На перевале

Лес вокруг стоял мокрый и встревоженный, ветер трепал верхушки елей, монотонно шлепал дождь.

Гидеон едва тащился по размякшей от грязи тропе. Несколько раз он спотыкался о корни и падал, и давно промок до нитки. И ноги, и мысли ворочались тяжело, нехотя, заплетались, путались, пальцы рук задубели, и думал он только о горячем супе и тепле очага.

Он уже много часов блуждал по извилистым тропам среди скал и камней, а до городка, про который ему говорили еще утром добрые люди, так и не добрался.

Наверное, все же где-то свернул не туда.

Краски осеннего леса меркли, тускнели, стирались дождем и сумерками, и стоило бы прибавить шагу — мало ли кто водится в этих лесах? Рассказывали разные байки, и не только о разбойниках. Рыбак из Старой Гавани клялся, что видел оборотня, того самого, что караулит людей на дорогах и пьет их кровь…

Впереди вдруг встал кто-то длинный, худой, оборванный, в большой шляпе, замахал ручищами, и сердце подскочило, дернулось. Гаркнула ворона, снимаясь с плеча...

Гидеон схватился за кинжал. Ветер трепал лохмотья длинного, и тот стоял, не двигался — и Гидеон разглядел: да ведь это чучело, обычное чучело на краю поля! Выдохнул облегченно — вот ведь дурень старый, испугался чучела в потемках! А ведь за чучелом, впереди — и впрямь какое-то поле, серое и унылое, низкое небо, исхлестанное дождем, но все-таки — не лес уже, не эти бесконечные обросшие мхом стволы и сырой валежник.

Ну спасибо, дружище, — кивнул чучелу с головой-репой Гидеон. Показал куда идти!

Дорога и вправду стала шире, на ней появились четкие колеи, заполненные водой, но по-прежнему — ни единого огонька впереди, ни дымка. Только дождь замолотил по земле сильнее, превратился в настоящий осенний ливень.

Гидеон поплотнее закутался в плащ, хотя тот уже не защищал ни от воды, ни от ветра.

Низкой каменной ограде, возникшей за разросшимся орешником, Гидеон обрадовался как дорогому другу. Похоже, она окружала пастбище или чей-то огород. Он не знал, верно ли выбрал направление — стена могла увести его и прочь от деревни, но положился на чутье, и через некоторое время увидел теплый, янтарный отблеск огня.

Дошел!

* * *

Это было тускло освещенное окно — среди холода, дождя, темноты. Узкая щель, за которой трепетал и бился живой огонек.

Гидеон облегченно выдохнул. Здесь были люди, огонь и тепло, о которых он мечтал с самого утра, когда вышел из Старой Гавани. Он стукнул несколько раз в дверь, сначала робко, потом — громче, но, хоть и слышал за ней голоса, к двери долго никто не подходил.

— Чаво те? — наконец открылась ставенка, и в нее выглянула круглолицая молодая женщина.

— Мне бы гостиницу, — Гидеон улыбнулся. — Есть у вас такая?

Женщина в чепце и желтом платье, наверное, была симпатичной, если бы не презрительно поджатые губы и сморщенный носик.

Из открытой ставни вкусно пахло кашей, хлебом, мясным духом, дымным теплом очага, и тело тут же отозвалось, заныли стертые усталые ноги, страшно захотелось в это душное тепло, к огню.

— У нас нету. В Ланне есть. Туда и иди! — с этими словами она захлопнула ставню, даже не выслушав ответа.

Гидеон поморгал. Не больно-то это было вежливо! А ведь ему бы и сарай сошел, и коровник — да он даже сказать о том не успел.

По крайней мере, его не побили, не приняли за опасного бродягу или разбойника… Только вот сил тащиться дальше уже не было, а ливень не утихал — как назло.

В нескольких домах ему не открыли вовсе, а в последнем, куда он постучался, хозяин посоветовал идти во-он по той тропинке, дотопаешь, не бойся, на самом краю, значится, живет, сам увидишь, всех пускает без разбору!..

Кто живет на краю деревни, разумеется, разъяснить не потрудился — закрыл дверь прямо перед носом. Делать было нечего, и Гидеон поплелся в указанную сторону, хотя в темноте рассмотреть что-то, кроме едва заметных очертаний деревьев, было трудновато. Но дорога была прямой и ровной, и шла под уклон. Он уже из последних сил передвигал ноги, когда в домишке на самом краю деревни заприметил свет.

