На краю ямы...

Мы, воин благородный,
Здесь справиться не можем с низкой чернью:
Она царем провозгласить готова
Бродягу, нищего из Назарета;
А мы — мы чтим единого царя!..

<…>

И вашего, и нашего владыку…

<…>

Да здравствует Тиверий!

«Царь Иудейский» К.Р.

***

Июль 1918 года, где-то под Алапаевском…

На почтовой станции царили разруха и покой.

Из бывших служащих оставался только один старый дед, теперь безропотно кипятящий самовар для красноармейцев, вставших на этом перекрёстке заставой.

Станция была глухая, так что такой суеты как при явившихся красноармейцев, дед не знал уже много лет.

Однажды душной июльской ночью, правда, почти всех куда-то сдёрнули, оставив троих для пригляда.

Прямо деду никто ничего не рассказывал, но по разговорам он понял, что в городке тревога – вроде как Николашины то ли дядья, то ли братья собрались нынче бежать.

"Только б не через нашу заставу", – думал дед.

Воины, правда, держали ухо востро, почти не пили, и деду было тревожно.

За полночь с дороги раздался конский топ.

Оставшийся за старшего воин вышел с винтовкой на двор, остальные двое своё оружие взяли, но встали у окон по сторонам от двери. Хотя видно из окон было ни шиша.

Солдаты быстро успокоились, скоро главный вернулся и сказал:

– Все хорошо. Свои.

Будто бы хотел добавить ещё что-то, но не стал, прошёл в избу.

Следом вошли двое.

Первым – командир.

Дед сразу так и понял, что это командир. Не только по блестящей кожанке, высоким сапогам, галифе, фуражке... Видали таких в последнее время. Вот раньше на станции тоже сразу было видно, когда такой себе барин входит, а когда – Хозяин.

Так и сейчас.

Голос оказался тоже хозяйский, звучный:

– Доброй ночи, товарищи. Мы ненадолго, только коням роздых дать.

Мы... Вслед за командиром вошёл паренёк, тоже в кожанке, но в старой и попроще. Вроде адьютантика, с золотым чубчиком, обвивающим треснутый козырёк. С цветком мака за ухом и колоском пшеницы в зубах.

На ремешке через плечо у него висел обтянутый кожей цилиндрический короб на ремешке.

Один из солдатиков по кивку старшего кинулся на двор – позаботиться о лошадях.

Паренёк присел на лавку у стены, командир стал не спеша прохаживаться, посматривая то на стены, увешанные лубком, то на тёмные окна. Проходя мимо мутного зеркальца на дверном косяке, он задержался, присматриваясь к себе. Снял фуражку, пригладил волосы, словно рано поседевшие до лунного серебра, поводил костяшками пальцев по гладко выскобленному подбородку.

– Тебе без бороды и правда лучше, – негромко отметил паренёк и командир усмехнулся ему через зеркало.

Чарочки водки оба приняли от деда благосклонно и довольно.

Солдатики со своим старшим посмотрели косо – бутылка водки была из заначки, а их дед поил самогоном.

Солдатики поглядывали и на старшего, тот только зыркал в ответ – мол, тихо, всё потом.

И было тихо, беседа не шла и даже не зачиналась.

Один солдатик закурил, предложил товарищу и старшему, потом – робко – командиру, но тот отказался. А вот парень-адъютантик взял папироску, переложив колосок к маку, за ремешок фуражки.

Подавая её, а затем поднося спичку, солдат покосился на короб на ремешке – долго так посмотрел. И – что странно – парень улыбнулся, по-кошачьи прищурился и потянулся к пряжке на коробе.

Все навострились, затаив дыхание. Даже командир искоса глядел на происходящее.

Под умелыми уверенными пальцами пряжка раскрылась и из-под откинутой крышки выглянул наружу гладкий желтоватый череп с дырой от пули во лбу.

Все оцепенели. Дед, стоящий дальше всех, осмелев, даже подошёл, вытянув шею...

Парень с наслаждением затянулся папироской и пояснил:

– Память. О прошлой жизни.

Солдатик аж присвистнул и поглядел на паренька почти с восхищением.

И словно в ответ донесся свист с улицы. Нечеловечий – это выл в поле и по дорогам ночной ветер.

– Всё, пора. Хватит заигрывать, – бросил командир пареньку. Затем обратился ко всем: – Всего доброго, товарищи.

Скрылись они так стремительно, что никто не успел ничего сообразить, понять. Даже солдатик с папироской так и стоял у лавки, чуть склонившись, будто все ещё смотрел в глазницы старого черепа.

***

Ветер выл всё ближе и ближе, по кромке горизонта текла чёрная тень.

– Стрый поспешает... – отметил командир, сжимая поводья норовистого, пляшущего под ним коня.

– Обгоним, тять? – попросил паренёк.

Командир усмехнулся и, стянув перчатку, воздел к небу правую руку.

И молния упала. Прямо из ладони – ввысь.

В ответ лютому ветру прогрохотал раскат грома.

Стремительно сгустилась, словно краска в воде, угольная туча, язык её потянулся вниз и мигом слизнул и командира, и паренька...