На поле брани

«В лето 998 от Падения Древа собрал король Горного Адерина Бергмонс войско и двинулся в земли короны Адерина Великого. Возмутился король Элрик духом от таковой дерзости и повелел собрать войско небольшое, но крепкое. С малыми знаменами быстро оказался он у южных рубежей королевства, пока король Горный шел неспешно, вскрывая житницы и разоряя поля. Стали два войска у места, что теперь Двумя Холмами зовется, откуда исток свой река Змеиная берет. Там разбил король Горный короля Элрика и осадил Змеиный Вертеп – замок лорда Хавьера. Собрал король Элрик силы под Дубовой Рощей и двинулся к стану Бергмонса. И было сражение под Вертепом. В нем же участие приняли славные мужи земли адеринской: герцог Розалес, герцог Кроган и сын его, герцог Златопольский и сын его Лиренн с братьями, граф Темнокаменный, граф Моро, граф Триглавский, граф Домброуз с племянниками и сыновьями и граф Сторк, с ним же два сына его, Сайрус и Пеларий»

Альберт из Трехозерья «Деяния короля Эрика III»

«Наверное, сверху это похоже на муравейник» — подумал Пеларий, глядя на королевский лагерь, к которому они с Зихилом подъезжали. И действительно, если бы юноша мог неким волшебным образом подняться на высоту полета ястреба, то увидел бы снующих туда-сюда «букашек». Разве что у муравьев не было разноцветных шатров, палаток, навесов и шалашей, в остальном же с далекого расстояния копейщик с длинной пикой на плече мало чем отличался от насекомого, несущего сосновую иглу.

За время их пути король Элрик переместился от Дубовой Рощи западнее и теперь находился в нескольких переходах от армии горцев.

— Ну, Зихил, вот мы и дошли до королевского войска. Должно быть, твой господин тоже здесь, посему нам суждено расстаться. Ты послужил мне хорошую службу в этом путешествии и, если тебе что-то будет нужно, то ты всегда можешь обратиться ко мне.

Старый слуга ухмыльнулся. Погода стояла солнечная, и они оба щурились, прикрывая глаза ладонями. Не слезая с коня, Зихил поклонился рыцарю. И этот жест был искренним, а не необходимым.

— Добрый сир, да благословит вас Древо. Я рад был послужить вам.

— Возможно, мы еще встретимся.

— Если не останемся на бранном поле!

Они оба рассмеялись.

— Чуть не забыл, Зихил, — Пел достал из-под плаща маленький узелок и передал его слуге, — тебе платит лорд Юэн, но и я хочу как-то наградить тебя.

— Благодарю вас, сир! — слуга герцога Розалеса взял узелок с чем-то звенящим, после чего всадники разъехались. Старик направил коня в сторону шатров, расшитых розами, а Пеларий повел свою кобылу к черно-бело-красным палаткам на другом конце лагеря. Он знал, что встретит там своего отца.

Осень уже перевалила за середину, потому все вокруг золотилось и багровело, сухие травы шелестели под порывами ветра, который в это утро дул сильно, но не резко и не пугающе, а, скорее, уверенно. Пеларий вел кобылу к шатрам, выкрашенным в цвета, знакомые ему с самого детства, ибо его так одевали слуги с малых лет, да и сейчас он был облачен соответственным образом – герцог Юэн Розалес подарил ему в Шиповнике платье, что больше подходило его статусу и цветам его семьи.

На высоком древке полоскалось знамя их дома – белый аист на черно-белом поле. И вот теперь один из таковых аистов возвращался в родное гнездо после двухлетнего отсутствия.

«Ох-хо-хо… Будем надеяться, что здесь собралась не вся семья…» — Пелу и так было волнительно перед встречей с отцом. Если же помимо сурового родителя там еще будут трое его старших братьев… Тогда вся его слабеющая с каждым шагом лошади решимость иссякнет в одно мгновение.

Путь ему перегородили копейщики с аистами на стеганках.

— Куды, милсдарь, изволите? Тутась лорд Сторк и люди евонные стоят…

— Та ты чаво! — Перебил напарника другой, — Глаза разуй, не с солдатней беседу водишь!

— Да я чего! Положено жеж!

— Добрые люди. — Спокойно проговорил Пел, — я еду к вашему лорду, графу Циконию Сторку.

— Хорошо, милсдарь, как о вас доложить?

— Скажите, что приехал сир Пеларий Сторк. Хочет говорить с отцом.

Караульные застыли в молчании. Вскоре один из них быстрым шагом направился к шатрам и скрылся среди белых, красных и черных куполов.

Ждали долго. Слишком долго для обычного доклада. Запыхавшийся солдат выбежал откуда-то сбоку и отдышавшись произнес:

— Они там, на холме! — Он указал рукой на возвышение справа позади лагеря, заросшее кустами и молодым березняком, — милорд и ваш брат смотреть окрестности поехали. Проезжайте лагерь по краю, так к ним и попадете!

— Благодарю! — Произнес Пеларий и послал Крылышко рысью.

На холме стояло с десяток всадников. Все одоспешены и готовы к внезапному бою – как никак, шла война. Юноша замедлил кобылу, чтобы подъехать спокойно и чинно. Так он чувствовал меньше тревоги. Чем ближе были рыцари на холме, тем больше он мог разглядеть. Он узнал пожилого и тучного кастеляна Стега сира Оделя Вагтейла, чье лицо не потеряло за прошедшее время своей пунцовости, и их знаменосца – барона Родерика Ратера, слывшего красавцем в их местности. Из-за фигур в латах и плащах показалось еще одно знакомое вытянутое, печально-безразличное лицо – сир Дитмар Бобрынский – помощник лорда Цикония в разных деликатных вопросах. Наконец, среди вельмож Пеларий заметил профиль, от взгляда на который у него все внутри свернулось. Он готов был поклясться, что не будь он сейчас на лошади, то остановился или вовсе развернулся бы в этот миг. К счастью, лошадь идет сама, а ладони юноши слишком дрожали, чтобы что-то сделать с поводьями.

«Все будет хорошо… Я же смог выстоять под натиском сира Ороса, одолел шайку разбойников. Пристало ли мне после этого пугаться собственного отца?» Рыцарь успокаивал самого себя, рассматривая своего родителя. Тот ни капли не изменился с последней их встречи. Точеный гладкий подбородок, над которым, очевидно, хорошо поработал цирюльник накануне. Выраженные скулы, прямой нос и густые темные брови. На голове лорда лоснилась иссиня черная шапка из норки, сбоку которой торчало перо аиста. Латы графа сверкали на солнце, но большая их часть была скрыта плащом белого цвета с алым и золотистым шитьем.

Кто-то из свиты заметил Пелария и что-то сказал его отцу. Тот обернулся. Степенно. Величаво. Яркие, голубые, как небо, глаза посмотрели на Пела. Тот пытался разглядеть в них гнев, укор, раздражение (на радость он не смел и надеяться), но ничего этого не было. Во взгляде отца не было вообще ничего. Рыцарь собрал всю свою волю и выпрямился. Позади родителя он заметил Сайруса – самого старшего из своих братьев.

Тот был худощав и внешне больше всех походил на Цикония. Темный, с резкими чертами и густыми бровями. Он тоже был гладко выбрит и тоже смотрел безразличными голубыми глазами, но у него пока это выходило плохо и по уголкам рта Пеларий видел, что вместо желаемого безразличия его брат источает самое настоящее презрение.

Все затихло, когда он подъехал к отцу. Будто весь мир оглох. Только что-то стучало со страшной силой. Рыцарь очень хорошо знал, что это стучит – его сердце.

— Здравствуйте, отец. — Тихо произнесли пересохшие губы. Рыцари из графской свиты лишь только переглядывались, не смея заговорить даже шепотом.

— Приветствую тебя, сын мой. — Граф Циконий Сторк, лорд Стега оценивающе посмотрел на Пелария, и на секунду осматриваемому юноше показалось, что край отцовских губ немного пошевелился в еле заметной одобрительной усмешке, но это запросто могло быть игрой света и тени.

Повисла небольшая пауза. Смысл ее Пелу был хорошо понятен. Его лорд-отец не проявит к нему ничего, пока «блудный» сын сам не попросит и не объяснит мотив своего приезда. К счастью, гордыню свою юноша давно оставил на обочинах дорог и под полевыми кустами.

— Мое обучение у сира Кихана окончено. Я получил шпоры и хочу служить нашему дому. — Было хорошо заметно, как от этих слов сморщился Сайрус. Отец же не выражал ничего.

— И как ты хочешь служить своему дому? — Его голос звучал спокойно и властно.

— Так, как будет угодно милорду, — Пеларий говорил тихо и коротко, чтобы ненароком не разволноваться и не запнуться на полуслове.

— И ты готов к этой службе?

— Да, милорд.

— Да будет так… — лорд Сторк немного помолчал и продолжил, — Я хочу, чтобы ты вел за собой людей в грядущей битве.

— И кого я поведу, милорд? — Глаза юноши округлились, но он сохранил голос спокойным.

— Тех, кто пойдет за тобой.

— Ваша воля, милорд.

— Ступай.

Пеларий склонил голову и развернул лошадь. Отцовская свита молча провожала его своими взглядами. Кто-то скучающими, кто-то надменными, кто-то веселыми, а кто-то даже сочувствующими.

— Отец, — произнес Сайрус, проводив взглядом брата, что быстро спускался с холма.

— Да, Сайрус?

— Почему Ты доверил Пеларию целый отряд?

— А что тебя смущает?

— Он был изгнан с позором, мы его не видели два года, и вот он объявляется, и ты делаешь его начальствующим в твоем войске.

— Неужели я слышу зависть в твоем голосе, сын мой?

— Отец… мне просто неясно, что тобою движет.