Свет полосками проникал через неплотно закрытые ставни. Замирая, Гидеон постучали в дверь.

Открыла ему немолодая женщина с настороженными темными глазами.

Гидеон неловко улыбнулся.

— Вечер тебе добрый. Мне бы переночевать в сараюшке каком, госпожа моя.

Из дома пахло чем-то травяным — острым и терпким. Женщина моргнула несколько раз, нахмурила густые брови. Откажет — решил Гидеон. Как пить дать. Чего еще ждать от деревенских… И хотя лицо у нее и было доброе и спокойное, Гидеон даже крохотной мысли о том, что его приютят, не позволил себе — чтобы не огорчаться еще сильнее.

— Ох, Многоликий! Да ты ж едва стоишь! — хозяйка всплеснула руками и вдруг засуетилась: — Да ты проходи! Глянь-ка, совсем промок, задубел, да? Холодно-то ужасно. Ну-ка, снимай обувку и плащ!

Она немного посторонилась, пропуская Гидеона в дом.

Комната была низкой и довольно темной, мебель там стояла самая простая — стол, несколько табуреток вокруг него, широкие скамьи вдоль стен и деревянные полки с посудой и кухонной утварью над очагом. Гидеону пришлось пригнуться, чтобы не удариться о притолоку.

Только теперь, в слабом свете очага и свечи он заметил пучки трав под потолком и множество глиняных горшочков на полках.

— Садись-ка к огню, господин мой.

Гидеон без споров и с огромной радостью и облегчением, все еще не веря в свою удачу, стянул насквозь мокрый и грязный плащ и башмаки и присел к очагу. Его сразу же охватило блаженное тепло. Протянув к огню усталые ноги, он горячо поблагодарил хозяйку.

— Ну что ты! — отмахнулась та. — В деревне те еще жуки, небось, и плату попросили сразу, да? Без монеты, коль не покажешь, и делать ничего не станут.

Гидеон снова улыбнулся, не зная, куда девать руки.

— У меня есть немного денег, — ответил он хриплым с холода голосом.

— А занимаешься ты чем? Торгуешь? А звать тебя как?

— Гидеоном.

Женщина немного помолчала, как будто пробуя его имя на вкус.

— Городское имечко у тебя, а? А я — Бринн. Ой! Да ты ж голодный, да?

В руки ему почти тут же всунули миску с похлебкой, и хотя она была без мяса — зато горячей, и вдоволь гороха. Сколько дней он не ел горячее? Нехитрая крестьянская еда показалась самым вкусным, что он пробовал за последнее время.

Так что похлебку он подъел быстро. С последним глотком голова потяжелела, страшно захотелось спать. Так уютно трещал огонь в очаге, запахи трав и горящего дерева усыпляли… В ногу ему ткнулся большой полосатый кот, и Гидеон погладил его промеж ушей. Кот коротко муркнул и прыгнул на колени.

— Ты мне, хозяюшка, покажи, где поспать можно, мне где угодно…

Гидеон видел, что она колеблется, раздумывает. Он хотел встать, поклониться и извиниться за то, что стесняет — но кот уже свернулся клубком.

Бринн улыбнулась.

— Так есть комната. Вон туда проходи, за занавеску.

Она показала Гидеону маленькую комнатку, выгороженную за очагом. Там имелась деревянный узкий топчан с тюфяком и пара одеял — о подобной роскоши он и не мечтал!

— А я точно никого не стесню?

— Ой, нет! Раньше в этой комнатке-то моя мамка жила, да померла уже. А мы с сыном там спим, — она махнула в сторону другой цветастой занавески. — Ложись-ложись!

Сказав это и пожелав доброй ночи, Бринн вышла. Он слышал, как хозяйка ходит по большой комнате, потом шаги стихли, исчезла и полоска света. Шумел только дождь да грохотал где-то над перевалом гром. Гидеон отыскал в котомке сухую рубашку и штаны и переоделся. Потом он нырнул под тяжелое и колючее шерстяное одеяло, попахивающее козами, и сон навалился комом.

* * *

Утром Гидеон долго не мог сообразить, где же он находится. Всю ночь ему снились Водные сады, звенящие фонтаны, дорожки, перечеркнутые тенями кипарисов. Ему снились легкие лодки, скользящие по ровной глади каналов, искристые солнечные блики на воде, башни и купола, облака и чайки, парящие в них, и мачты, растущие из утреннего тумана, тонкие, как на гравюрах. А рядом, за стенкой, кто-то пел, пел так чудесно, что ему просто не хотелось просыпаться. Нежный тихий голос сливался со стуком капель по крыше и был похож на продолжение сна, а сама песня — на солнечное весеннее утро, наполненное теплом и золотым светом, ароматом цветущего сада, голубизной неба и свежей зеленью деревьев.

