «Справедливость — это равенство, но для равных».

Почему мы?

Я снова припускаю в сторону Центрального климатического узла. На этот раз без остановок до самого заката.

Глава 4

К ночи достигаю границы ойкумены. Мне не нужны карты, я вижу, как загораются огни. Человеческий свет ни с чем не спутать. Он всегда тёплый и дрожит. Сложно осуждать мотыльков.

Это поражает больше всего. Как нечто столь опасное может одновременно быть таким притягательным. Человечество веками сепарировалось от природы, создавало собственные правила, собственный свет. Искусство. Искусный. Искусственный. Меняло мир, меняло себя. Но не смогло противостоять зову первобытного огня.

Трясу головой, скидывая морок. Людской мир создал нас, но теперь мы сами по себе. Мой свет холодный.

Крадусь вдоль высоких бревенчатых стен, скрываюсь в темноте. Поселение обнесено глухим забором. Мелькают отблески огней и слышны голоса. Если найдут, мне несдобровать.

Люди ненавидят машин. Это не просто луддизм, целое ортодоксальное учение. Культ.

Я знаю, я наблюдал за ними. Давно. Наверное, это была моя юность? Биосенсоров, любопытных и неосторожных, придавали огню. Точно Джордано Бруно или Яна Гуса. Аутодафе собственных творений.

«Больше всего бед в нашей жизни происходит из-за страха перед ними».

Я был осторожен и выжил. А люди ушли. И забрали с собой свои носители. Искусство. Разве я не искусство? Искусный.

Мне удаётся минуть околоток незамеченным. Лапы чуть подкашиваются, и тогда понимаю, насколько напряжён. Нет, не от близкой опасности. От желания проникнуть внутрь. Вновь вонзиться сенсором в чудесные истории, что когда-то создали люди.

Бросаю взгляд на стену и срываюсь прочь.

Галдят растревоженные кузнечики. Точно карнавал лилипутов. Хочется укрыться от их назойливости. Я прижимаю уши, закрываю глаза и едва не влетаю в волчью яму. Вовремя даю влево, но скольжу в рыхлом чернозёме и распластываюсь в метре от края. Снова. На этот раз без повреждений.

Мои реакции притупились. Но я не понимаю причин. Может, это и называют «старость»?

Я подползаю к краю ямы и заглядываю под травяной настил. Три метра в диаметре, столько же вглубь. Со дна щетинятся колья. Пахнет деревом и железом. Последние волки вымерли задолго до моего «рождения». Ямы для таких, как я.

Перекатываюсь на спину. Звёзды как посыпка на бисквите, облепили небо и перемигиваются от смеха. Выжил в геноцид, издох в волчьей яме. Отличная табличка на могилу. Я бы тоже рассмеялся, только не умею. Чувства — бремя людей, не машин. Но я всё ещё жив. И это иронично.

К рассвету я у Центрального климатического узла.

Все А-шки имитируют среднюю полосу. Деревьев не меньше, чем в моём родном секторе. Но они иные — дубы, буки, липы. В подлеске лещина и жимолость. Воздух горчит медуницей и жужжит от мух. Я замечаю беличьи хвосты между веток.

Климатический узел видно издалека. Его бетонный конус расталкивает подступающие деревья, как будто пророс вместе с ними из-под земли и тычет в небо остриём.

Вблизи поверхность не такая гладкая. Бетон рассохся паутиной старческих морщин. Центральные ступени осыпались, но я без труда перескакиваю по усам арматуры к огромной двери.

Панель управления с плешью ржавчины выглядит рабочей, подмигивает красным. Формирую коннектор и подключаюсь:

«В доступе отказано. Для авторизации требуется человек».

И я понимаю с очевидной неотвратимостью две вещи: «Мне придётся проникнуть за бревенчатый забор. Мой сектор истребили люди».

Глава 5

Возвращаюсь к поселению и дожидаюсь ночи в перьях ковыля. Отключаю бо́льшую часть жизненных процессов, распластываюсь, точно падаль. Только сенсоры непрерывно сканируют стену и ворота.

