На Купалу

На Купалу

Сказка охотника Шургинова

В наших краях леса такие широкие, что только солнце и ясный месяц могут их обозреть с высоты. Есть места глухие, куда солнце не проникнет своими руками-лучами, там даже буйный ветер стихает, как пес, подползающий на брюхе к хозяину. Это царство лесных духов, болотной нечисти, русалок, кикимор, о которых я в детстве слышал от моей бабушки, хранительницы народных преданий.

Говорила она, что лунный свет рождает волшебство, падая на землю кусками, разрезанным ветвями деревьев, а плакун-трава, прорастая сквозь него в ночь полной луны, становится серебряной, источает слезы, и тогда слышатся у воды голоса берегинь, заплетающих друг дружке зеленые косы, и их смех, сводящий с ума заблудившегося охотника или рыбака. Много историй хранят помнят и передают наши старожилы. Вот одна из них.

На Иванов день, ближе к вечеру, солнце зависло над рекой, смотря, как пускали девушки венки по воде, женихов загадывая. А ниже по течению парни венки вылавливали, и говор девичий мешался с голосами парней, и переплетались их голоса, как цветы в венках, и взлетали к небу, как птицы.

Несколько венков до юношей не доплыли, утонули, а один, самый красивый, Настенькой-сиротой сплетенный, вынесла своевольная вода дальше, на быстрину, и в заводь загнала, где лес заливался рекой и становился гиблым местом, где жила бабка Калиниха. Была она знахаркой и обращались к ней в самых безнадежных случаях, когда речь шла о жизни, потому как боялись ее пуще огня. Да и тогда не сами шли, а просили старосту Ермолая пособить, что жил на краю деревни, у реки. Тот никому не отказывал в помощи, о чем бы ни шла речь. Потому и был Ермолайстаростой, хотя слухи и о нем ходили самые разные.

С тревожно бьющимся сердцем смотрела Настенька, как уплывает ее венок в заводь, а подружки смеялись над ней, говоря, что не иначе как лешему Настя достанется.

Звонкими голосами перекликались в лесу птицы, полуденным жаром истомило поляны с цветущими травами, по которым заскользил легкий ветерок, набиравший силу грозную, грозовую, стянувший тучи на небе, и вот уже капли закапали, и ливень хлынул, короткий, но обильный, как вдовьи слезы.

В золотой воде утонуло красно солнышко, пали сумерки на землю, как теплое одеяло. В небе только плыли золотистые тучки, и чудилось Насте: зовет ее голос из леса, куда венок уплыл. Ушли подружки в поле костер купальский зажигать, а Настя отправилась к старосте Ермолаю. Следил за ней месяц, наклонясь к земле, истошно брехали собаки, и из леса потянуло сыростью и прохладой, и месяц, как испуганный котенок под крыльцо, спрятался в облако. – Ах, зачем я вплела купальницу в венок! –корила себя девушка, – зачем ромашку вплела, загадав на суженого! Куда унесло мой венок, только староста знает, и он поможет мне его у Калинихи забрать. А не заберу, так сгину в болоте, или женой лешака стану.

Подойдя к двору старосты, оробела Анастасия, а когда над ее головой пролетела, каркая, ворона, совсем собралась отступить от задуманного, но, вспомнив насмешки подружек, решительно шагнула во двор, заросший бурьяном и лебедой. Под ноги ей бросилась черная свинья, в нос ударил запах навоза и гнили. Обходя лужи и кучи мусора, девушка подошла к избе, крепкой, будто на века сложенной, с подклетью и хлевом. Она вошла в сени; что-то шарахнулось в темноте, будто птица забилась в потемках, потом большая кошка прошмыгнула мимо нее, не дав себя разглядеть. – Не отпугнуть им меня, –сказала себе Настя, и, решительно постучав, вошла в горницу. Ермолай сидел за столом перед пузатым самоваром и дул на блюдечко с горячим чаем.