Гидеон полежал немного, рассматривая спускающегося по паутинке паучка, встал — ох как же у него болели разбитые ноги! — и вышел в кухню.

Бринн мыла посуду у окна в тазике и пела. Гидеона она не заметила, и он тихо сел напротив очага на скамеечку, страшась выдать себя неловким движением, поэтому скрючился в довольно неудобной позе. Но, в конце концов, он случайно задел рукой поленницу, и чурбачки с легким стуком рассыпались по покрытому камышом полу. Женщина тут же обернулась.

Гидеон сразу вскочил и поклонился ей.

— Прости меня!

— Да ты что! — она рассмеялась — и улыбка у нее оказалась очень теплая, красивая. — Завтракаем мы хлебом и сыром. Надеюсь, тебе оно по нраву.

Гидеон горячо заверил ее, что съест все, что ему предложат.

Мальчишку он заметил не сразу — тот был такой крошечный, лет пяти или шести, и очень тихий. Он сосредоточенно возился в углу с чем-то, и приглядевшись, Гидеон понял, что это деревянный коник.

— Здравствуй, — Гидеон улыбнулся малышу, но тот продолжал играть.

— Он не не слышит и не говорит, господин мой, — тихо сказала Бринн, накрывая на стол.

— Вот как…

— Мы не жалуемся, господин мой.

Теперь, днем, было ясно, что заночевал он действительно в домике местной знахарки. Бринн заметила его взгляд и подтвердила:

— Я тут людей лечу. Вывихи вправляю, раны зашиваю, роды принимаю. Коли не хотят звать врача из города. Платят мне, правда, чем могут… Иногда одними “завтраками”. А ты ешь-ешь!

Впридачу к хлебу и сыру Гидеон получил сладкую луковицу. Потом он, чувствуя неловкость, достал монетку и выложил на стол.

Бринн уставилась на нее удивленно:

— Ишь, серебро!

— Я думал, мне его обменяют…

Она повертела монетку в пальцах и снова рассмеялась.

— Ну это уж вряд ли! Тут таких почитай ни у кого нет. Чтобы разменять, надо ехать в город. А вчера-то ты так и не сказал, зачем тут у нас.

— Я шел в Ланн... Меня туда учителем позвали…

— Учителем? Вот оно что! Да, вроде их учитель помер. Так говорили.

Гидеон остро ощутил, как она рассматривает его — поношенную одежду, заплаты на локтях, грубые ладони. Но она ничего не сказала, а он сразу поторопился объяснить:

— Меня ждали там к осени, но дороги тут плохие совсем, да и дожди…

Бринн кивнула.

— Ну так оставайся пока, никто тебя не гонит, а то еще захвораешь да и тоже помрешь.

— А я тебе не помешаю?

Бринн фыркнула на эти его слова так, что Гидеон сразу понял, что эту женщину невозможно смутить ничем на свете.

Она ушла в кладовую, принесла овощи и принялась чистить морковь и картошку для супа, и Гидеон вызвался ей помочь. Женской работы он не боялся никогда, и в благодарность развлекал ее дорожными байками, подслушанными в трактирах и на постоялых дворах.

Вдвоем они управились быстро, и когда с делами было покончено, Бринн села с вязанием у очага, мальчик, которого звали Роан, затеял беготню с котом, а Гидеон расположился за столом, хотя ему и хотелось согреться получше, прогреть кости до основания после сырых северных лесов и дней пути.

Душа его рвалась назад, к городу, на окнах и шпилях которого полыхает утренняя заря.

Гидеон вздохнул. Не увидеть ему больше столицы, большой реки и проходящих по ней судов в утреннем свете. И университета не увидеть больше, не сидеть в “Отрезанном ухе” с пинтой пива, слушая похабные частушки и песенки веселых студентов…

Зато теперь у него вдоволь времени, чтобы подумать над своей никчемной жизнью.