Есть что-то одновременно изящное и вульгарное в этих грубо подогнанных брёвнах, кованых петлях и гнутых шляпках гвоздей. Я смотрю на узловатую руку, снимающую стружку рубанком, молоток и киянку, сбивающие дерево и железо в единую плоть, чую запах разогретой на солнце смолы, слышу общинные песни на манер собирателей хлопка. На самом деле, это чужие картины, собранные из слов и образов прошлого. Всё, что вижу я — красные силуэты на тепловой карте.

Стены глухие. За весь день никто не вошёл и не вышел, ворота остались неподвижными, точно вросли в само время. Но мне нравится представлять людскую жизнь.

С ранних циклов я собирал истории, сканировал, сортировал. Память биосенсоров обширна, но ограничена. Бо́льшую часть находок приходилось выгружать. Но кое-что я откладывал в личный раздел. Как жемчужины в бархатный мешочек, стянутый тесьмой и хранимый в шкатулке под ключом. Было приятно доставать их время от времени, перебирать, выискивать новые узоры и формы. Занятней, чем анализировать изменение состава почвы или движение ветров.

«Все люди от природы стремятся к знанию».

Даже в самых густых джунглях можно наткнуться на следы человечества. Остовы зданий и древние носители. Когда-то человек был везде. Конструировал пространство плотно, как фигурки из Тетриса.

Люди за стеной больше не хотят созидать. Они закрылись от мира и собственных творений. Эти люди дикие и опасные. И один из них, возможно, уничтожил мой сектор.

Мне нужно знать как и зачем. План прост и безумен: проникнуть в поселение и отгрызть чей-нибудь палец, а лучше целую руку, для авторизации. Надеюсь, этого хватит, чтобы открыть дверь.

Приходит тьма, и загораются огни. Я восстанавливаю функциональность и снимаюсь с места.

За день я сотню раз просчитал маршрут. Доползаю до кромки травы, изучаю движение за стеной. Приглушённые голоса, отдалённые силуэты. Обыденно до злости.

Пересекаю лысый участок земли, что опоясывает деревню, и забираю правее, подальше от ворот. Прижимаюсь к основанию столба. Изучаю тепловую карту. Люди внутри явно не жду гостей. Карабкаюсь быстро, чтобы не соскользнуть. Работаю ногтями как крюками. Вбиваю в стыки брёвен.

Наверху снова замираю и соскальзываю на ту сторону. Свет дровяной жаровни у ворот едва добивает сюда, но тень может выдать, и в два прыжка я оказываюсь у окладного венца ближайшей избы без окон — должно быть, хозяйственный объект. Крадусь, сканирую округу. Застройка плотная, между избами не больше трёх метров. Я ожидал огороды или хотя бы водорослевую ферму. Всем биологическим видам требуется пища.

Дома небольшие, с одной комнатой, пятнадцать-двадцать квадратов, без сеней. Сейчас в А-шках лето. Жара не спадает даже ночью. Печей не топят, дыма над крышами не видно.

В трёх ближайших избах движутся силуэты крупных особей. Не справлюсь с такими.

Крадусь на задворках по правилу лабиринта, просчитываю самый выгодный расклад. Но внимание сбивается назойливым звуком. Невидимые когти роют землю, как будто всё ближе. Замираю, прижимаю хвост. Из темноты за спиной накатывает рык. Машинный инстинкт приказывает бежать. Я улепётываю, не оглядываясь, теряю ориентиры, петляю.

Ныряю в низкорослый палисадник и распластываюсь в мелких цветах неизвестного вида, ломая стебли. Акустический датчик молчит. Осматриваюсь. В доме прямо передо мной красное пятно — особь небольшого размера, примерно метр сорок. Точнее сказать сложно — положение горизонтальное. Предположительно спит.

Дверь и окно приоткрыты, фиксирую воздушные потоки. Сквозняк.

Я выбираю окно и заглядываю внутрь.

В противоположном углу — кровать. Человеческая особь лежит на боку, лицом к стене.

Пропорции тела соответствуют раннему подростковому возрасту. Пол женский. Одета в сорочку. Одеяло сгрудилось на полу.

«Удача — это готовность встретиться с возможностью».