– Проходи, Анастасия, – пригласил хозяин, ничуть не удивленный приходом гостьи. Настя села и огляделась. Было чисто прибрано, светло и уютно, как от заботливой женской руки. На самоваре висели баранки, на столе, испуская аромат вишни, стояла открытая банка с вареньем, и горкой лежал наколотый от сахарной головы белый как снег сахар. Перед Настей стояла налитая до краев чашка, и она, стараясь скрыть свою робость, отхлебнула дымящийся чай. Снаружи раздалось визгливое хрюканье, и Ермолай нахмурился. Протянув руку к баранкам, он задел чашку, она перевернулась и на ноги Насте пролился горячий напиток.

– Вот незадача какая! – посетовал хозяин, похлопав девушку по плечу. – Поди, обожглась?

Он тронул ее ногу сквозь сарафан, почувствовал упругость девичьего тела, не упустил смущения взора и стыдливо загоревшихся щек гостьи, которой показалось, что пальцы старика слишком цепкие для его лет, что они оставят на нежном бедре синяки, которые мачеха заметит.

Богат старик, дом полная чаша, – думает Настя, – а помрет, кому все достанется, как не жене его? Только нет у него жены, а про Калиниху врут. Может, этот старик ее, Настин, случай? Вон как умилительно поглядывает, хлопочет, новую чашку чаю ставит пред ней.

Про старосту говаривали, что знается он с Калинихой, что она была его женой, но ушла жить в лес. А про самого старосту дурные пересуды нет-нет да и прокатятся по округе: что знается с нечистой силой, все дорожки потайные в лесах им утоптаны, да никто их без его ведома не найдет, что сам он ведьмак поганый. Да только налетят слухи и развеются как туман, и по-прежнему никому дела нет, чем староста занимается.

– Так зачем пришла, красавица?

– Помоги, дедушка. Мне надо к Калинихе по своим девичьим делам попасть. Венок мой к болоту уплыл, не заберу – пропаду!

– К ведьме? –удивился Ермолай. – А не боишься? Она за услугу дорого возьмет.

– У нас двор не бедный, заплачу. Отец мой мне не откажет в память матушки моей, которую он очень любил.

– Да Калиниха может то запросить, чего жалко станет. Волосы твои или молодость спросит. А как ты думала? Ладно, ей можешь не платить, а мне за то, что твой венок верну, с тебя платок твой лазоревый. У меня он.

Говоря это, старый колдун за кончик медленно тянет платок с Настенькиных плеч, и обнажается красота девичья, плечики белые да шейка лебединая. Падает платок на пол, медленно упадает с шорохом, с каким змея по сухим листьям может проползти, касаясь спины девушки, плеч ее и рук, ниже ползет, щекоча грудь, опоясав талию, лаская бедра, как жадные мужские руки. Настенька сидит ни жива ни мертва, а Ермолай Парамонович коснулся ее одним заскорузлым пальцем, засмеялся, и тогда по телу Настеньки огненная искра прошла, выжгла остатки девичьей разумности. Глянула она в окно: небо опять красным закатом пылает, солнце падает за край леса, где сумрачная, сидит неведомая бабка Калиниха, насупив мохнатые брови, окруженная помощниками: черным котом, совой, змеей, а у печки стоит длинная метла, да по углам избы паутиной завешено с пауками, и глаза и у них красным отсвечивают, крови Настенькиной эти пауки хотят.

– Зачем тебе Калиниха? Я сам тебе помогу, – шепчет старик.

– Я хочу жениха ладного, не нашего, а пришлого, мне наших не надо.

– Совсем никого? А, может, веночек твой не зря к лодке моей прибило?

– Если ты, Ермолай Парамонович, о себе, так и тебя не надо, старый ты слишком, и страшный, как леший - болотник. А помочь можешь, так помоги, не хвастай зазря.

Наклонилась и платок свой подняла да на колдуна строго посмотрела, а тот усмехнулся: девка ладная, умом не блещет, но других не хуже. Терпенья только в ней нет да гордости много.

– Помогу, – говорит, – коли просишь. Возьми одежду у парня какого, пойди в лес. Наряди пенек – будет тебе паренек. – Значит, говорить нам с тобой не о чем!