Приходилось признать, что радостного в ней мало. Денег в обрез, едва ли хватит протянуть пару пятидневий. И то место школьного учителя удалось получить с трудом, да и будут ли ему платить за уроки?.. Не подохнуть бы с голоду под забором…

Гидеон горько усмехнулся, провел ладонью по густо изрезанной ножом столешнице — смахнуть бы легко, как крошки со стола, и суд, и Агорат. Но вот он здесь, в домике знахарки, в какой-то ужасной глуши, о которой даже и не знал, когда жил в столице.

Вспомнился нежданно другой дом: большой и красивый, с верандой, увитой виноградом, с розами, цветущими в саду до поздней осени. Вспомнилась женщина, склонившаяся над вышиванием, ее рыжие волосы, нежные завитки над стройной белой шеей. Чуть полные руки, облитые мягким светом закатного солнца. Мелькала игла в ловких пальцах, и цвели на шелке красные маки.

Непрошеные воспоминания, которые он никогда не звал – но они приходили, особенно в те дни, когда туман накрывал и горы, и душу.

Оборвал его мысли требовательный и громкий стук — дверь прямо-таки затряслась под ударами.

— Иду, иду! — Бринн, не торопясь, сложила вязание в корзинку, тяжело поднялась со скамеечки и подошла к двери. Едва она успела открыть, как в комнату влетел растрепанный мужик с красным лицом.

— Кети рожает! — выпалил он без приветствия. На Гидеона даже не посмотрел, на Роана, впрочем, тоже. — Ты там пошевеливайся, да?

Грубость его Гидеона удивила, но потом он подумал, что этот человек слишком взволнован и напуган для вежливости. Бринн понимающе кивнула.

— Сейчас буду.

Мужик, даже не закрыв за собой дверь, вымелся из домика прочь.

Без удивления Бринн стала складывать в большую корзинку с крышкой притирки и мази, какие-то травы, отрезы чистой ткани, парочку инструментов, которые вполне можно было бы назвать пыточными. Она делала все без лишней спешки, но быстро и умело.

— У Кети это первый, — сказала она, словно защищая того краснорожего. — В первый-то раз завсегда волнительно.

— Может, мне тебя проводить, моя госпожа? — спросил Гидеон, когда Бринн застегивала плащ. — Там все еще дождь…

Он понимал, что в доме его не оставят, и это был вежливый способ не ставить хозяйку в неловкое положение. Брин облегченно выдохнула:

— Только твоя одежда еще не обсохла совсем!

Гидеона это не так уж и сильно беспокоило, и втроем — Роан бежал позади, лупя палкой по траве направо и налево от тропинки, — они стали подниматься в деревню.

Под навесом у колодца на деревенской площади собрались местные кумушки, судачили о чем-то и на Гидеона посмотрели враждебно. Бринн поспешила в тот самый дом, из которого его выгнали вчера, и сына с собой взяла — наверное, учила его понемногу своей премудрости. А ведь мальчишка, хоть и глух, мог бы обучиться настоящему врачеванию у монахов или в университете…

Гидеон ждал долго, очень долго — быстро упали на землю сырые осенние сумерки, затеплились огоньки в окошках и погасли, а в большом доме все еще виден был свет, и тени метались за окнами из настоящего стекла. Как он вчера только посмел сюда постучаться — наверное, совсем мозги отшибло от усталости…

Снова пошел дождь. Сырой с вечера плащ опять пропитался влагой, от которой не было никакого спасу. Гидеона била дрожь, но попроситься в дом он не посмел.

Наконец на дорогу пролился золотистый свет, и Бринн появилась в проеме. За ее спиной хлопнула дверь.

Гидеон понял, что женщина сейчас упадет, бросился к ней, взял на руки сонного Роана. По ее виду было ясно — роды прошли плохо.

Бринн молчала всю обратную дорогу, а потом, когда возилась впотьмах с ключом, вдруг произнесла:

— Он начал выходить вперед ножками. Все шло не так уж и плохо, а потом... пуповина его задушила.

— Так… ведь так бывает, — неуверенно ответил Гидеон. В этом он ничего не смыслил.

— У меня еще ни один ребеночек не умирал. Ни один. Про меня все знают: если Бринн принимает ребёночка, и он, и мать будут живы!

Не зажигая свет, не снимая плаща она прошла по кухне и села за стол — и так и сидела, вытянув руки перед собой, пока Гидеон уложил мальчишку, разжег огонь в очаге, поставил подогреваться котелок с похлебкой.

Но потом он взглянул на Бринн, все еще неподвижную, и у него сжалось и начало биться быстро-быстро сердце. Ему так хотелось, что бы она заговорила с ним или хотя бы на него взглянула... Но легче сразиться на дуэли, чем просто поговорить с женщиной.