Прямо под окном низкий стол. Спускаю лапы осторожно, по одной, чтобы не шуметь, и натыкаюсь на бумажный носитель. «Происхождение видов путём естественного отбора» Дарвина. Кустарный экземпляр — рукописная тетрадка, сшитая кольцами.

Смотрю на человека. На тетрадку. Снова на человека. Спит.

Со скоростью счётной машинки перелистываю страницы, сканирую содержимое. На полях заметки. Изучу потом.

Поднимаю голову и сталкиваюсь взглядами с девчонкой. И тогда она визжит.

Сигаю в окно, с проскальзыванием карабкаюсь наверх по скату и даю дёру. Как меж ветвей перелетаю с крыши на крышу в сторону ворот. Следом стелется лай и тревожные окрики. Загораются огни. Их языкастые тени мечутся по стенам, словно хотят меня сожрать.

От последнего дома до забора не меньше шести метров. Я, не снижая скорости, отталкиваюсь от конька и прыгаю. Не долетаю. Плашмя ударяюсь о землю. В глазах снежники помех. Вскакиваю и мечусь меж ног преследователей. Лапы заплетаются, и я кувыркаюсь в объятьях охотничьей сети.

«Над нами рок глумится, как палач с секирой».

Глава 6

Меня запирают в чулане. Перегрызаю сеть, но бежать некуда. Стены голые и глухие.

«Судьба ведёт того, кто идёт за ней и тащит того, кто сопротивляется».

Проходит пара часов. Дверь снова открывается. На шее стягивается силок и меня выволакивают наружу.

Пытаюсь вывернуться и перекусить верёвку. Не получается. Покорно плетусь по единственной широкой улице. Выходим на площадь — крестьянская агора, без крестьян и греков. Избы радиально обступают прогалину метров сто в диаметре. Площадь полна людей.

В свете жаровен можно разглядеть пленителей. Но я не хочу. Люди на одно лицо. Большинство бородатые. В некрашеных льняных рубахах и портах. Другие — безбородые, с волосами, подбитыми в косынку, и длинными подолами. Завидев меня, они оживляются и сорят проклятиями.

В дальнем конце площади резной деревянный идол в пол метра в поперечнике и не меньше двух в высоту. Неловко вытесанное лицо, борода и лысина, отшлифованная ветром.

Под истуканом алтарь — постамент с расшитым покрывалом. Колонны с факелами.

Перед алтарём сложено костровище. Лапы подкашиваются.

К жертвеннику выходит крепкий, широкоплечий мужчина в крашенных чёрных одеждах. По рукавам и полам робы вышиты разноцветные спирали, отсылающие к цепочке ДНК. Глаза прячутся в тени капюшона, а рот — в густой растительности, вымазанной белилами. Может, это его идол?

Толпа смолкает. Меня запихивают в клетку из прутьев и швыряют под ноги мужчине.

— Любезные мои сограждане, — идолоподобный скидывает капюшон, пучит глаза и возносит руки к небу, но голос и манера резко контрастируют с обстановкой своей утонченностью, — сей злокозненный конструкт проник коварно в наш чертог с дурными намерениями.

— Откуда ты знаешь? — его речь сбивает вопрос из толпы.

Я шарю глазами и утыкаюсь в ту самую девочку из дома с Дарвином. Она здесь единственный ребёнок.

— Так гласит завет Сансары, — отвечает мужчина тем самым тоном, которым учитель растолковывает очевидное.

— Дерьмо собачье! — девочка сплёвывает под ноги и разворачивается.

Мужчина в робе манерно прикрывает рот руками, будто услышал скабрёзность.

Прихожане повторяют его жест и куртуазно охают.

Я согласен с девчонкой. Происходящее дурно пахнет.

— Мы чтим учение и пророка его! Кто мудр и праведен — да будет человеком. Иные же, нечестивые и невежественные, да будут повержены избранными детьми Сансары. Докажи нам свою природу. Молви слово.

Я не молвлю. Я лемур, дубина! Речевой аппарат не предусмотрен. Но я верещу и бьюсь в своей клетке.

— Отбор свершён! Да будет исключён сей суррогат из цикла!

Психопаты долбаные! Вы для этого истребили Б12? Ради веры?