— Ты мой наследник, потому для тебя это будет хорошей наукой. Ты прав в том, что весьма опрометчиво дать столь юному и столь неблагонадежному сыну, как Пеларий, любое, даже самое малое, число рыцарей, пусть и не самых славных. Однако он все же Сторк. Он мой сын, твой брат, в его жилах течет та же кровь великих и доблестных мужей. Отчасти он это уже доказал, получив шпоры в столь раннем возрасте. У него есть некоторые понятия о чести, ибо он озаботился о памяти своего наставника. Нам же надо убедиться в его рыцарственности. Пусть мальчик оправдает свои шпоры. Если он погибнет в грядущей битве, то это будет к его и нашей славе, если же Древо будет к нему благоволить, это будет во свидетельство того, что позор его и наш отныне омыт и можно забыть тот паршивый случай, да будет трижды проклят тот день!

— А как же герцог Кроган, наш светлейший сюзерен? Он не будет гневаться из-за его возвращения из опалы, в конце концов он оскорбил его…

— Нет нужды более вспоминать об этом, — перебил Циконий, — Грядущая наша схватка вскоре решит дело, и более нам нечего будет стыдиться.

— Хорошо, отец, но почему тогда нельзя просто поставить его в строю с другими воинами?

— Потому что он Сторк, сын мой, и нам подобает радоваться проросшим в нем чести и отваге, которые однажды одолеют детскую глупость и недальновидность. Он был для нас потерян, но нашелся, за что нам и стоит возблагодарить Святое Древо.

— Я всю жизнь подле тебя, у меня до сих пор нет шпор и не было шанса их получить, отец.

— Сайрус… — Циконий нахмурился и исподлобья посмотрел на своего первенца, молодой дворянин съежился было под этим взглядом, но тут же взял себя в руки и выпрямился, не отводя глаз от отца. Он давно планировал этот разговор и отступать теперь не собирался.

— Отец?

Внезапно выражение лица властителя Стега сделалось добрым и даже в чем-то мягким. Он широко улыбнулся и положил ладонь на плечо сыну.

— Ты мой первенец. Я помню благословенный день твоего появления на свет так, будто это было вчера. Все, что принадлежит мне, земли, которые передали нам наши славные предки, старинные стены и чертоги Стега – все это твое.

— Отец…

— И я прошу тебя, сын мой! Не позволяй зависти и ревности впредь затуманить твой разум. Слабостью нашей могут легко воспользоваться недруги нашего дома. В этот же день мы празднуем то, что один Сторк был потерян, но нашелся, был мертв, но ожил.

— Да будет так. Отныне я не буду более тебе перечить.

— Я не против спора, тем более, что ты поступаешь благоразумно, возражая мне наедине.

— Благодарю тебя. — Сайрусом овладело липкое чувство стыда, будто между ребрами у него ползало нечто влажное и склизкое. Хотелось поскорее вернуться в шатер и выпить горячего вина с медом.

— Это еще не все, Сайрус, — Циконий хорошо видел настроение сына и ухмыльнулся, зная, что произойдет дальше, — наших людей в бой поведешь ты.

— Ч-что?! Но я… а как же ты?

— Я буду подле тебя в сей славный день.

— Отец… — Чувство стыда стало настолько густым и вязким, что у Сайруса перехватило дыхание, но зародившееся ликование перекрыло все и даже больше. Лишь спустя пару мгновений к молодому воину вернулось самообладание, и он промолвил:

— Благодарю тебя за твое доверие. Клянусь, что не посрамлю наш род!

— И я принимаю твою клятву, Сайрус, веди нас к славе.

Кобыла осторожно ступала между шатрами, и ее всадник почти не следил за тем, куда она идет. Она остановилась возле маленького ивового куста, на котором каким-то чудом еще зеленела добрая половина листьев. Еще большим чудом было то, что его до сих пор не срубили или не истоптали. Заметив намерение кобылы, Пел натянул поводья.

— Потом поедим, подожди, Крылышко.

Лошадь фыркнула и побрела дальше по примятой сухой траве. Вокруг ходили туда-сюда солдаты. Был полдень, яркий и душистый. Из одного шатра слышались хохот и песни – кто-то решил скрасить нудное ожидание боя, а где-то звенели мечи, не иначе как проходил учебный поединок. Пелария это не заботило и не интересовало ни капли. На его юных плечах теперь лежала непростая задача. Учитывая его возраст и неопытность, она казалась ему вообще непосильной. Ему надо в короткий срок, ибо никто не знает, сколько они простоят на этом холме, собрать отряд, да отряд такой, чтобы не было стыдно вести его в бой. С одной стороны, Пел радовался такому отцовскому наказу. Это ведь почетно и славно – вести за собой людей, других рыцарей. С другой… это невероятно ответственно.

«Думал я, что он меня прогонит… Может, оно бы так и лучше было… Ох! Да о чем я думаю! Это же такой шанс, чтобы все исправить, чтобы показать отцу… А что я ему покажу? Где мне взять людей? Кто со мной пойдет? Кто пойдет… ЗА мной?»

Размышления его прервал юркий мальчонка, что возник неведомо откуда. Парень запыхавшись поведал, что Пела зовет к себе кастелян Одель Вагтейл, и при том как можно скорее.

«Что вообще здесь забыл кастелян? Разве не должен он оставаться в замке, пока отца нет дома?» — подумал Пеларий, но все-таки направил кобылу за служкой.

Краснощекий сир Одель очень любил вкусную еду и часто наслаждался ею в свободное время. До пристрастий и пороков своего вассала лорду Циконию не было дело по той простой причине, что тот отменно справлялся со своими основными обязанностями. Пеларий сидел в его красивом светло-зеленом шатре и наблюдал за тем, как развалившийся в мягком кресле кастелян сочетает трапезу с ведением дел.

— Подожди, дорогой Пел, пару мгновений. Я тут разберусь с обозом. — Сир Одель сгрыз хрящ с куриной ножки, облизнул большой и указательный пальцы, после чего обратился к слуге, — Значит… лорд Домброуз нам не даст ни стрел, ни провианта, ни копий?

— Да, сир. Милорд просили передать, что ему и так приходится кормить королевскую рать, посему его запасы весьма истощились.

— Скверно… скверно. Хорошо бы нам свое поберечь, богаче будем к концу похода, хе-хе, правда, Пел?

Юноша улыбнулся шутке.

— Твой отец просил беречь запасы, потому как… — Одель зыркнул на слугу, потом ухмыльнулся и сказал то, что Пеларий никак не ожидал услышать, — Потому как все мы в Стеге страшные скаредники и скряги, ха-ха-ха! Ладно, ступай. Лорду Домброузу от нас поклон, и пусть его дубравы обильно плодоносят еще тыщу лет! Свиньям на радость — Последние слова он добавил чуть слышно.

Слуга ушел. Сир Одель вытер руки о бока своего сине-зеленого колета и тихо проговорил:

— Герцог Кроган просили, чтобы твой батюшка озаботился припасами, дабы он сам мог двигаться налегке, не хочет, чтобы крылья что-либо обременяло, хе-хе-хе. Вот я и пытаюсь выбить из наших дражайших союзников хотя бы воз другой с овсом, а то ведь кто же его знает, сколько людей с собой его светлость ведет?

— Понимаю…

— Славно, что понимаешь! Только не говори никому. У Бергмонса всюду есть свои слуги, равно, как и у Элрика свои. Видал, как на меня этот парень таращился, что сейчас мне курицу подавал? Вот то-то и оно, надо быть бдительнее. Пусть горцы думают, что наш светлейший сюзерен ползет где-то с сеном, сухарями и колбасой, ха-ха-ха. То-то смеху будет, когда они увидят его перед собой.

— Да, выйдет забава.

— Еще какая! Ну да ладно. Я тебя не для того позвал, хотя вышесказанное тебе полезно и важно знать.

— Для чего же я здесь, сир?

— Надо тебя облачить подобающе сыну графа, Пел. Негоже тебе ходить в одной кольчуге да простеньком шлеме. Посему подберем тебе что-то подходящее да подладим под тебя.

Спустя некоторое время, которое пришлось провести в компании двух пажей, кузнеца, его подмастерья и пары служек, воинское облачение Пелария приобрело вид близкий к тому великолепию и блеску, что он видел на холме во время разговора с отцом. На него надели латы. Все как полагается рыцарю: нагрудник, пластинчатая юбка, набедренники и наколенники. Руки были защищены налокотниками, наручами и стальными перчатками, а венчал все сие прекрасное убранство шлем салад, выкрашенный в алое с белым, и бувигер – нашейник, прикрывающий нижнюю часть лица и шею с ключицей. Конечно, не хватало наплечников и наголенников, да и кое-где были видны следы вмятин. Нагрудник был несколько великоват, пальцы в перчатках чувствовали себя слишком свободно, а под наруч можно было просунуть два пальца, но на все это Пел не обращал внимания. Слишком его переполняло чувство радости, такое, какое обыкновенно бывает, когда исполняется некая давняя мечта. Потом, если он выживет в грядущем бою, он заработает на такой доспех, какой захочет, но в этот миг – это было самое красивое, что он надевал на себя. После всех приготовлений сам сир Одель подал Пеларию белый табард – просторную небольшую накидку с короткими рукавами – с вышитым на спине и на груди аистом.

— Ваши люди должны видеть вас, сир, даже в самой гуще боя!

— Благодарю вас, сир Одель… — Пеларий мгновенно посмурнел, — найти бы этих людей сперва.

— Охо-хо-хо-хо! Чего ж ты сразу не сказал, Пел?

— Полагал, что такие разговоры неуместны… да и сейчас полагаю.

— Я тебя знаю не первый год, как и ты меня! Кому как не мне присмотреть для тебя пару толковых парней, а?

— Сир, я буду вам очень благодарен!