— Я ж всю жизнь в Даррее жил, вырос там, госпожа моя, да и отучился сколько положено, а потом — вот, мне предписали убираться из нее куда мне будет угодно. За книгу, госпожа моя. Книгу мою запретили. А у меня там отец старик, братья… ученики были, да. Друзья — только после суда мне из них и руку никто не подал. Такой вот я неудачник! Ты скажи мне, добрая госпожа, может, в твоем хозяйстве есть травки, от которых хорошо и спокойно спится?..

— Не надо, — глухо ответила Бринн. — Так бывает, ты прав. Вот я расклеилась! Так что, тебя из столицы, значит, выслали?..

Она встала снять с огня чайник, и толстый кот так и увивался вокруг, обмахивая хвостом.

Гидеон облегченно вздохнул.

— Навсегда! — он махнул рукой. — Но что о том говорить!..

* * *

Из сна, набухшего тяжестью, выдираться пришлось долго и трудно. Иногда Гидеон открывал глаза и видел над собой низкий деревянный потолок, слышал голоса, озабоченные и тихие. Иногда он ощущал свет и тепло, иногда — тьму и прохладу. Иногда ему снилась Даррея. Он вдыхал аромат подмаренника и лаванды, которые заботливая рука намешала с соломой в тюфяк, и снова засыпал.

Окончательно его разбудил шепот. Шептались двое. Он моргнул. Все неслось вбок, ускользало, сосредоточить взгляд было невозможно. Мысли ворочались туго, лениво, как несмазанный механизм часов.

— Дорогуша, он там совсем… Бесился что твой кабан на охоте, орал, бранился на чем свет стоит. Знаешь, что сказал? Что укокошит… — голос вдруг оборвался, две женщины зашептались совершенно неразборчиво.

— Молли, прекрати, — вдруг взлетел голос Бринн. — Ты его разбудишь!

— Ну, я тебе сказала, — Гидеону показалось, что та, вторая, женщина резко встала. Хлопнула дверь, сквозняк качнул занавеску — и наступила тишина, которую нарушал только распевшийся за печью сверчок.

— А ты, выходит проснулся, мой господин? — в его закуток заглянула Бринн. Она выглядела как-то растрепанно, из тяжелого узла волос рассыпались по плечам темные пряди, передник немного сбился набок. И рукава она закатала, словно собралась стирать.

— А что… что со мной?

Тело казалось слишком горячим, словно налитым слабостью и болью, и кости ломило нещадно.

— Обыкновенная лихорадка. Так бывает, когда простужаешься под дождем! Лежи-лежи, — она жестом остановила его попытки подняться с топчана. — Не трать сил. С тобой все будет в порядке. А пока спи!

Бринн дала ему теплое и густое питье, подслащенное медом, и тут же мягкой подушкой навалился сон. Мир качнулся, и его захлестнула темнота.

Когда он просыпался, то от скуки пересчитывал темные балки под потолком, справа налево, и слева направо, и так сотни раз... За окном по-прежнему стучал дождь. Временами Гидеону казалось, что он давно уже не видел ничего, кроме этого дождя, будто дождь шел целую вечность. И каждый раз перед его мысленным взором вставало одно: как идет он по какой-то бескрайней равнине в полной темноте, а вокруг шлепают капли, и конца этой дороге нет. Но всякий раз он вспоминал о Бринн и ее сыне, о том, что они совсем рядом, за занавеской, и тогда ему становилось чуточку теплее. А потом приходил кот, сворачивался в мурчащий клубок и лечил его своим мягким прикосновением. Его простые кошачьи сны — шуршащая сухая трава, нагретое солнцем дерево, мыши в гнездах — проникали в его душу и дарили покой.

Как-то вечером он наконец смог подняться и, преодолевая слабость, сел у огня в комнате.

От тлеющего очага по стенам плясали кривые тени, сплетаясь и скрещиваясь между собой. Все вокруг было погружено в красноватую полутьму, и Гидеону представилось, как же уютно светятся окна этого гостеприимного дома, как манят они к себе заблудших путников. И ему захотелось никогда не уходить отсюда, а сидеть вот так всю свою жизнь, слушая, как стучит за окном дождь. Он попытался сказать об этом, но у него словно отняли все красивые и правильные слова, которые он когда-то читал или говорил, и он мог только улыбнуться, поблагодарить Бринн, спокойно сидящую на своей скамеечке, да спросить ни к месту:

— А ты бы хотела бы увидеть Даррею?