Щелкнул Ермолай пальцами и пошептал что-то, отвернувшись. Настю как вымело из избы Ермолаевой, вынесло, подхватило, повело, понесло веселье и решимость отчаянная. На минуту она остановилась, пытаясь вспомнить что-то, но только давний случай пришел на память: красивый всадник на вороном скакуне, что встретился им с матерью, когда Настя совсем маленькой была, и как он матери, засмеявшись, пообещал вернуться за ее дочкой, когда красавица подрастет, а потом пришпорил скакуна и скрылся в лесу, а за ним поскакали его спутники, и мать сказала: ой, не добро! за лисой погнались! заведет она их в болото! Лицо того наездника навсегда запомнила Настя, и теперь оно всплыло перед ее мысленным взором, но его заслонило лицо старосты, и странная мысль смутила девушку: тоже неплох Ермолай Парамонович, кабы помоложе был и бороду сбрил. И двор его теперь казался чистым: исчез навоз, пропал бурьян, и во всем чувствовалась хозяйская рука. У калитки девушка остановилась. Она не признавалась себе в том, что уходить не хочет, будто увидела какой-то знак судьбы, и твердила: он колдун, жил с колдуньей, про его власть над людьми все знают. Но она хорошо его отбрила! Знать будет ведьмак, как трогать девушек, не для него предназначенных! Неповадно ему впредь будет морок напускать, от которого она готова была с себя сбросить последнее белье! От этих мыслей снова закружилась голова у Насти, побежал по телу сладкий огонь, задрожали ноги, и платок лазоревый обвил плечи теплом и лаской, задышал змеем-искусителем, и, сама не своя, вернулась Настя к избе старосты. Перед ней растворилась дверь, она шагнула в темное чрево Ермолаева жилища в избу и пала перед ведьмаком, как падает с дерева на землю увядший лист, лишенный жизненных сил.

А тот подхватил ее и отнес на кровать, бросил на ложе порока и медленно раздевал, гладил кожу шелковую, заскорузлыми пальцами корябая, расплетал косу девичью, в губы, ранее никем не целованные, впивался ртом с гнилыми зубами, а Насте казалось: видит она жениха красивого, кудри его смоляные вкруг лица вьются, брови соболиные ровно дуги над синими озерными глазами, и мольба в этих глазах: не откажи, невеста моя. И силу мужскую чувствовала Настенька, силу, перед которой трудно устоять, и потому над обезволенным ее телом насильничал колдун долго и с упоением, не слыша визга ревнивой свиньи на дворе и меканья овцы в хлеву.

Месяц глядел в окно, когда откинулся от несчастной Ермолай похотливый, отвалился напившимся крови клопом, нетопырем лесным, пиявкой речной, и тогда заухал в лесу филин, и сыростью болотной пахнуло от растворенного окошка, откуда потянулся туман, охладивший распаренный лоб старого колдуна. Он поднялся, не глядя на обесчещенную девушку, попил воды из кадки в сенях, и вышел во двор. Свивались нитки в избе, ткался погребальный саван для Настеньки, и лопата сама рыла в дальнем углу двора могилку, куда должен был опустить Ермолай тело девушки, думая, что он успел ее замучить. Но ошибся колдун. Едва вошел он в горницу, как Настенька бросилась ему в ноги, умоляя не прогонять ее. Она говорила:

– Ты мой суженый, я знаю, я видела тебя во сне, и хочу принадлежать тебе отныне и навеки.

Изумленный, дивился Ермолай, и смутные воспоминания начали оживать в его голове – о том, кем он был когда-то. Он помог ей одеться и хотел отвести домой. Но тут раздался истошный визг, и вбежала черная свинья. Настя вспрыгнула на кровать; свинья за ней.

– Помоги мне, суженый!

Схватил Ермолай нож и вонзил его в спину свинье. Та завертелась, потом повалилась на пол, а через минуту глазам Ермолая и Насти предстала в образе Калинихи – страшной бабы, на груди которой сидел черный кот с красными глазами, тут же испарившийся в воздухе. Изо рта ведьмы потекла струйка крови, но она еще дышала.