— Почитаю за счастье служить твоему дому, хех! — Пусть эта реплика и прозвучала как шутка, но Пел отлично знал, что сир Одель действительно любит его семью и свою службу.

— Счастлив вашу службу принять! — Они оба рассмеялись.

Кастелян выделил Пеларию отдельный шатер. Небольшой, из простой некрашеной ткани, но и это было недурно, а даже весьма солидно и богато для того, кто до этого не владел ничем. Сир Одель представил рыцарю щуплого юношу. Большой лоб и узкий подбородок вкупе с прямым носом и темно-рыжими волосами до плеч придавали ему благородный вид. Большие карие глаза смотрели печально и несколько отрешенно, будто ему не было дело до того, что ему скажут и куда его поведут. Одет он был…

«О, нет. Крона Всемогущая, прошу, нет…»

Он был одет в накидку-табард с изображением аиста, отчего Пеларий мгновенно понял, что происходит.

— Смотри, Пеларий! Это Селвик из дома… как ты говорил?

— Из дома Селдияр, сир. — Угрюмо проговорил Селвик.

— Вот и славно! Пеларий, сей чудесный юноша был оруженосцем у сира Альберта Эшбера. Тот погиб в одной из стычек с горными рыцарями две недели тому назад, да посеет он добрые семена.

— Да прорастут они ростками праведности, — тихо проговорил рыжий оруженосец, а Пеларий медленно кивнул.

— Вам, сир, полагается оруженосец, как и всякому знатному рыцарю. Селвика хорошо бы отправить в отчий дом, но сейчас это неудобно, ибо враг оскорбительно близко. К тому же, юноша сей изъявил желание скрестить копье с горными ратниками, а таковое желание в некотором роде священно, хех.

— Могу… понять, кхм, — Пеларий это прекрасно понимал.

— Согласны ли вы, сир, с этим?

— Если так надо, так и будет. — Пел понимал, что отказаться от оруженосца нельзя. Это будет выглядеть странно для новопосвященного рыцаря, а он не хотел привлекать к себе лишнее внимание.

— Вот и славно! Не скучайте, сир!

Одель ушел. В шатре остались только Пеларий и Селвик. Оба были юны, но между ними уже пролегала, если не пропасть, то внушительный провал.

— Сколько тебе лет? — Нерешительно произнес рыцарь.

— Четырнадцать, сир, — безразлично ответил оруженосец.

— Ты голоден?

— Нет, сир, благодарю вас.

— Я собираюсь навестить своих знакомых, ты хочешь пойти со мной?

— Как вам будет угодно.

— Ты хорошо знаешь устройство лагеря?

— Очень хорошо, сир.

— В таком случае, прошу тебя, отведи меня к герцогу Розалесу.

— Да, сир.

Лагерь по сути своей делился на четыре неравных скопления шатров, палаток и шалашей. В самом центре холма высился расшитый золотом и пурпуром стяг короля. Там были и его люди. Справа расположились графы Сторк и Домброуз. Слева – герцог Розалес, а позади людей короля небольшой отряд герцога Златопольского. Именно в отряде с этим герцогом шел в атаку в ту лунную ночь Пеларий и сир Кихан. Там же сейчас были, если, конечно, не погибли, сир Лэгг и его оруженосец Вотур. К ним Пел обязательно собирался заглянуть, но позже. Сперва он хотел увидеть лорда Цветущего Острова.

Герцога он обнаружил в его роскошном розовом шатре, расшитом маленькими розочками разных цветов и размеров. Одно качество и исполнение шитья уже будто кичливо кричало о богатстве того, кто обитает в этом походном жилище. Впрочем, на Пелария это производило мало впечатления. Он восхищался самим узором, а не его дороговизной. Золотая нить привлекала его в первую очередь своим цветом, а не ценовым пафосом. Вкус Юэна ему нравился. В нем сочетались тонкое эстетическое чувство и умение преподнести себя и свой дом, пусть порой и создавалось впечатление, что с цветочными орнаментами властители Цветущего Острова перебарщивают. С другой стороны… Розалес без цветов – это как Сторк без аистов. Или Кроган без воронов. Символ дома священен.

— Пеларий! — пропел Юэн имя юноши. Оруженосца рыцарь отослал отдыхать, потому в шатре не было никого кроме слуги, и их общение началось непринужденно и без церемоний.

— Ваша светлость, — тем не менее Пел сделал маленький поклон.

— Ну! Рассказывай давай! — герцог торопливо указал рыцарю на свободное резное кресло рядом со столиком из темного дерева, на котором стоял кувшин с вином, — про ваш путь мне известно от Зихила. Ты, кстати, мог бы и не платить ему, свою мзду он получил от меня сполна. Добрых и справных слуг я одариваю щедро. Впрочем, я на твоем месте поступил бы также. Ну, — Он наполнил два глиняных кубка, — за честь и упокоение сира Кихана!

— Да будет так, милорд! — Они выпили вина, и Пеларий впервые за день почувствовал на душе хоть какую-то легкость. С момента въезда в лагерь его преследовало ощущение, будто что-то давит на грудь. Теперь, в компании человека, который к нему безусловно доброжелателен, тяжесть начала уходить.

— Отец, — Пел отпил из кубка, сделав эффектную паузу, — поставил меня во главе отряда.

— Не дурно, Пел, вовсе не дурно! Это очень хорошее начало.

— Мне непонятно, почему он так поступает. Разве не следует ему меня поставить куда-нибудь на задворки, чтобы я и шанса не имел проявить себя в бою? Чтобы я простоял, спешившись где-нибудь в кустах среди лучников, наблюдая за тем, как натягивают и спускают они тетиву, и изнемогая от собственного бессилия. Почему он ставит меня начальником над достойными мужами?

— Ох, мальчик мой! Пора бы тебе перестать о себе рассуждать, будто ты недостойнейший из недостойных сынов человеческих. Ведь ты уж совершил немало поступков достойных и благородных. Это первое, что следует сказать. Второе же – это то, что честь дома для отца твоего важней всего. Ты же непременная часть этого дома. Плоть от плоти лорда Цикония. Уничижать тебя, значит уничижать весь род. Третье же, что скажу тебе, так это то, что отец твой, как видится мне, жаждет проверить тебя. Ему любопытно, на что ты годен. Что можешь биться – это ясно и так, ведь он сам тебе в малые твои года вложил в ладони клинок и наблюдал тайком или явно с галерей на стенах, как ты упражняешься с мечом и копьем. Сможешь ли ты повести за собой людей, вот в чем вопрос.

— Об этом я и сам себя спрашиваю, милорд… Тем более, что мне некого за собой вести.

— Что я и говорю, Пел! Это чистейшая и истиннейшая проверка! Ты должен собрать отряд за эти дни, и чем быстрее, тем лучше, тогда ты покажешь своему лорду-отцу, что не впустую провел эти два года, и теперь чего-то да стоишь! В противном случае он будет держать тебя подле себя, и участь твоя будет немногим лучше слуги, станешь ты благородным посыльным, которому будут разные наказы поручать и все. Со стороны вроде бы почетно – всю жизнь в замке будешь при батюшке, а потом и при братьях, но, гляжу я на то, как ты нахмурился, Пел, и понимаю, что такой расклад тебе не по душе.

— Нет, ваша светлость. Мне бы не хотелось увязнуть на всю жизнь в отцовой свите. Мне нравилась самостоятельность сира Кихана.

— Сир Кихан, помнится мне, не был связан вассальными клятвами.

— Если честно, он редко говорил об этом, милорд. Как-то он обмолвился, что «теперь стал свободен», что он понимал под этим «теперь», одному Древу известно.

— Да уж… Туманно. Но это все хождения вокруг леса, так сказать. Мы в самую его чащу даже не заглядывали, Пел.

— О чем вы?

— Чего ты хочешь, Пел? Как ты хочешь распорядиться своей молодостью, на что потратишь ее?

— Я… я не знаю, милорд. — В это мгновение он понял, что не имеет ясного представления о своей жизни. Скорее у него был некий набор желаний и образов вроде новых доспехов, венка, полученного на турнире, надежных, благородных и веселых боевых товарищей, победного пира и так далее. Он стал рыцарем без цели, не понимая кому и чему он будет служить.

— Хмм… Ты хочешь служить своему дому, Пел?

— Я хочу, чтобы дома меня при этом уважали, милорд. Вы бы видели презрение, которым одарил меня Сайрус сегодня. И это при том, что им не было сказано ни слова.

— Представляю, Пел, представляю… Не принимай этого близко к сердцу, старшие братья порой имеют к младшим отношение… напряженное.

— Ваша правда, милорд.

— Так вот. Докажи всем, что ты Сторк, Пел! Покажи, что ты можешь начальствовать, что ты храбр, благороден и честен. Тогда тебя будут уважать. Про тебя уже идут славные слухи, но пока для всех ты, уж прости за прямоту, выскочка, что ухватил за хвост комету. Удача благоволит молодым, и это всем известно. К несчастью, жизнь подчас излишне скучна и пребывает таковой довольно длительные промежутки времени. Приятно видеть перед собой воплощение легендарной или книжной истории. Но на этом далеко не уедешь, мальчик мой. Мы дворяне. Мы те, кто воюет и правит. Править тебе не суждено, посему ты должен проявить себя на ратном поле. Тогда и только тогда тебя будут уважать, иного пути у тебя нет. Или у тебя есть задатки интригана, о которых я не знаю, хе-хе-хе?

— Нет, милорд, — они оба рассмеялись.

— Могу ли я чем-то помочь тебе, Пел?

— Милорд, мне стыдно просить у вас о чем-либо, особенно после оказанного вами гостеприимства в Шиповнике. Я до сих пор хожу в вашей одежде, а ваш слуга проводил меня до Жерновов, а от них сюда. Я и так в долгу перед вашей светлостью.