Бринн изумленно изогнула одну бровь и ткнула спицы в клубок шерсти цвета морены.

— Даррею? – повторила она медленно. – Нашу столицу? Да… Наверное. Мой дед там бывал, а прадед воевал за Республику, но это сто лет назад было! Я тут выросла, да тут и помру. Но ты-то, небось, скучаешь?

— Там был мой дом.

— Это ничего, — ответила Бринн, и к кому она обращалась, Гидеон так и не понял, — ничего… Ну-ка, давай примерим, — она вдруг быстрым движением накинула ему на плечи длинный и очень теплый шарф. — Как раз для такой погодки!

Шарф чувствительно покалывал шею, но согревал моментально. Гидеону не хватило слов благодарности, и он снова попытался вручить Бринн серебро, но та со смехом отказалась.

* * *

На следующий день дождь прекратился. Вовсю светило яркое солнце, отражаясь в многочисленных лужицах, ручейках и небольших заводях. Природа как будто хотела забыть о том разгуле стихии, что учинила совсем недавно. И хотя листья с деревьев почти облетели, трава на горных пастбищах и лугах пожелтела, а морозец кусал за нос, но из-за голубого, чистого-чистого и высокого неба казалось, что наступила весна.

— Завтра будет снег! — объявила Бринн, когда вошла в комнату с холода. Она постучала башмаками, стряхивая землю, кинула в угол вязанку хвороста и несколько поленьев. — У нас перед метелью всегда два или три дня ясно в это время! — объяснила она Гидеону. — Так что если хочешь добраться до Ланна, лучше бы тебе поторопиться! Иначе останешься зимовать здесь.

— Может, вам тоже нужен учитель?

Бринн со смехом покачала головой.

— У нас тут глухое место, настоящая дыра! Тебе быстро надоест. Такому как ты нужен простор, а? Как ястребу в небе.

Гидеон очень изысканно поклонился ей и она снова рассмеялась его “городским привычкам”, как она говорила. Но, очевидно, эти “городские привычки” ей льстили, потому что вдобавок к шарфу Гидеон получил в подарок и довольно уродливую, но теплую шапку.

Он оставил под плетеной салфеткой серебряную монетку и записку, которую нацарапал огрызком грифеля на полоске бумаги, вырванной из единственной книги, которая у него имелась. Хотел и книгу оставить — но то была последняя память о городе, где он вырос, и рука дрогнула, он не решился.

Ему предстоял одинокий путь через перевал. Одолеет ли он этот путь?.. Но перед ним на столе ним лежала карта здешних земель, одежда была голова к дороге, а мешок — собран и увязан. И все же Гидеон медлил.

— Бринн! Ты там?

Гидеон уже привык, что к Бринн ходили по самым разным поводам — подлечить ушиб, вынуть занозу, получить снадобья на все случаи жизни — от лихорадки, от суставов, от зубной боли… И все же голос показался Гидеону знакомым и неприятно царапающим. Он подошел к окну и увидел, как женщина разговаривает с тем самым рослым краснолицым мужиком, чья жена недавно родила. Мужик мялся, и явно у него сердце было не на месте, он то и дело быстро поглядывал по сторонам.

Голоса доносились обрывками.

— Я тут пришел... э-э-м... Мне лекарство нужно от простуды...

— У меня в доме, сейчас принесу…

— Ты бы это, взглянула на нее, что-то она нехорошая, а?

Их тени, синие на желтоватой сухой земле, пересекали двор, и Бринн облокотилась на калитку как-то напряженно, и это Гидеону не понравилось еще больше. Он даже от окна отойти не успел, когда она влетела в домик, тоже раскрасневшаяся и раздосадованная. Увидела его и бросила:

— Я мигом! Приглядишь за Роаном, хорошо? Прости, что прошу… Ты ж уходить собрался… — ее взгляд метнулся к собранной котомке.

— Конечно! Я присмотрю! Тебя там ждут.

Бринн облегченно улыбнулась и, подхватив свою лекарскую корзинку, вышла за дверь.

А тревога, пожиравшая его, как в затмение луна пожирает солнце, осталась, находя душными темными волнами, спадала ненадолго и возникала вновь, становясь еще сильнее, все глубже запуская свои крохотные, но острые коготки в душу. Гидеон вздрагивал от шума ветра в деревьях, от стука ставен, от каждого шороха, его била дрожь, непонятно откуда взявшаяся.

