На обочине

На обочине

Свобода...

Странное слово, свобода. И понятие тоже довольно странное. Посудите сами, ведь под словом свобода люди обычно понимают именно свободу географического передвижения. Я же десять лет никуда дальше двора на зоне не имела возможности попасть. И при этом там, в колонии, откуда выпустили меня по УДО всего несколько часов назад, я чувствовала себя куда свободнее, чем в той ситуации, которая и привела к тому, что я прописалась на зоне на пятнадцать лет, но выпустили через десять, за примерное поведение... и не только.

Вы, наверное думаете, что я так удачно выбрала себе "покровителя", и вы ошибаетесь. Просто доброта, как это ни странно прозвучит в таком контексте, это то, в чем люди нуждаются всегда, куда бы ни занесла их судьба.

Я сначала работала уборщицей в нашем лазарете, потом санитаркой, позже медсестрой. Я медик по образованию, акушерка, и могла ли я представить, что именно моя профессия поможет мне не только на зоне выжить, но и вполне сносно жить.

Зимой пять лет назад тут были морозы и заносы, а у беременной дочери нашей управляющей начались преждевременные роды, и ни возможности, ни времени доставить ее в областной центр в роддом ни у кого не было.

Роды принимала я. У Марины родился здоровый, крикливый, красивый мальчик. Памятуя о том, мне и выбили УДО аж на пять лет раньше срока.

Одна беда, теперь мне совершенно некуда идти. Моя квартира в областном центре давно продана мамкой и отчимом, которые на вырученные деньги переехали в Краснодар. К ним я не поеду, они мне не семья, и даже больше не родня .

Собственно говоря, и до того, как я села, они были мне не родня. Вот из-за них-то, строго говоря, я на зоне была более свободна, чем в золотой клетке, в которой почти десять лет, с того дня, как мне исполнилось восемнадцать, я жила по их милости.

Отец мой спился насмерть, когда мне было два года от роду, а мать вышла замуж на местного "олигарха". Понтов было много, денег мало. У моей бабушки зато была та самая квартира, которую она завещала – мне.

Стоило мне сесть, как мои "родители" добились того, чтобы меня выписали из квартиры и аннулировали завещание бабушки в мою пользу, как в пользу "недостойного наследника".

Но это что... Мне было пятнадцать, когда у нас в доме появился он, Шуваров. Я никогда даже мысленно не называла его по имени. Какое имя может быть у воплощенного зла! И вот это зло сделало меня несчастной, воспылав ко мне неуемной страстью.

Он не хотел сесть за педафилию, но как только мне исполнилось восемнадцать лет, меня выдали замуж за Шуварова, который был действительно богат, в отличие от моего отчима. Он даже заплатил за меня выкуп, аж сто тысяч долларов. После этого я была обречена.

Десять лет я терпела нечисть в теле обычного успешного мужика. Побои, унижения, насилие. Он срывал на мне дурное настроение. Причем его злоба была просто чертой характера, так как он был полная противоположность своим родителям, интеллегентным и добрейшим людям. Только их в тот день мне было действительно жалко...

Обычно Шуваров насиловал меня с презервативом, но однажды напился и...

Через месяц оказалось, что я беременна. Шуваров был не рад, наоборот... но я подстраховалась и сообщила его родителям. Они были счастливы, и примерно пять месяцев они жили с нами... и я жила почти как человек.

Но когда у меня стал расти живот, зло не выдержало. Он брал меня силой почти сутки... В результате чего я потеряла ребенка и детей у меня больше не будет никогда.

Когда я вернулась из больницы, я взяла нож, дождалась, пока Шуваров вломится в спальню, и зарезала его.

На суде я даже не пыталась упирать на то, что это было убийство в состоянии аффекта. Не было, я мстила за своего ребенка. Да, от монстра, но все равно за своего. Поэтому мне дали по полной за преднамеренное, причем месть не сочли смягчающим обстоятельством: родители Шуварова так и не поверили, что он насильник, что все из-за него, а мать и отчим заплатили всем в той больнице, чтобы они сказали, "никаких следов насилия на ее теле не было".