— Первое, что я скажу тебе, Пел, — герцог усмехнулся, — одежда, что на тебе, твоя, ибо так обыкновенно происходит с подарками, что те полностью переходят во владение к их получателям. Второе, что стоит упомянуть – это честь. И на Цветущем Острове она в цене не меньшей, чем в Стеге. Упокоить павшего рыцаря – это благородное и достойное деяние. Я рад, что хоть как-то поучаствовал в нем. Третье, о чем мне хочется вспомнить, так это то, что я питаю нежность к твоему дому, Пел. Когда-то я и твой отец сражались бок о бок, и память об этих славных днях нашей свежей и крепкой юности живет в моих воспоминаниях необычайно ясно. Я рад чем-то помочь сыну Цикония. Тем более, что твое общество мне приятно не меньше. — Юэн широко улыбнулся.

— Я благодарен вам безмерно, милорд!

— Оставь это. Давай перейдем к делам.

— Конечно, милорд. Как вы уже могли понять, у меня нет людей.

— Совсем?

— Сир Одель, наш кастелян, сказал, что подберет мне «нескольких парней», но я не могу сказать, что он приведет мне много людей. К слову сказать, а скольких бойцов мне нужно выставить на поле?

— Человек пятьдесят хотя бы. Это со слугами. Для тебя хватит и этого.

— Ох-хо-хо… Где взять столько людей?

— Я пришлю к тебе кого-то, кто захочет с тобой пойти. Советую тебе поспрашивать среди знакомых рыцарей и лордов.

— Здесь у меня лишь один знакомый рыцарь и один знакомый лорд.

— Вот как?

— Да, милорд.

— Может, кто-то знал сира Кихана, Пел? Он прожил долгую жизнь, кто-то да должен знать его. Впрочем, тебе не стоит кричать на каждом углу о себе и твоем учителе. Те, кто его ценил, сами тебя найдут, будь уверен.

— Хорошо, милорд.

— Прекрасно! Давай выпьем с тобой за наши ратные дела, ха-ха!

Они выпили еще немного вина. Снаружи шатра уже стемнело, потому юноша вскоре решил отправиться восвояси.

— Хочу сделать тебе еще один подарок, Пел.

— Ваша светлость…

— Нет, нет! Не стоит. Это мой вклад в твое славное будущее, хе-хе.

Герцог протянул Пеларию средних размеров книгу в новехоньком черном кожаном переплете.

— С месяц тому назад сделали в Шиповнике. «Хроника Адерина, сиречь Королевства Птичьего, Янушем Фруссером писанная, мэтром Эваном Теодорусом отпечатанная». Это тебе в науку, добрая книга.

— Благодарю, милорд.

— Свидимся еще, до скорого!

— Да хранит вас Древо!

— И тебя, Пел!

Селвик лег спать в углу шатра, в то время как Пеларий решил хоть немного почитать подаренную ему книгу. Кто знает, что будет завтра? Вдруг ночью лагерь подожгут лазутчики горцев, и он не увидит солнце нового дня. Впрочем, к своему удивлению, юноша не страшился смерти. Им овладело чувство, которое он испытывал не так давно. Вот бы умереть, и тогда не надо будет решать никаких проблем! Не надо будет терпеть презрение Сайруса, безразличие отца, не надо будет ломать голову над сбором отряда.

Пеларий помотал головой. «Недостойные мысли». Это же тоже своего рода трусость, только хитро замаскированная. «Я победил Ороса Гура, и уж как-нибудь одолею кислое выражение брата и отцовский холод». Тем не менее он все же решил приступить к чтению. Теперь уже из чистых побуждений любопытства.

Он пропустил длинное предисловие автора, где тот пространно благодарил некого герцога за поддержку, и обозначал, что написал труд сей для того, чтобы «увековечить деяния мужей славных и доблестных, дабы всякий, рвение имеющий, мог их пример себе в назидание употребить». Отчасти, это Пеларий и собирался сделать.

«В те дни Адерин Великим назывался, и не только лишь по причине обширных земель своих и лесов, и озер, и рек, и горных долин, но и потому как королевство сие было могучим и богатым. Некоторые пусть не подумают, что Адерин после разделения своего перестал и великим быть. Да не будет! Ибо то, что зовется теперь Королевством Птичьим, и до того именовали некие летописцы Адерином Великим, потому как там во времена до Мальцунта жили Адеры – народ древний и искусный. От них то и остались высеченные из камня фигуры птиц, что найти можно по всему королевству, отчего также заключить можно, почему Адерин называют по-иному Королевством Птичьим. Некоторые на это говорят, что все дело в знатных домах земли адеринской. У всех у них птицы на гербах, и начинают таковые люди перечислять гербы и имена всех домов, какие есть в земле нашей. О, неразумные! Разве достанет вам состязаться с мужами герольдского ремесла? Ни в коем случае! Сии мужи расскажут вам, что в земле нашей достанет домов, гербами своими к птицам небесным отношения ни коего не имущих. Таковых в пример приведу хотя бы дом Розалес, каковой имеет на знаменах своих изображение цветущих роз. Во времена же до раздела Адерина звались владения Горного Трона Горным Адерином или же Верхним Адерином, ибо много рек с тех гор проистекает и начало свое берет. Так же Великий Адерин поэтому же иногда Нижним зовется, а его северная часть в некоторых писаниях Приморскую именуется. К западу от королевства лежат марки Царства Севера. Сия держава великая и богатая. В стране той множество королей с давних пор правит, а над всеми ними начальствует царь, Владыкой именуемый. Царствует страной своей он из града, самим Мальцунтом основанного. На востоке лежат земли князей Волхынского, Плисковского и Марадийского. На юге Великого Адерина лежит Адерин Горный, а к юго-западу от Адерина Горного лежит королевство Метагия, правда путь в нее идет трудный и скверный, через горные перевалы. Разумнее поступает тот, кто идет обходной дорогой через Северное Царство. Южнее же Горного Адерина положил Бог горы столь высокие, что те собою небо закрывают, а за теми горами живут сплошь демоны на холмах, пламенем объятых. Таково есть положение земли Адеринской, что Святое Древо волею своею нашим славным предкам определило. Таковы есть пределы и уделы отец наших».

Почитав еще немного, юноша заметил, как у него начали слипаться веки, потому он погасил масляную лампу, лег на небольшое, но чистое ложе и уснул.

Утро началось для него довольно поздно, по той простой причине, что он не дал Селвику никаких указаний по поводу своего пробуждения. Когда Пел проснулся, солнце было уже высоко, а снаружи шатра гудел лагерь. Оруженосец подал ему воды, чтобы умыться, а после они позавтракали сыром и лепешками, запивая пищу элем. Рыцарю было непривычно, что ему кто-то прислуживает. Во дворце лорда Юэна и в Жерновах это ощущалось по-иному. Там он был знатным гостем. Зихил помогал ему в дороге по поручению своего господина, да и они были разных сословий. К такому Пеларий привык, да и за прошедшие пару лет он несколько растерял присущую дворянскому племени горделивость, так что сам мог вполне спокойно разжечь костер и приготовить себе похлебку, чего многие его собратья гнушались, потому Зихила в их путешествии он не угнетал ни коим образом, да и для старика его служба была делом всей жизни. Сейчас же, глядя на рыжего юношу, что подавал ему дублет, он чувствовал, будто происходит нечто неправильное. Он долго размышлял, что именно, и, наконец его осенило…

«На его месте должен быть я». Вернее, он был там еще совсем недавно. Селвик младше его на каких-то пару лет – ничтожный срок с одной стороны… С другой стороны, за два года Пеларий успел пережить изгнание, путешествия с сиром Киханом, его гибель и посвящение в рыцари. Между двумя юношами практически не было различий во всем, но рыцарское звание одного из них разделяло их бездонной пропастью. Получив шпоры, Пел будто стал старше, взрослее, мужественнее. Так ли это было на самом деле… Он и сам тяготился этим вопросом.

Везение было на стороне обоих юношей, потому что сир Одель зашел в их шатер как раз в тот момент, когда они закончили завтракать. Надо сказать, что тот не просто зашел, а буквально влетел, несмотря на свои внушительные рост и ширину. Красное лицо кастеляна сияло от радости, он широко улыбался и потирал руками.

— Пеларий! Я нашел тебе людей!

— Ох, сир… Уже? Право, я в неоплатном долгу перед вами.

— Ну, будет! Я же для общего дела, пошли-пошли, милсдари ждут снаружи!

— Скольких вы нашли? — Спросил Пел, направляясь за возбужденным Оделем к выходу из шатра. Селвик, которому видимо передался энтузиазм тучного кастеляна, сменил свое неизменное равнодушие на ироническую ухмылку.

— Семерых!

На залитой осенним солнцем поляне – шатер Пелу поставили на окраине лагеря, там, где было место – стояло полукругом семеро мужчин различного возраста. Каждый из них облачился в плащ с гербом своего дома, чтобы представиться своему новому командиру. Пеларий узнал не все эмблемы, вернее узнал он лишь один из гербов, но косые полосы, что пересекали родовые знаки трех других мужчин, он истолковал верно – хранитель Кипос исправно учил его геральдике. Четверо из присутствовавших здесь рыцарей были бастардами – незаконорожденными сыновьями лордов, а один из них, с изображением белой ладони на алом поле, перечеркнутой черной диагональной лентой, был тем, кем Пелария пугали в детстве братья и слуги. Сир Генуш Бурморт был человеком с дурной репутацией. По Стегу постоянно гуляли сплетни о том, как Генуш с особой жестокостью расправлялся как с врагами личными, так и с недругами дома Сторков, которому верой и правдой служил уже многие годы. Охарактеризовать его можно было двумя словами – мрачный весельчак. Впрочем, его «веселость» была не из тех, что помогают собрать вокруг себя компанию друзей. Сколько Пеларий себя помнил, Генуш всегда был один, часто прогуливался по крепостным стенам, одаривая своим суровым взглядом пробегающую мимо него ребятню, в числе которой в то время был сам Пел. Этот самый взгляд тоже был особенным. Злые (и не только) языки наградили рыцаря дурным прозвищем – «Косой выродок». Всему виной было легкое косоглазие, которое в иные моменты можно было и вовсе не заметить, однако молва всегда найдет, чем потешить себя, особенно, когда открыто это делать опасно. Ну, и, конечно, он был бастардом. Род его не был известен в этих краях, потому о его рождении ходили самые разные слухи, один другого хуже. И вот теперь этот человек стоял перед Пеларием. Ростом выше него. Черные, как смоль, волосы, стриженные под горшок, лоснились на солнце. Короткая борода обрамляла вытянутое лицо, а узкие губы застыли в оценивающей ухмылке. Темные, словно ночной водоем, глаза смотрели на юношу, и он не мог понять, что они выражают. Насмешку ли, одобрение… или презрение?