Но шло время, ничего не происходило — пел сверчок, свистел поднявшийся ветер в трубе, шуршали тараканы за стенкой. Сумерки сгущались по углам, сворачивались тугими тенями.

Тогда-то Гидеон и услышал шаги.

Роан тоже насторожился: хотя он и не мог слышать, он очень хорошо чувствовал взрослых. Оторвался от игры с коником, взглянул на Гидеона вопросительно — и Гидеон знаком показал ему — не шуми. Шаги тоже неожиданно замерли, и несколько мгновений Гидеон думал, что ошибся — но тут же кто-то прокашлялся за стенкой, и кто-то другой — шикнул.

Никакого настоящего оружия у Гидеона не имелось, да и стрелять из пистолета он не умел, а шпагой владел не слишком умело. Но те, что ходили вокруг дома, явно замыслили недоброе. Гидеон быстро огляделся — на глаза попалась кочерга, и он перехватил ее поудобнее. Шаги то замирали, то кто-то, изнутри невидимый, продолжал обходить дом. Может быть, они искали открытое окно или дверь, и Гидеон быстро огляделся: все ставни были заперты, на двери — засов. Он и сам не знал, зачем заперся после ухода Бринн, по старой городской привычке, наверное…

Шаги замерли перед дверью.

— Там он, — шепнул один голос, и тут же ему ответил другой, грубее:

— Да не, ушел, она же сказала, что он пошел в Ланн.

— И чё, по-твоему, это ее отродье заперлось тут?

— Она ведьма. Знает секретные слова, и все!

— Ладно, плевать.

Снаружи зашуршало, затрещало, что-то ударило по крыше. Страх выхолодил грудь, но все как будто затихло, и он уже было решил, что те двое, не найдя никого в доме, убрались восвояси.

Гидеон не сразу сообразил, что к привычному запаху дров примешивается едкая вонь дыма. Он заозирался — будто бы и света прибавилось, хотя огонь в очаге едва тлел… Тогда он взглянул наверх.

Горела крыша.

У Гидеона дыхание перебило, во рту сделалось гадко и сухо. Где же Роан? В темноте, в дыму — разве найдешь его, такого крохотного? К счастью, он заметил движение в углу — Роан втиснулся между стеной и сундуком и дрожал, округлив от ужаса глаза.

Он испуганно отпрянул, когда Гидеон протянул ему руки. Старался сделаться меньше, слиться со стеной, а все вокруг уже так сильно заволокло дымом, что дышать и думать стало тяжело, хотелось уснуть… Несколько страшных мгновений они смотрели друг на друга — и только после Роан позволил подхватить себя.

Пригибаясь к полу, Гидеон отыскал дверь, отодвинул засов и выскочил на воздух, понесся по тропе к деревне, не заботясь о том, что те двое наверняка хотят подождать и убедиться…

— Держи! Вон он! Держи!

Крыша уже полыхала вся, выбрасывая в небо высоченные столбы искр и густой черный дым. Гидеон обернулся, и в ярком свете огня заметил двоих, что нагоняли его. Бежать в гору по обледенелой тропке было неудобно, тем более, с ребенком на руках. Они нагоняли, и Гидеону ничего не оставалось, как выпустить мальчика и повернуться к ним.

К счастью, кроме одного ножа, никакого другого оружия у них не было, а Гидеон все еще держал кочергу.

— Ну? Давайте, сученыши!

Тропинка была узкой и скользкой, и они тоже боялись не удержаться на ней. Медлили, не подходили — все-таки они не умели драться по-настоящему. Тут и невеликого мастерства Гидеона хватило бы. Он пощупал ногой землю, чтобы убедиться, что стоит твердо и закрывает собой мальчишку.

Перед ним внизу с треском рухнула горящая крыша.

— Сейчас тут будет вся деревня. Вам придется объяснять…

— Ничего нам не придется. Потому что ты, говнюк, сгоришь вместе с…

Гидеон дослушивать не стал, вытянул руку и как саданул по носу младшего, тот отскочил, завыл, закрутился на месте, наткнулся на своего приятеля и свалился кулем, и второй, разозленный, бросился вперед с ножом. Гидеон размахнулся кочергой — узкое лезвие вылетело из руки и, очертив полукруг, упало куда-то в темноту. Но равновесие он не удержал, ударился коленом об камень, боль прошила снизу доверху. На него тут же навалилось сопящее тело, руки подбирались к шее, и Гидеон все пытался спихнуть с себя противника, который держался как клещ.

