На холмах, где водятся демоны

— Клянусь господом, единым и нераздельным и четырьмя пророками, да приветствует он их — до чего же обидно будет помереть здесь. В таком месте.

И впрямь, перед глазами у наблюдателей была ёлка, а за нею, проглядывающее сквозь чёрную паутину ветвей — голое белое поле и два округлых, безлесных холма, по какой-то странной игре природы или людей разделённых посередине крутой и чёрной промоиной. Сверху — сизое небо, укрытое облаками как крышкой. В разрыве оранжево-багряным черепом вставала луна. Скрипел снег, в воздухе плыли сырость и дух — другой, странный, цветочный дух, посторонний среди зимнего леса.

Первый из наблюдателей вздохнул, помотал головой в тяжёлой бараньей шапке и озвучил вертящееся на языке определение:

— В жопе.

Другой по-волчьи оскалился, хмыкнул, смахнув сосульку с рыжих усов. Хотел пошутить, да не рискнул — уж больно холодная, недобрая плыла вокруг тишина. По-над холмами мелькнули на мгновение огоньки. Взошла косматая, оскаленная, как череп, луна. Третий голос долетел, разбил тишину — по-девичьи грудной, тонкий и недовольный:

— Судя по карте — это не жопа, а поместье Ас-Холл.

— Ну, кому асс, кому холл... всё едино. Все едино, кому-то придётся здесь помереть, — добавил первый из разведчиков снова — не как догадку или утверждение, а как четкий, богом свыше установленный факт.

Зелёные и белые флаги мира упали, над белым дворцом в Кременьгарде поднялись алые, цвета крови и истины знамёна священной войны. Вольные города юга поднимали свои знамёна — чёрные, с божьим именем и двумя мечами, выгнутыми остриями на запад, знаками правосудия, мести и сердечного устремления. Призывающие и герольды вопили, и крики их плыли над Кременьгардским дворцом, над угловатыми часовыми башнями и шпилями городов юга, над резными теремами помещичьих имений, над луковицами колоколен деревенских церквей. Женский плач заплескался в деревнях по-над реками, на вековых дубах поднялся заполошный птичий грай и сердитый крик чёрных котов — волшебных зверей, заклятых чарами древней царицы. За криком пошли полки и обозы: нескончаемые, они тянулись, скрипя полозьями, за ними шла пехота в лохматых шапках и полушубках и конница на низких степных конях. Они шли полями и через города, шли, сворачивая заборы, загораживая улицы и разбивая в кашу тяжелый предвесенний снег. Шли с песней. Молодухи махали платками из резных окон и плакали на перекрёстках, целуя уходящих к югу бородачей. Старые бабки, закутанные платками на один узел, выходили провожать колонны, по обычаю поднимали руки ладонями вверх. Резные двери в храмах распахнуты настежь, жёлтые огоньки свечек и охрипший, басовый перелив по-над крышами — уставшие дьяконы с сорванными напрочь голосами возглашали: «Супротив бесопоклонников и еретиков божьему воинству одоление». В сером небе, над ажурными решетками грозовых башен сверкали молнии; раздуваясь баллонами, взлетали в ночь пузатые воздушные корабли. Седоусые полковники, стрелецкие и казачьи головы и высокошапочные, многобунчужные аги легкоконных орт читали приказы уставшими, напрочь сорванными голосами, и ряды полков раз за разом отзывались им грозным, раскатистым криком:

— Хай Ираме Ай-Кайзерин!

— Ине джихад!

Воля Ай-Кайзерин. И сердечное устремление.

В приказах тех — сразу над царским вензелем — было написано краткое:

«Не должно демонам ходить по земле».

Где-то далеко, в столичных резных теремах, слыша это, украдкой плакали, или — при слове «демоны» — крутили пальцами у висков. Шептали таинственно:

— Царица сошла с ума.

— Сюда бы этих всех шептунов, — шипел пластун-разведчик, глядя, как мерцают огни вдалеке, как мягко, не приминая снег под собой, ходят вокруг холмов серебряные хищные тени. Дурацкие холмы с неприличным названием, снег, дорога и ночь. Луна, полная, оскаленная, словно череп.

Протяжный крик часовых.

Рыжий огонь — пятнами на обеих вершинах.

А внизу — тихо, не приминая снег, прозрачные и мерцающие радугой в свете луны — вокруг холмов скользили неверные, хищные призраки. Один застыл вдруг на миг, повернув голову. Словно принюхался — искры задрожали и закрутились позёмкой вокруг его головы. «Интересно, там лицо или морда?» — подумал разведчик, пряча голову под кушак, всем телом вжимаясь глубже в серый, подтаявший снег. Из-за спины — тихий звук, мелодичный, бессмысленный, словно мурчание кошки, мышиный писк на снегу, потом сорвались с веток, оглушительно захлопали крыльями большие черные вороны. Закружились, прошли низко над полем, каркая — и тень закружилась, пытаясь поймать их след. Нырнула в снежный провал и исчезла, подёрнувшись радугой.

— Уходим. Я закончила здесь, — вновь голос из-за спины. Тихий, отрывистый, похожий на фырк голодной кошки.

Старший беззвучно отполз назад, оглянулся, пересчитывая глазами свой маленький отряд. Два пластуна из сотни, на вид таких же, как и старшой — оба невысокие, заросшие до глаз длинными разлохмаченными бородами. Лохматые папахи и полушубки делали их похожими на больших сердитых медведей. Третий — рыжий Магни в заснеженной серой дохе, панцирный наёмник из северных «волчьих» земель — тот, что недавно шутил и ругался на еретиков, перепутавших буквы его алфавита. Смотреть холодно, до того у северянина заиндевела сталь панциря на широкой груди. Но упрямый, зубы сверкают, щерятся по волчьи, в усмешке. Этому все нипочём.