— Сир Одель, — спокойно и медленно проговорил Пеларий, — прошу вас, представьте мне сих благородных мужей.

— Конечно! С радостью! Значит, это сир Генуш Бурморт. Его вы можете помнить, потому как он давно служит у вашего отца.

— Это так. Благодарю, сир, что согласились идти под моим началом, — Пеларий протянул руку черноволосому мужчине.

— Рад вам послужить… сир. — Голос Генуша был глубоким и мелодичным, но в некоторой степени зловещим, особенно, когда тот глядел немного исподлобья, как это было сейчас. Пеларию показалось, что во время рукопожатия ухмылка рыцаря стала шире, но он решил не думать об этом.

— Далее, — продолжал потеющий даже под осенним слабым солнцем сир Одель, — сир Лионель Вэр по прозвищу «Лев из Кривоборья», сир Кэроб Вишер, сир Дорон Хилл, сир Рубер Физер, сир Райдон Фер и сир Януш Ясноозерский.

Из семерых рыцарей диагональная линия на гербах отсутствовала у сира Кэроба, сира Дорона и сира Януша, остальные, как и сир Генуш были незаконорожденными. Каждого Пеларий поприветствовал рукопожатием.

Почти все рыцари, кроме сира Райдона были при оруженосцах, а сир Лионель имел при себе двух молодцев, красивых и высоких, как и он сам. Сир Рубер – каштановый коренастый усач с круглой головой и маленьким носом – помотал головой и задал вопрос, которого Пеларий одновременно и ожидал, и опасался:

— Сир, кого-нибудь еще вы берете с собой?

— Да. Будут еще люди.

— Это хорошо-о-о! — протянул усач и заткнул руки за пояс.

— Позвольте осведомиться, сир! — почти пропел Лионель, пышногривый, словно лев, изображенный на его плаще (правда перечеркнутый алой полосой), — уже известно, подле кого мы пойдем в бой?

— Этого я сказать пока не могу, мы будем идти там, где будет воля моего родителя.

— Да будет так! — сир Лионель элегантно поклонился.

— Где вы расположились, сиры?

— Возле вашего батюшки стали, — ответил сир Януш.

— Кто где, — добавил сир Райдон тихим скрипящим голосом.

В этот момент с другой стороны поляны показалась группа людей. Судя по расшитым родовыми знаками плащам, это тоже были рыцари. Первым их гербы заметил сир Одель и, прищурившись, протяжно спросил:

— Любопы-ы-ы-тно, что это здесь забыли люди Розалеса… в нашей части лагеря.

— Не беспокойтесь, сир Одель, — Пеларий широко улыбнулся, обнажив белые зубы, — это ко мне.

— О, Древо… Пел! Это честолюбивая братья, не стоит их мешать с… — Он осекся, оглядев стоящих рядом угрюмых рыцарей.

— Не волнуйтесь, сир. Благодарю вас за хлопоты! — Пел поклонился тучному кастеляну, тот улыбнулся и быстро поковылял прочь от шатра.

Рыцари подошли к ним, и теперь их можно было хорошо разглядеть. Это были мужчины разных возрастов с эмблемами цветов, кустов и деревьев.

Вперед вышел ухоженный рыцарь с аккуратной седой бородкой и усами с изображением цветка гвоздики с шестью лепестками. Он осмотрел стоящих перед ним рыцарей Стега, и его губы поджались, когда он заметил у четверых из них знаки бастардов.

— Сир Пеларий! — Мужчина церемониально поклонился и заговорил нараспев, — мое имя сир Диант из славного рода Кареофилацеев, но при дворах многих благородных домов меня назвают «сиром Гвоздикой»…

— Неудивительно при такой-то фамилии, хех, — Пел услышал, как два рыцаря перешептываются за его спиной, и взмолился, чтобы сир Диант не услышал этой насмешки, но тот был поглощен своим рассказом.

— … и мой род уже долгое время несет почетную службу славным лордам Цветущего Острова!

— Это честь для меня, привечать столь именитого и прославленного мужа! Сир Диант, но кто же ваши спутники? Прошу, представьте мне их, чтобы я и им мог выказать свое почтение.

— Всенепременно, сир! Да благословит Древо Цветущее ваши манеры! — Сир Гвоздика элегантным жестом указал на стоящих рядом с ним пятерых рыцарей, — сир Эстер Калистер, сир Джулиус с западного склона, сир Армас из Святолиста, сир Ренас и сир Беррэй Ладернские.

Все они поклонились, и Пеларий поприветствовал каждого. Бастардов среди них не было.

— Рыцари Розовой Лощины! Хочу представить вам добрых мужей Стега, что также, как и вы пойдут под знаменем моего отца.

Возле рыцарей из Лощины также стояли их оруженосцы числом около десяти человек. Пеларий подумал о том, что надо бы устроить воинам трапезу, о чем украдкой шепнул Селвику, пока воители двух лордов обменивались приветствиями. Рыжий юноша быстро все понял и куда-то резво направился. Благо деньги у Пела пока что были.

«Святые древоугодники, их же всех теперь надо кормить и платить жалование… ладно, есть на этот счет одна мысль…»

Но его размышления прервал молодой, немногим старше самого Пелария, высокий и статный сир Джулиус, чей плащ украшала латная перчатка, сжимающая розу. Темные кудри падали на его плечи, а лицо было правильным и сочетало в себе как жесткие, так и нежные черты. Одет рыцарь тоже был богато, богаче самого Пела уж точно.

— Позвольте осведомиться, сир, кто пойдет в бою подле вас?

Это был вопрос, который застал Пелария врасплох. Он не представлял, что об этом сейчас кто-то может заговорить.

— Я еще не думал об этом, сир Джулиус.

— В таком случае! — рыцарь с перчаткой сделал паузу и обвел взглядом всех присутствующих, — я предлагаю, чтобы рыцари Лощины шли одесную и ошуюю вашей персоны!

— Это еще почему?! — Возмутился сир Януш.

— Потому что сир Пеларий муж происхождения высокого, посему ему и надлежит окружить себя такими же людьми.

— Не припоминаю в списках графов Адерина вашего семейства, сир Джулиус!

— Мой род имеет давнее родство с герцогами Розовой Лощины! Пусть мы не графского достатка, но полагаю, что по чести рода я могу сопровождать сира Пелария в бою!

— Не один вы имеете таковое желание! — Словно мелодия прозвучал певучий голос пышногривого сира Лионеля Льва из Кривоборья.

— На вашем месте, сир! — Джулиус осекся, глядя на то, как Лионель, будто отряхивая полу плаща, слегка коснулся рукояти меча на украшенном серебряным узором поясе.

— Где будет мое место, решит сир Пеларий!

— Да. И мы полагаем, что сын Цикония Сторка решит все благоразумно, — возле Джулиуса встал сир Эстер с белой астрой на алом поле. Будучи невысоким, он тем не менее ни капли не испугался сира Лионеля, что превосходил его на целую голову. Сир Эстер как бы невзначай поправил пояс с клинком, чем вызвал ухмылку Льва.

— И какое же благоразумное решение присоветуете славному сиру вы?

— На месте сира Пелария я бы… — Сир Эстер злобно ухмыльнулся, — выставил всадников согласно их роду и… рождению.

Кулаки Лионеля сжались с такой силой, что заскрипела кожа перчаток, в которые они были заключены. Пеларий уже было сделал шаг в сторону рыцарей, но его опередил сир Генуш. Черный, словно тень, он возник из ниоткуда.

— Мы все хорошо понимаем ваше недовольство, сир Эстер и сир Джулиус. Я бы даже сказал, что некоторым из нас оно понятнее, чем даже вам самим.

— Что вы имеете в виду, сир Генуш?

— Неприятно, когда кто-то, кажущийся вам недостойным, пытается вас унизить. Почем вам знать, сиры, может мое вполовину благородное происхождение одной своей половиной вашего полного и законного поболе будет?

Эстер Каллистер после этих слов побагровел. Он дернулся к черноволосому бастарду, сжав ладонь на рукояти меча. Сир Генуш, будто этого и ожидая, отступил на пару шагов и тоже схватился за свой клинок. Обнажить сталь рыцарям не позволил Пеларий. Он стремительным движением встал между двумя воинами и, собрав всю ту немногую суровость, которая имелась в его юной душе, громко, но спокойно произнес:

— Сиры, хватит! Оставьте споры о происхождении! Подобные речи позорят вас и ваши шпоры. Пусть каждый из вас думает о себе и собственном достоинстве. О почестях ближнего заботиться нет нужды, ибо теперь вы ходите под моим началом, и это моя и только моя забота. Направьте свой пыл лучше на то, чтобы обнажить мечи против горцев, а не против собратьев адеринцев. Что же касаемо того, кто пойдет подле меня, то об этом вам также не стоит переживать, ибо я это решу в канун битвы. До того часа почитаю неприятным говорить о том.