Они катались по стылой земле, вопя, кусаясь, лупя кулаками куда попало. Кочерга лежала где-то в стороне. Гидеону несколько раз заехали по челюсти и по уху, да так, что искры полезли из глаз. Но вдруг ему повезло: они перекатились, и Гидеон смог сбросить с себя своего противника, и тут же под руку попалась кочерга. Гидеон треснул ею хорошенько наобум, и вдруг услышал неприятный хруст кости и стук падения, который тут же заглушил рев пламени.

Второго мужика и след простыл, и Гидеон заозирался: где же Роан?

Мальчика рядом не было.

Он слышал, как кричали вдалеке деревенские. Вот-вот появятся! Тряслись руки, и мысли скакали, он шарил по высокой сухой траве, но не находил ничего — и никого. Голова болела страшно, прямо-таки разламывалась пополам. И ладони, когда он посмотрел на них, оказались вымазаны чем-то липким и темным.

Острый злой запах дыма ел глаза.

— Роан! Роан! — завопил он, зная, что мальчик не услышит.

Он побрел вверх наудачу — может, Роан побежал в деревню? А еще тот, второй, где-то рядом, ему-то он разве что нос сломал…

Гидеон сглотнул, горло драла сухая горечь, он бы сейчас ведро воды выпил!

Вдруг он запнулся обо что-то, лежащее поперек тропы, и сначала подумал — дерево. Но это было что-то мягкое, он наклонился, пощупал — и узнал грубый толстый плащ Бринн.

Он опустился на колени — правое опять прорезало болью — и послушал дыхание. Она была жива — хвала Многоликому! И рядом, сжавшегося в комок, он увидел Роана.

Ему нечем было привести Бринн в чувства, и он просто похлопал ее по щекам, ощупал голову — нет ли ран. Рана была, но, кажется, не очень глубокая… Вверху тропы замелькали рыжие пятна факелов и фонарей.

— Гидеон?.. — голос Бринн был слабым, но она попыталась сесть. — Меня, кажется…

Гидеон обнял ее.

— Пойдем, — шепнул он сквозь слезы облегчения. — Нам нужно уходить.

* * *

Стайка птиц, вынырнувшая из кустарника, взметнулась в небо с пронзительными, не птичьими криками, очерчивая над горной тропкой широкую дугу.

— К перемене погоды, — буднично заметила Бринн, кутаясь плотнее в плащ. – К вечеру, небось, снег пойдет.

Они шли, постоянно рискуя оступиться на острых камнях, преодолевали крутые подъемы и спуски, а перевал все еще маячил впереди, словно усмехаясь.

— Здорово ты их… кочергой, — сказала она наконец.

— Они… за тобой приходили, — сипло ответил Гидеон.

— А наткнулись на твою кочергу.

Гидеон вздохнул. Второго человека ведь так и не нашли, кто знает, не ходит ли он рядом, не хочет ли отомстить за приятеля…

— Это тот тип, я уверен. У которого жена...

— Седрик?..

В голосе женщины не было удивления — только пустота.

— Нельзя же так, — убежденно сказал Гидеон, скорее себе, чем ей.

Дальше они шли в угрюмом молчании, и молчание это походило на свежевыпавший снег, по которому никто не решается первым оставить цепочку черных следов. По сторонам тропы торчали сухие кусты – не то бузина, не то волчья ягода, слишком ломкие, казавшиеся давным-давно мертвыми. Серое и коричневое, низкое небо и промерзлая земля, подернутая изморозью – вот и все, что было вокруг на многие-многие мили.

Маленькому Роану поспевать за ними было тяжело, и приходилось по очереди нести его.

Сколько еще идти – кто знает? Час, два, целый день?

Порыв ледяного ветра чуть не содрал с Гидеона шапку, как будто насмехаясь.

— Ты могла бы остаться, — он обернулся к женщине.

Выражение лица Бринн стало суровым и решительным.

— Могла бы. И каждый раз потом боялась бы засыпать. Каждой тени боялась бы.

Гидеон кивнул — он понимал. Протянул ей руку, поддерживая за локоть.

— Глянь-ка, кажется, дошли, — Бринн махнула рукой куда-то неопределенно в сторону. Гидеон пригляделся: за поворотом дороги и скалами поднимался в небо дымок множества труб. — Надеюсь, что в Ланне нужен не только учитель!

Январь, 2022 год