И все равно я ни о чем не жалею. Не смотря на брак-каторгу я сумела выучиться на акушерку, и мне это пригодилось в жизни. Я остановила зло, да, ценой в каком-то смысле своей жизни, но что с того...

Родители Шуварова погибли через год после того, как меня посадили. Говорили, что они вдвоем покончили с собой, намеренно въехав ночью в бетонную стену. Не смогли жить без сына...

И я таки их понимаю. Ведь и я мстила за ребенка от чудовища, но в нем была я, а во мне он... мой ребенок, которого убил собственный отец.

Денег у меня нет и одежда казенная, и я на обочине жизни бреду по обочине дороги, "голосуя" безо всякой надежды на то, что хоть кто-нибудь остановится.

И тут случается чудо. Рядом со мной останавливается неприметный жигуль, и мужчина за рулем предлагает подбросить меня до города, бесплатно.

— Не бойтесь, я не маньяк, просто не так давно я был на Вашем месте.

И я сажусь. Не потому, что не боюсь, просто у меня нет выбора, я бы не дошла пешком до города живой, да и денег нет и идти мне некуда.

— Чувствуете себя на обочине жизни? Знакомое ощущение. Я Юрий. А Вас как зовут?

— Вера, — отвечаю я несколько смущенно.

— Вера. Какое у Вас жизнеутверждающее имя. Вера значит Вы до сих пор верите.

— Во что?

Как мне хочется узнать, во что же я верю.

— В добро. И в лучшее, — отвечает водитель и одаривает меня улыбкой. Мягкой, теплой. Мне так за всю жизнь раньше не улыбался никто. А вот дочьке управляющей так улыбался муж, когда брал на руки их новорожденного сына.

От этого воспоминания начинает щипать глаза. Меня вот никто мамой не назовет...

И тут я слышу сзади какое-то шуршание. Обернувшись, я вижу, как из-под рогожи высовывается личико мальчика, от силы ему года три-четыре.

— Я Алеша, — тихо говорит он, глядя на меня синими глазами; цвет глаз явно в мать, папа у него кареглазый. — Мне три с половиной года. Папу зовут Юра, а мамы у меня нет, она погибла... в родах. Но папа никогда меня не винит...

— Ну что ты несешь, Алешка, — тихо и ласково произнес Юра, и не отводя глаз от дороги, потрепал сынишку по светлым волосам.

— Тетя, я слышал, тебя Верой зовут... Маму звали Надюша, Надежда... Она надеялась, ты веришь. Можно к тебе на ручки?

Я протягиваю к Леше обе руки, и замечаю, как быстро Юрий вытирает рукавом глаза.

Накрепко прижимая к себе Алешу, я думаю о том, что моя жизнь, кажется, только началась.

Алеша обнимает меня руками за шею, и мы снова переглядываемся с его отцом.

— Я не могу иметь детей, — тихо говорю я, — потому что десять лет назад была замужем за монстром, и, мстя ему за потерю сына...

— Я понял.

— У меня УДО.

— У меня закончилось всего год назад. Тогда я забрал сына из дома малютки. Я защищал жену... Тоже было довольно давно. Превышение необходимой обороны с особой жестокостью. Дали пятнадцать, выпустили через тринадцать. Жена, Наденька, ко мне на зону приезжала. Забеременела, а в родах умерла. Мне еще предстояло сидеть. Но дали УДО, и я все ходил и ходил... к сыну. Забрал его сразу же, как появилась возможность. Живу ради сына, взяли в горбольницу медбратом, хотя я хирург...

— А я акушерка.

— Это чудо, нам как раз акушерка нужна.

— Мне негде жить...

— Как негде?!? Будешь жить у нас, в тесноте, да не в обиде... Верочка.

Внезапно он гладит меня по волосам также, как гладил сына десять минут назад. Мне так тепло и уютно на душе не было никогда.

— Юрочка, — тихо в тон ему говорю я.

— Тебя к нам Надежда привела.

Может, я и ждала их там, на обочине дороги в паре километров от колонии потому, что ангел вел меня за руку. Обочина прошлой жизни тоже, как и дороги, осталась далеко позади. А впереди только свет. И любовь. Ведь так тоже бывает в жизни. Потому что жизнь – дорога.

#Дорога_по_которой_мы_идем