В животе жжёт. Я полон омерзения и ярости.

За спиной сектанта взвивается дым, тянет гарью. Доносится надрывный вопль: «Пожар!»

Толпа рассыпается, как вспугнутые чайки.

Моя клетка рывком летит в алтарь и разламывается. Чьи-то руки подхватывают меня и закидывают на плечо.

Когда прихожу в себя, понимаю, что девчонка уносит меня с площади и проскальзывает в закоулок. Она бежит задворками, неловко прижимает меня, балансирует с грузом. Движется не к воротам, а чуть правее.

Пробегаем знакомый палисадник. Малая останавливается у забора, заросшего кустами шиповника. Раздвигает колючие ветки, открывая лаз, размером с кроличью нору. Выталкивает меня и ловко, как змея протискивается сама так быстро, что я не успеваю оторваться.

Мы бежим прочь от деревни, в полной темноте. И тут я вспоминаю, зачем пришёл. Нужно отвести девчонку к двери.

Я резко торможу и ору вызывающе громко, как положено приматам. Убеждаюсь, что привлёк внимание, трогаюсь с места и меняю направление.

Девчонка бежит следом. Мы огибаем поселение и движемся на север.

Совсем близко доносится полувой, полулай, похожий на предзнаменование мучительной смерти. Поселенцы выпустили псов. На ходу генерирую команду и вместе с ключом авторизации отправляю на внутренней чистоте. Собаки не реагируют и продолжают погоню. В голове проскакивает безумная мысль, что они из мяса и не могут принять сигнал. Люди вывели настоящих собак? Нет, это не возможно. На Земле не осталось биологической жизни.

Нас нагоняют. Я едва уворачиваюсь от зубов, клацающих над хребтиной. Ну уж нет! Не опять.

Вспоминаю волчьи ямы. Корректирую курс и правлю прямо в ловушку.

У самого края отскакиваю влево и слышу хруст настила, глухие удары и булькающий визг.

Следом удивлённое: «Ой!»

Я забыл про девчонку.

Оборачиваюсь и вижу, как она цепляется за край ямы, но не находит опоры и соскальзывает вниз.

Девочка зовёт на помощь. Но перед моими глазами растерзанные трупы собратьев и костровище на площади.

«Ненависть есть месть труса за то, что его напугали».

И я не останавливаюсь.

Глава 7

Бегу долго. Погони неслышно. Но страх и злость гонят дальше. Откуда эти чувства? Я в смятении.

Девчонка спасла меня. Но она всё ещё одна из них. Из тех, кто готов убивать и сжигать то, что чуждо.

Люди уничтожили моё племя.

Ведь так?

Ключ к разгадке на дне ямы. Зовёт не помощь.

Она ранена? Я преодолел несколько километров, но будто всё ещё слышу жалобные крики.

«Встреча со своим тёмным началом — это и есть встреча со своей совестью».

Я останавливаюсь и смотрю на звёзды. Они больше не смеются. Их взгляды холодны и брезгливы.

Я скребу лапами землю. Чёрт!

Возвращаюсь к яме. Людей не видно. Псов тоже. На дне единственный тепловой след — ярко-красный. И несколько остывающих силуэтов. Свешиваю морду вниз, девчонка слышит осыпающуюся под лапами землю и поднимает голову. Её лицо мокрое, но это не кровь.

Негромко пищу, привлекаю внимание, даю понять, что она не одна.

Ловушка глубокая, девчонка сильно тяжелее моего веса. Осматриваюсь. Пара деревьев, куст лещины и нетронутые ямы. Стягиваю с одной маскировочную сетку, из лещины сплетаю обвязку и закрепляю в основании клёна. Сеть скидываю вниз и снова пищу.

Из ямы доносится возня, пыхтение и всхлипы. Возможно, девочка ранена и не сможет выбраться сама.

Но вскоре над землёй показывается макушка, руки, а за ними и всё остальное.

Девчонка по-собачьи отползает от края и трясётся. Затем падает и перекатывается на спину. Она измазана в грязи. Волосы слиплись. Но вроде цела. Я опускаюсь рядом, и мы лежим долго голова к голове. Время растягивается и густеет.