– А я ведь знала, что погибну из-за тебя, Ермолай Парамонович, –прохрипела она.

– Что ты со мной сделала, проклятая колдунья? За что превратила меня в исчадие болота? Зачем заставила погубить эту девушку? Кто я, наконец?

– Ты сын знатных родителей, однажды ты поехал на охоту и заблудился в лесу, и тогда я спасла тебя. Я была красива, но ты всегда думал, что свою любовь встретишь на балу в столице, и на меня даже не смотрел. Тогда я превратила тебя в мужика, заставила забыть свою жизнь, все, что ты знал и умел, и научила колдовству и черной магии. Зарок на тебя мною был положен: полюбишь ту, которая тебя полюбит, невзирая на страшный твой облик, и слова любви произнесет. Потом ты мне надоел, и я ушла в лес, к своему настоящему мужу. Теперь я умираю, но и ты умрешь, если не очистишься.

Раздалось хлопанье крыльев, и черная тень промелькнула за окном.

– Вот и помощь пришла. Сейчас я превращу тебя в жабу и скормлю ворону.

– Бежим! – крикнула Настя, схватив Ермолая за руку. Но он на ее глазах превращался в жабу: и ворон уже влетел в окно и от крыльев его стало в горнице темно, как ночью в лесу. Настенька схватила самовар и бросила его на ведьму; та занялась огнем и взвыла нечеловеческим голосом. Изба занялась как сухая солома, и поглотила и ворона, и Калиниху, а затем огонь перекинулся на хлев и сарай. Настя успела выбежать, схватив жабу, но едва она отбежала от подворья Ермолая, как жаба выпрыгнула из ее рук в придорожную колею с водой. Только отсвет огня от пылавшей избы отражался в двух глазах, глядевших на девушку из грязи.

– Бросить меня хочешь, Ермолай? После того, что сделал со мной? Смогу ли я вернуться в дом, где меня опозорят? Смогу ли снова косу девичью заплести, невинность показывая? Посмотри в глаза, которые ты видел, пока любил меня, вспомни тело мое, тобой познанное, и слова, которые ты мне шептал, когда мы стали мужем и женой. Сможешь ли забыть, отказаться от меня?

И услышала девушка слова: иди в лес, найди избу Калинихи, принеси отвар хмельной, отвар травный и рубаху мою, тогда вернешь мне мой облик.

Светила луна, пробиваясь сквозь туман, а на лугу уже купальский костер горел, и пары через него прыгали, за руки держась: кто руки разнимал, тому, по нашим поверьям, не судьба была вместе жить. Настя обошла костровую поляну стороной и вступила в лес темный, дремучий, где только слабый огонек избушки ведьминой указывал направление. Она слышала голоса зовущие, но не откликалась, она чувствовала взгляды лесных духов, но шла, не останавливаясь, пока не подошла к домику Калинихи. Не успела она открыть дверь, как услышала голос:

– Погоди, Анастасия. Если ты пойдешь сейчас в лес, то обещаю тебе цветок папоротника, который откроет все клады в окрестности, и ты станешь богатой.

– Мне нужно только одно: верни красоту и молодость моему суженому.

С этими словами Настя вошла в избу Калинихи. Под ноги ей подкатился клубок, и голос ведьмы сказал:

– Этот клубок приведет тебя к месту, где три дороги скрещиваются, и поедет по ним королевич-принц, и полюбит тебя, и увезет в столицу.

– Прочь, дух ведьмы!

Настя взяла отвары, нашла рубашку и вышла из избы, которая тут же завалилась набок, будто со смертью хозяйки у нее ноги подломились.

Стоит ли говорить, что очень скоро сыграли свадьбу, и девушка обрела свое счастье в союзе с красивым молодым дворянином. Исчезновение старосты Еремея приписали пожару на его подворье, приезжал пристав, но только руками развел: одни головешки, что тут искать? Пропала и Калиниха, но о ней жалели только глупые бабы, которым она помогала в их не совсем чистых делах, но то ведь бабы – известное дело, народ глупый.