И пятый — новенький, приехал в сотню всего неделю назад. Старший облегчённо выдохнул, увидев на дальнем краю, под деревом его фигуру. Высокая баранья папаха, тяжёлая, почти негнущаяся горная бурка с высокими, по орлиному загибающимися кверху плечами делали его похожим на статую. Под папахой — горбоносое, острое и совсем молодое лицо. Только бороды пока нет, и глаза... Большие, чёрные, яркие — даже сейчас, ночью. Большие.

— Эй, Юлька. Поясни молодому за хвост, — брякнул, усмехнувшись, старый пластун, увидев, что глаза молодого Мусы удивлённо смотрят куда не надо.

— Потом... — сердито фыркнула оная Юлька.

Юлия Латышева, полковая Хозяйка зверей. Звук вышел резкий, внезапный, нечеловеческий, будто кошачий рассерженный фырк. Эхом заорала с дерева одинокая птица, невидимая в еловых ветвях, ухнула сердито сова. Запищали и закрутились полевые мыши, серые на сером снегу. Развернулись вокруг Юлькиных ног в полукруг, разом кивнули, встав на задние лапы — по-человечески, отчётливо, жестом, похожим на военный салют. Потом струйками, россыпью ушли под деревья, через поле к холмам. Юлька мурлыкнула совсем по-кошачьи, замахала рукой им вслед. Вскочила на ноги — легко, опять по-кошачьи мягко. У нее были острые уши, упорно вылезающие из-под любой шапки, а полы полушубка раздвигал хвост — лохматый и рыжий кошачий хвост. Отчетливо видный — Муса сморгнул раз и другой, пытаясь понять, как он смог принять его сперва за деталь одежды. Рыжий хвост закрутился, хлестнул на миг по земле. Потом взлетел, подкинув Мусе в глаза поток невесомой, сверкающей снежной пыли. Под рыжей глухой накидкой сверкнули, отразив лунный свет, глаза. Муса не заметил, вертикальный там зрачок или нет. Захрапели, зафыркали отрядные лошади, старшой толкнул его в плечо — мол, не зевай.

Разведка ушла. Медленно, шагом — невысокие кони шли вереницей, пробивая грудью дорогу в глубоком снегу. Неверные тени скользили над головами у них. Когда снижались — невидимые Мусе птицы поднимали отчаянный грай, Юлия фыркала по-кошачьи, и кони без команды сворачивали глубже, в темноту, прячась под еловые ветви.

На востоке сверкнула зарница и тени отстали от них. Вспыхнули всеми цветами радуги напоследок, улетели как-то сразу и вдруг — быстро, и как показалось Мусе, со страхом. Лес поредел, кони выбрались на утоптанное, пошли веселей, рысью. Трижды ухнули под деревьями совы, и сокол переливчато закричал с поднебесья в ответ. Заснеженные ветки, меж них, суровой, будто каменной глыбой — большелобый черный силуэт. Ветки расступались, с глухим треском ломаясь о его грудь. Окрик, на вершине — ждуще сверкнул огонек. Муса схватился за шашку, старшой махнул руками, кликнул глухо: «Свои».

Юлия приподнялась в стременах, приветливо взмахнула рукой.

Муса сморгнул ещё раз, отвернулся, порываясь закрыть лицо рукавам. Стыд и позор — во-первых, и впрямь свои, и во-вторых — как можно принять за гору их же собственного, полкового дозорного мамонта? Вон же отчётливо видно, несмотря на предрассветный туман, и белые бивни аркой над головою, и куполом — широкий, упрямый лоб, заросший космами лохматой и тёплой шерсти. Чёрные большие глаза смотрят по сторонам. Глубоко, внимательно и, как показалось Мусе, любопытно. Платформа на загривке, россыпь ярких боевых амулетов на бивнях и лентах упряжных ремней.

Рыжий Магни, улыбнувшись, привстал в стременах, показалось, что с боевой платформы помахали платком в ответ. Грозный зверь задрал хобот, фыркнул, как улыбнулся. Отчётливо повеяло сухим и добрым теплом. Свой же, знакомый, в теории, зверь. Ракшас, ударный боевой мамонт. И ведь маленький — в холке три сажени всего. Косых, конечно, но принять такого за гору — для горца и воина сердечного устремления дважды позор. И пусть Муса в полку числился всего третий день, а на «сердечном устремлении» — пятый, пусть вокруг темень и первый рассветный час, пусть серое зимнее солнце встает на востоке меж густых черных веток. Пусть свет плывет, скрадывая и делая сказочными все тени и силуэты. Пусть.

Новый окрик прервал его:

— К полковнику, быстро.

Муса чуть не опозорился дважды, едва не спросив: куда? Вовремя опомнился, огляделся и в теснине за ёлками углядел белый, лохматый холм. Со сверкающим амулетом на бивне и алым флагом на войлочном заспинном ремне. Госпожу полковника, индрик-датка Мамаджан, ещё можно было не найти или спутать с кем-то, особенно в тёмном ночном лесу. Зато её снежно-белого, лохматого Бельчонка с его пятью косыми саженями мягкой шерсти, тяжелых бивней, хобота и лукавого добродушия от холки и до земли — перепутать или не опознать было сложно.