— Как будет угодно благородному сиру! — Сир Генуш со свойственной ему мрачной ухмылкой поклонился.

— Ваша воля, сир. — Отрешенно произнес сир Эстер и сделал небольшой поклон. Сир Джулиус не сказал ничего.

Вскоре после этого прибежал Селвик со слугами, которых он где-то успел нанять. Быстро поставили столы возле шатра, и рыцари со своими оруженосцами принялись обедать. Звучали здравницы в честь Пелария. Сам юноша улыбался и распрашивал теперь уже своих людей об их подвигах. Все вели себя довольно непринужденно, чему особо помогало вино, где-то добытое рыжим оруженосцем. Сир Лионель и сир Джулиус с неприязнью смотрели друг на друга, сир Эстер угрюмо жевал ножку каплуна, а сир Генуш глядел исподлобья на обоих рыцарей Лощины, не меняя при этом своей мрачной улыбки.

Во время трапезы Пел предложил всем рыцарям переставить свои шатры к его шатру. Пусть край лагеря не так почетен, но здесь они не будут порознь, и так легче будет собраться в случае атаки неприятеля. Споров с этим не возникло. К середине дня Пеларий смог уединиться. Его люди разошлись по своим делам.

— О-о-о-ох! — Юноша вздохнул и вытянулся на деревянном кресле, — я думал, что они поубивают друг друга!

— Ходят легенды о честолюбии рыцарей Лощины, сир, — усмехнулся рыжий Селвик.

— Им бы взять пример со своего лорда, хех. Лучше бы подражали скромности Юэна, чем... ладно, хвала Древу, что все обошлось. Да и ты быстро управился, молодец. Благодарю тебя.

— Рад служить, сир. — Оруженосец лишь пожал плечами, не вкладывая в голос особого энтузиазма.

— К слову сказать, как ты так быстро все сладил?

— Это было несложно. Я лишь догнал сир Оделя, тот указал, где повара, и послал со мной нескольких слуг.

— Хмм… Тогда вели слугам, чтобы не спешили назад к кастеляну. Нам они тут пригодятся.

— Хорошо, сир.

— Я буду каждый день давать обед для моих людей. Отряди человека, чтобы следил за этим. Стол пусть будет не роскошным, но достойным.

— Да, сир.

— Пока на этом все, ступай, Селвик. Как это исполнишь, отдыхай, ты славно потрудился.

— Благодарю, сир.

Оруженосец удалился, и Пеларий вздохнул второй раз. Но на этот раз он сделал это с улыбкой. Он удивился сам себе. С такой легкостью он отдавал распоряжения и приказы, будто занимался этим всю свою жизнь. С другой стороны, он вырос в большом замке, где всегда было много слуг. До своего изгнания он успел научиться всему, что требовалось молодому дворянину, а, как известно, Древом положено так, что дворяне рождены воевать и править. Командовать другим людьми было у Пела в крови. По крайней мере, он сам в это поверил после этой трапезы.

Во второй половине дня рыцаря навестил сир Одель. Он осведомился, как все прошло. Пеларий с улыбкой рассказал ему о прерванной ссоре, на что кастелян заметил, что этого следовало ожидать. Рыцари порешили, что слуги, посланные с Селвиком, так и останутся при шатре Пелария для службы ему. Наконец, оставался самый важный вопрос, от которого зависело фактическое существование отряда Пела.

— Ты что-нибудь уже решил насчет жалования? — Украдкой спросил сир Одель.

— А что-то нужно решать по этому поводу, сир?

— Как? Конечно! — Кастелян удивленно потряс брылами.

— И что же нужно решить с жалованием, сир?

— Количество жалования и как его выдавать. Собственно, это все, хех, суть проста и пряма, как копье. Проблемы всегда в недостатке средств и прочих издержках.

— В таком случае я не вижу проблемы. — Пеларий ощутил небывалый прилив смелости и… наглости. То, что под его началом уже собралось без малого тринадцать рыцарей, придавало какой-то несвойственной ему доселе уверенности.

— О чем это ты?

— Сир Одель. — Пел выдержал паузу, — отец велел мне собрать отряд, и я исполнил его приказание. Не припомню, чтобы я привел за собой в лагерь личное войско. Люди, которых я веду, будут сражаться под знаменем моего отца. Взгляните на меня. На моей груди вышит аист – герб моего отца, моего дома. Теперь вам понятно, из чьей казны будет платиться жалование?

— Ха-ха-ха! Ну, ты и хитер, Пеларий! — Тучный кастелян ни разу не разгневался. На его лице не промелькнуло даже тени раздражения и неприязни. Наоборот, он заулыбался во весь свой широкий рот, а его взгляд стал еще более дружелюбным, — истинный сын своего отца!

— Благодарю, сир!

— Да не за что. Рад служить, Пел. Ладно, бывай, поставим твоих молодцов на обычное жалование пока, а там и видно будет.

На этом их разговор завершился.

Юный рыцарь задумчиво рассматривал серые скаты шатра и размышлял. Отчего он стал таким уверенным? Не слишком ли это? Этого ли ждет от него отец?

Он вспомнил один день из детства.

Весеннее свежее утро. Конная прогулка по окрестным холмам. Отец, Стегон и Пел. Они спешились тогда на возвышенности и смотрели на Стег со стороны. Внезапно, они увидели в небе клин аистов.

— Добрый знак. — Сказал отец, — когда аисты возвращаются в Стег.

Клин пролетел над ними, и Пеларий сумел рассмотреть каждую птицу, его составляющую. Аист, в отличие от орла или ястреба, источал величие другого рода. Те воплощали воинственность, а аисты – спокойствие, созидание и семейственность.

— Смотрите, — Циконий указал на удаляющийся от них клин, — они летят вместе. Сила аиста в том, что он не один.

— Как высоко может полететь аист, отец? — Спросил Стегон.

— Не знаю, но я слышал про одного, что решил долететь до солнца, и оно опалило его крылья.

Воцарилось молчание. Они продолжали смотреть на уменьшающийся клин белых птиц.

— Главное, не улететь слишком высоко, а не то получится, как в той легенде. — тихо проговорил Пеларий. В шатре никого больше не было, потому он мог спокойно рассуждать вслух. Он еще не мог привыкнуть к новой жизни, в которой он теперь редко бывает один. Вокруг постоянно находятся другие рыцари, оруженосцы, слуги, пажи, солдаты. И такой круговорот не прекратится с окончанием войны. Теперь он до конца своих дней будет в окружении людей, и ему надо полюбить эту суетливую жизнь дворянина, и отчасти она ему уже начала нравиться. Впрочем, Пел останавливал себя от мыслей о будущем. «Пережить бы грядущий бой и дожить до конца войны, а там и видно будет» — о большем он и думать не хотел.

Его размышления прервали.

— Позвольте войти, сир? — Донеслось снаружи шатра. Селвика Пеларий отослал знакомиться с другими оруженосцами – благовидный предлог для того, чтобы побыть одному, который он запомнил еще со времен своего обучения.

— Прошу вас.

Полог шатра приподнялся, и перед Пеларием предстал среднего роста пожилой мужчина с короткой седой бородой. Широкое морщинистое лицо, узкий прямой нос, густые седые брови и серо-зеленые глаза. Вошедший был рыцарем, это было видно по шпорам, мечу на поясе и гербу – пучку камыша, вышитому на сером дублете.

— Сир Пеларий, я полагаю? — Голос мужчины звучал спокойно и размеренно, даже приветливо.

— Да, это я.

— Позвольте представиться, сир. Мое имя Эстебан, я происхожу с западных берегов Озера Лебедей.

— Что привело вас в такую даль, сир? — Пеларий сходу проявил свои манеры, указал гостю на второе кресло подле столика и наполнил два глиняных кубка элем.

— Я давно не был дома, сир. Я изволил странствовать после того, как наши края двадцать лет тому назад посетил сир Кихан.

— Вы знали сира Кихана?

— Да. Я обязан ему очень многим.

— Я всегда рад друзьям моего учителя за своим столом, сир Эстебан!

— Благодарю. Однако хочу сказать, что не мысли о тризне привели меня к вам, сир Пеларий.

— Слушаю вас.

— Мне бы хотелось служить под вашим началом.

— Вот как? Почему?

— В память о сире Кихане. Большего пока я сказать не могу.

— Большего и не требуется, — Пеларий улыбнулся, — но я хочу вас предупредить, что службу вы будете нести моему лорду-отцу. Я только лишь начальствую.

— Само собой, сир. — Эстебан тоже улыбнулся.

— Да не стеснит вас мое расположение на краю лагеря, но мое желание, чтобы все, кого я поведу в бой, были подле меня.

— Как вам будет угодно.

Так отряд Пелария пополнился еще одним рыцарем. На следующий день протрубили рога, и войско, пестрея знаменами, плащами и попонами, двинулось вперед, к Вертепу – замку, что осаждал король Горного Адерина Бергмонс. Гремели барабаны и бубны, жужжали свирели, дудки и трубы, копыта многочисленных всадников отбивали свой ритм. Все ближе и ближе становился для юноши час, для которого он был рожден – час битвы.

***

— Заметался Бергмонс, ха-ха-ха! — Сир Одель от души хохотал, тряся брылами. Отхода горцев они, правда, наблюдать не могли, но радость от этого события была всеобщей.

Пеларий зевнул. Этот день начался для него с того, что к его шатру пришел отцовский слуга. Случилось это весьма рано, потому ему пришлось прервать свой сон и спешно отправиться на встречу с родителем. Во всем королевском стане к тому моменту стояли суета и гул. Прошел слух, что герцог Кроган внезапно появился у стен Вертепа и разбил одного из вассалов Бергмонса, после чего столь же стремительно исчез.