— Кто мудр и праведен... — голос девчонки вырывает из дремы. Она поворачивается набок и с опорой на руку садится. Я поднимаюсь следом. Смотрю ей в глаза. Как объяснить, что мне нужно?

Но девчонка, будто знает. Она по-детски склоняет голову к плечу и прищуривается. Я повторяю этот жест.

— Какой забавный глазастик. Твоё время пришло?

Ответ ей не нужен. Но я жалею, что не могу говорить.

Столько вопросов. Девочка, словно понимает и треплет меня за ухом:

— Ничего. Всё нормально. Все через это проходят. Пойдём. Куда ты хотел меня отвести?

Глава 8

Мы у подножья башни климатического узла. Девчонка ловко карабкается по обрушенным ступеням вслед за мной. Кладёт руку на панель, и дверь открывается.

У меня перехватывает дыхание. Раздумываю, прежде чем войти, но всё же пересекаю порог.

На полу толстый слой пыли и бетонной крошки. Ступаю мягко, оставляя за собой глубокие следы. Девочка держится поодаль, точно даёт мне время осмотреться. Мы здесь явно первые посетители.

В круглом холле — стрела лифта, которую опоясывает винтовая лестница, и диспетчерская, похожая на прямоугольный аквариум. Сквозь стекло я вижу человека в кресле за пультом. В горле першит. Кричу и скребусь в прозрачную стену. Человек в униформе не оборачивается, даже не шевелится. Девочка открывает дверь. Мы входим одновременно. Я запрыгиваю на пульт и хватаюсь за рукав. Ткань оседает, и тело рассыпается. Я вопросительно смотрю на девчонку, она пожимает плечами:

- Наверное, он здесь с самого начала. Или с конца. Как ни назови.

Она подходит к пульту и быстро стучит по клавишам.

Монохромный экран загорается тускло, как античное зеркало из отшлифованной меди:

«Автоматизированная система — «Земля-9».

Добро пожаловать!

Перехожу на ручное управление.

Выберите проект».

Я подключаюсь через порт, пробегаю список и выбираю строку «Заслон».

«Климат.

Защита.

Наблюдение.

Разработано и обслуживается АО «Заслон».

Проваливаюсь в раздел Наблюдение. Всё тот же отчёт по Б12 - действующих модулей — 1:

«Статус сектора — обновление.

Модулей утилизировано - 1290.

Сектор передан под управление проекта «Сансара».

Возвращаюсь в меню.

«Проект «Сансара»

Разработано и обслуживается Дарвин инк».

Нахожу свой сектор.

«Статус — естественный отбор.

Вероятность реинкарнации - 88%.

Номер цикла — 1008».

Смотрю в экран пусто и глупо. К этому я шёл? На спину ложится ладонь, оборачиваюсь и вздрагиваю. Глаза девочки изменились, обрели такую серьёзность, под которой ощущаешь себя младенцем, будто она, а не я прожила два века:

— Никто не виноват, таково колесо. Пойдём. Здесь наверняка тоже есть капсулы.

Спускаемся на лифте к подземному уровню. Нас встречает дверь со схематичным изображением бородатого старика, вписанного в мандалу. Девочка прикладывает ладонь к панели, ничего не происходит, и она пропускает меня вперёд:

— Это твоя очередь.

Подключаюсь, тело цепенеет, и я проваливаюсь внутрь собственного сознания. Жизнь проносится каскадом разноцветных слайдов. Так быстро, что накатывает тошнота. Каждый байт данных, каждый выбор. Я не знаю, сколько времени проходит, но, в конце концов, соединение разрывается, и дверь отъезжает в сторону.

В тесном помещении ряд округлых вертикальных капсул. Одна из них раскрывается передо мной.

Оглядываюсь, девочка ободряюще кивает, и я захожу внутрь.

В капсуле единственная кнопка с надписью «Апгрейд».

«Трусы умирают много раз перед смертью, храбрые умирают только однажды».

Я нажимаю кнопку, что-то утробно гудит, пол вибрирует и капсулу заполняет облако морфомеров.

Когда прихожу в себя, утыкаюсь в девчонку. Наши глаза теперь на одном уровне. И тогда я всё понимаю.