Сейчас перед ними раскинулся прекрасный вид – только-только забрезжил рассвет, благодаря чему можно было хорошо осмотреть местность. Они остановились на пологом склоне длинного холма лесистого пригорка. Вдали виднелись три небольшие возвышенности. Слева темнели стены Змеиного Вертепа – замка, что стоял на берегу реки Змеиной, от которой и брал свое название. От этой реки в свое время землекопы отвели ров, что позволило окружить замковый увал водой также и с оставшихся трех сторон. Справа от замка было два холма, поросшие деревьями и кустарниками, а еще правее них золотилась березовая роща с чернеющими срубами развалившихся домов. Бергмонс окружил небольшую крепость плотным кольцом осады, но сегодня ночью черный ворон налетел на людей графа Каррега, что закольцевали осаду на противоположном берегу Змеиной реки. Горный король ничего не смог сделать, пока его людей рубили среди темноты. Когда его легкие всадники перешли реку, Крогана уже не было. Остались лишь горящие палатки и шалаши. После этого правитель Горного Адерина решил снять осаду и отойти от замка, дабы занять более выгодное положение для битвы. Всем было ясно, что она неизбежна.

— Змеиный Вертеп стоит на высоком холме, и оттого неприступен для горцев, Горный король все равно бы его не взял. — Проговорил один из отцовских рыцарей.

— Неприступен для горцев? Ха! Вы полагаете, сир, что для них составит труд взобраться на какой-то курган? Они же живут в горах!

— Вы заблуждаетесь, сир Одель, полагая, что горцы живут исключительно на горных склонах, — возразил прекрасный и статный сир Родерик Ратер, отцовский знаменосец.

— Мне это хорошо известно! Также мне известно, что среди них обязательно нет-нет, да и найдутся умельцы, что взберутся на стены Вертепа, словно пещерные черти!

— Были бы у Бергмонса такие лазутчики, Вертеп давно был бы уже взят.

— Не-е-ет, господа! Горный король хитрее. Зачем ему терять людей, штурмуя небольшой замок? Проще дождаться, когда его малые запасы иссякнут, и лорд Хавьер приклонит колено. Тем более, что их набилось туда, словно… — Кастелян осекся, глядя на скривившегося Сайруса, старшего сына лорда Сторка. По его выражению лица было видно, что манеры и стиль изложения сира Оделя ему не по душе, — …словно змеи в норе.

Среди закованных в латы мужчин прошелся смешок. Заулыбался и Пеларий. Всем было известно, что гербом дома Хавьеров служит изображение свернувшейся змеи на желтом поле.

— Тем не менее, сир Одель, с какой стати Бергмонсу сидеть здесь? Он мог бы взять замок и идти, скажем на Вранов. Город богатый, он бы там отлично перезимовал.

— Он бы его не взял. — Тихо проговорил лорд Циконий, — сил не хватит.

— Гниль какая-то! Чего ради тогда вообще затеяна эта война?! Зачем тогда он сидит второй месяц здесь и не штурмует замок? На его месте, я бы его взял, спалил и повернул назад, зимовать у подножий своих гор в Верхнем Адерине!

— Ах, если бы, сир Одель, корону Нижнего Адерина носили вы! Скольких бед бы избежало наше королевство в таком случае! — Мрачно усмехнулся и состроил притворно-печальную гримасу сир Дитмар Бобрынский.

— Не юродствуйте, сир Дитмар! Хватает нам бедолаги Эмиля, не отбирайте у него его жалкий кусок, ха-ха!

Вновь по рядам отцовской свиты прошел гул смеха. Пеларий хорошо помнил монаха-отшельника Эмиля из Залесья. Старик слыл чудаковатым добряком, который при этом отлично знал Книгу Древа и всюду проповедовал. Какое-то время назад он осел в предместьях Стега. Лорд Циконий по просьбе хранителя Кипоса велел построить хижину для старика, и периодически тот говорил нравоучения окрестным крестьянам.

— Пока что ближе к нему вы, сир, своим многословием. Может, вам попробовать себя в проповеди? Ваше красноречие было бы там более уместным. — Сир Дитмар говорил очень спокойно, не меняя своего печально-отрешенного выражения лица. Лишь в конце он слегка задрал нос и усмехнулся.

— Хе-хе-хе… Не будем утомлять графа своими… речами. — Сир Одель вовремя заметил холодные глаза Цикония, чей цвет сейчас больше напоминал стены ледяной пещеры.

— Согласен с вами, сир Одель, — с ухмылкой проговорил сир Дитмар, — и так, нам известно сейчас, что горцы отошли от замка к дороге, что идет на Лощину. Там располагается деревня, именуемая Ужами. Перед ней, верней всего, враг и растянет свои силы. Свой правый фланг он закроет широким холмом, на котором расположен перекресток дорог на юг и на Лощину, а поодаль перекрестка того лежит деревенька Хвостовка. Меж тем холмом и замком небольшой лужок заболоченный, камышом да рогозом поросший. Лишь к самому Вертепу по гати путь проложен.

— Как велите идти в атаку, милорд? — Голос сира Роберта Ратера звенел, словно тому было лет двадцать, а не в два раза больше.

— Сиры. — Наступила тишина, когда заговорил граф Сторк и указал на пространство между холмами, — узкий овраг между этих возвышенностей зовется Гадючим. Возле него по краю правого холма и двинется наш государь король со своими рыцарями. Граф Добмроуз пойдет справа от короля, между холмом и рощей. Мы же еще правее. С фланга. Видите остатки хижин, сиры? Это заброшенная деревня. Мы обогнем ее — Размеренный, глубокий и властный голос Цикония разливался в тишине, прерываемой лишь шелестящими на ветру золотистыми рябинами, — и ударим в тыл врага, сомнем их ряды и загоним в овраг к гадюкам, либо опрокинем в те камыши, про которые упоминал сир Дитмар.

— Хватит ли нам сил, милорд? Со дня на день к Бергмонсу придет подкрепление. Отряд небольшой, но нас и так меньше.

— Вы полагаете, что, спалив шатры горцев на том берегу реки, наш сюзерен герцог возвратится в свои палаты?

— Ха! Нет, конечно! В таком случае, с ним мы тотчас разгромим врага, милорд! — Молодцевато воскликнул сир Роберт, — сиры, господа, нас ждет занятная игра!

По свите прокатился очередной смешок.

— Остался еще один вопрос, ваше сиятельство. — Проговорил сир Одель, — как быть с вражьими рыцарями? Бергмонс, как пить дать, не дурак, поставит на фланге конницу.

— Конечно, сир Одель, так и будет. Всадников неприятеля возьмет на себя Пеларий. Как я слышал, он уже набрал себе людей, и теперь самое время будет вести их к славе. Мой сын отвлечет конницу на их левом фланге, и мы сможем обойти ряды горцев и ударить с тыла.

— Превосходный план, ваше сиятельство!

— Благодарю, сир Родерик. А что скажешь ты, Пеларий?

Отец направил свои синие холодные очи на юношу, потерявшего дар речи. Всякая сонливость мгновенно улетучилась из его сознания, сердце с каждым мгновением стучало все сильнее, и было стойкое ощущение, будто оно готово вот-вот вырваться из груди и улететь куда подальше от этих пронзительных ярких глаз. Пел пошевелил сухими губами:

— Как будет угодно вам, отец.

— Превосходно.

Дальше Пеларий пребывал словно в тумане. Он словно оказался рыбой в пруду, которая слышит звуки за пределами воды и наблюдает проходящие мимо нее силуэты людей и животных. Лорд Циконий торжественно объявил перед всеми, что во главе его отряда пойдет старший брат Пела – Сайрус. Тот тоже сейчас присутствовал на склоне увала и выглядел довольней некуда. На своего младшего брата не посмотрел ни разу.

«Мне остается одно… Умереть с честью», — подумал Пеларий, возвращаясь в лагерь после того, как их рекогносцировка завершилась.

«Почти как сир Кихан».

Вечером до того, как Пеларий вместе с братом, отцом и его свитой издалека осматривал поле битвы, в одном из просторных лагерных шатров столовались семеро его рыцарей. Все те, которых привел ему сир Одель. Трое законорожденных и четверо бастардов.

В свежем осеннем воздухе пахло жареной курятиной и пивом. Во всем войске было настроение, что сражение состоится в ближайшие день-два, посему рыцари и решили от души поесть перед сном. Ведь кто знает, может, это последний ужин в их жизни. Сиры Генуш, Лионель и Рубер сидели на краю длинного стола, а чуть поодаль от них играли в кости остальные воины.

— Ах, славный вечер, господа! — Пропел златогривый Лионель.

— Лишь бы не последний, хе-хе. — Сир Рубер громко отхлебнул пива из деревянной кружки, после чего вытер свои пышные усы тыльной стороной ладони.

— Помоги нам Крона, — угрюмо буркнул мрачный сир Генуш и, последовав примеру сира Рубера, тоже приложился к кружке.

— К слову сказать, Генуш, — начал коренастый усач, отрывая от каплуна ножку, — как тебе парень?

Генуш нахмурился, и масляные фонари вокруг будто стали светить еще тусклее. «Лев» Лионель поперхнулся пивом и, издав отнюдь не элегантный звук, прошипел:

— Ты в своем уме?

— Да вроде бы.

— А я так думаю, что нет!

— Да чего не так-то, Лион?

— Все не так! Ты бы еще в шатре у короля о таком вздумал заговорить!

— Да тут и нет никого! Не гневись ты на меня понапрасну!

— Когда-нибудь твоя простота нас погубит, Рубер! А я не хочу, чтобы нам перемывание чьих-то костей потом как-то аукнулось!

— Да ты чего же? Я ж не заговор какой-то обсуждать собрался! Так, переговорить, обменяться мнениями с собратьями по ремеслу, хе-хех.

— Ох… Ты уж слишком просто об этом заговорил

— Да ладно тебе, Лион! Кто мальчишке чего расскажет? Да и расскажет, что тогда? Ты ж видел его, он тщедушный. Не то, что старший графский.

— Ладно, хватит препираться. — Тихо проговорил Генуш, опустошив свою кружку, — вокруг и правда никого нет, но это не повод болтать всякое. Парень и правда добр, но вот его отец нет, и я, в отличие от вас, видал, какой у него характер.

Сир Рубер замолчал и занялся поглощением еще одной куриной ножки. Лионель задумчиво смотрел в кружку и пытался выловить пальцами соринку из пива.

— Зачем мы к нему вообще пошли? — Произнес Лев из Кривоборья, наконец, сумев выловить сор из напитка.

— И правда, — пробубнил, прожевывая мясо, сир Рубер, — не все ли едино, под кем, когда все одно – под Сторком?

— Так-то оно так… — на лице сира Генуша вновь появилась мрачная улыбка, — но тут к нашей компании меньше внимания от особ, что сидят к графу поближе, не так ли, Рубер, мой любезный собрат по мечу?

— Ай? А я т-то чего? А чего-й-то я то, а? — Мужчина чуть было не подавился костью, но вовремя ее выплюнул.

— А то, — оскалился Генуш, — что нехорошо, сир, провизию приворовывать. Ты бы не остановился на петухах. Когда-нибудь из графского обоза пропала бы целая телега. И это он, я готов поручиться, заметил бы, и тогда…

— Все, все! Я понял, хватил!

— А сир Януш? Ему вообще на все наплевать, настолько, что рано или поздно он в чем-нибудь оплошал бы, причем серьезно. Возможно, что он сделает это и здесь, но…

— Но?

— Но парень такое не заметит. Он знай сидит себе в своем шатре да читает, либо навещает знакомых. Он не будет за вами следить, хотя подчас это было бы и полезно. Да, Лионель?

Лев из Кривоборья не ответил, лишь исподлобья посмотрел на темноволосого рыцаря и приложился к кружке. Генуш продолжил.

— Парень, как я слышал, в бою не бывал, а я видал таких мальчишек. Готов поспорить, что он растеряется при виде вражеских рыцарей. Может, в нем хватит отваги для того, чтобы не убежать, но в суматохе сражения он не сможет владеть собой.

— А нам-то что с того?

— Вся слава достанется нам. Может, кому повезет даже спасти графского сынка от удара вражеского всадника, кто знает…

— Э-эх… — Вздохнул сир Рубер, — не первая битва, ну, и даст Древо, не последняя. Чего и говорить… и похуже командиры бывали, главное, самим не сплоховать.

— Что верно, то верно.

— К слову сказать… а ты чего сам-то пошел? Мне, Лионелю да Янушу сир Одель вполне явный намек сделал, а ты-то что? — Сир Рубер выразительно посмотрел на черноволосого рыцаря.

— А у меня… — Сир Генуш немного помолчал, — свои причины.

Примерно в это же время в просторной длинной палатке сира Дианта «Гвоздики» выпивали яблочное вино рыцари из Розовой Лощины. Сам рыцарь Гвоздика поглаживал тонкий ус и медленно тянул кисло-сладкий напиток с таким видом, будто это было какое-то дорогое питье из заграницы. Рядом с ним за небольшим столом сидел сир Джулиус, угрюмо рассматривающий древесные узоры на досках столешницы. Остальные их товарищи уже разбрелись по своим жилищам. О том, что некоторое время назад здесь была знатная попойка, свидетельствовало несколько пустых кувшинов и чаш.

— И что завтра будет, дядя? — Джулиус поднял взгляд на сира Дианта. Красивый молодой человек с точеным гладко выбритым лицом и темными кудрями сейчас выглядел беспомощным, словно преступник, осужденный на повешение.

— Как что? Битва. Но ты погоди. Она, может, и не завтра будет. Еще местность не разведали, да и Бергмонс не даст себя так легко прижать к стенам замка, он отойдет.

— Я не об этом!

— А я об этом. Чего ты волнуешься? Ты ведь рыцарь! Веди себя подобающе твоему гербу и шпорам.

— А после? Что будет после?

— Как что? Мы будем служить лорду Циконию под началом его сына Пелария. Ты совсем забыл, что тебе сказали его светлость?

— Не забыл… но… есть ли шанс мне вернуться в Шиповник?

— Нет, дорогой племянник. Забудь об этом раз и навсегда. Ты вошел в палату не к той девице, потому радуйся, что тебя не выгнали со скандалом.

— Но у нас любовь, дядя…

— Сперва следует думать о семье, Джулиус! О семье! — Лицо Дианта исказилось гневом, — я обещал твоей матери, что позабочусь о тебе! И я буду, клянусь перед Древом, рядом с тобой до конца. Тебе надо исполнить только одно. Служить. Так, чтобы при упоминании твоего имени все в королевстве вспоминали о твоих подвигах, а не любовных… деяниях.

— Хорошо, дядя…

— И чтобы без ссор с этими бастардами из Стега! Наша компания не лучше. Сир Армас уличен в публичном богохульстве, сир Эстер во взятничестве, да и ты сам не безупречен. За сирами Ренасом и Беррэем, хвала Древу, не знаю ничего дурного. Да и за теми бастардами тоже! Так что не смей еще раз встрять в нечто подобное!

— Дядя! Вся моя жизнь переменилась, сломалась в один миг. Я не могу так просто принять, что теперь мне придется ходить бок о бок с… кем попало!

— Иного выхода у тебя нет. Служба – это единственный твой путь.

— Но как с этим смириться?!

— Иди выспись, а потом помолись как следует утром. Крона укажет тебе дорогу. Был бы ты хоть чуток богобоязненнее, не оказался бы в таком положении.

Тем вечером Пеларий тоже вел важный разговор. На этот раз со своим отцом. Они сидели в большом белом шатре, расшитом аистами. Темный дубовый стол – подарок соседа лорда Домброуза – был обложен картами и письмами. Юноша застал родителя за чтением. При свете маленькой серебряной узорчатой лампы лицо лорда могло показаться жутковатым, восковым – таковым его делало выражение безразличия, которое уже начинало раздражать Пела. Он искренне недоумевал, то ли его отец за последние два года так изменился, то ли это ему, Пеларию, так не везет.

— Ты что-то хотел?

— Да, отец.

— И что же?

— Поговорить.

— Мы уже говорим. Ты этого хотел?

— Лорд постучал пальцем по столу. Пеларий смутился, но продолжил.

— Не только.

— Тогда выкладывай.

— Лорд Юэн Розалес, отец. Он просил передать, что сожалеет о несостоявшейся свадьбе Кассиды и Вирена.

— Давно ты сделался посыльным лорда Юэна, Пеларий?

— Юноша готов был поклясться, что видел, как отец ухмыльнулся. При мысли об этом он сжал пальцы, захотелось выпалить что-то резкое, но он сдержался.

— Я не посыльный, отец. Лорд Юэн был гостеприимен, а я помог ему в одном деле некоторое время назад.

— Слышал об этом. Кипос не зря читал с тобой Книгу Древа.

«И это все, что ты скажешь?» — С раздражением подумал Пел.

— Благодарю, отец. Примите ли вы сожаление лорда Юэна?

— Зачем?

— Ради блага семьи. Ради нашего влияния. Ради… — Пел осекся и замолчал.

— Говори.

— Ради дружбы.

— Какой дружбы? — Взгляд Цикония стал прищуренным.

— Между нашими домами.

— Ты полагаешь, что это пойдет на пользу нашим домам? — Отец слегка склонил голову набок. Внезапно Пеларию это показалось забавным. Не жест и голос отца, а весь их разговор. Впервые в жизни юноша задумался: «Почему я боюсь его?» К тому же он прекрасно знал, что сказать дальше.

— Я ничего не полагаю, милорд. Лишь передал вам сожаление лорда Юэна. — Ему пришлось прикусить губу, чтобы не ухмыльнуться.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что вы примите лучшее решение для нашего дома, отец.

— Хмм… Я поразмыслю над словами герцога.

— Хорошо, отец.

Когда Пеларий выходил из шатра, на его лице сияла широкая улыбка. Разговор этот быстро забылся на следующий день, когда во время осмотра местности рыцарь узнал, что должен будет возглавить отвлекающий маневр. Что-то внутри подсказывало ему, что атака эта – чистое самоубийство. От этого в его душе разгоралась буря чувств, среди которых были и страх смерти, и обида на отца, что тот решил избавиться от него таким «благородным» способом.

Весь день он просидел в шатре, не желая никого видеть. Он ходил из стороны в сторону, хватался за голову и то и дело сжимал и разжимал кулаки. Обед, который он давал для своих людей прошел без него, а в третьем часу он даже накричал на Селвика просто потому, что тот был рядом и попал под горячую руку.

«Разве я заслужил такое отношение? Я ведь тоже хочу для нашего дома самого лучшего, как он не поймет этого?! Что я должен сделать, дабы заслужить его уважение? Одолеть великана? Отрубить голову дракону и подать на ужин к батюшкиному столу? Да где же, порази все гниль, мне сыскать такой подвиг, чтобы сам Циконий Сторк хотя бы одобрительно улыбнулся? Дьявольщина. Проклятая, поганая гнилая дьявольщина… Как я устал от этого! Стоило мне вернуться, не прошло и пары недель, как мне уже снова тошно подле отца. Ах… Боже…»

Юноша обессиленно упал на колени и закрыл лицо руками. Посидел так несколько мгновений, затем резко вскочил и выбежал из шатра. Селвик в этот момент сидел возле входа и ритмичными движениями чистил свой меч. Он одарил Пелария угрюмым взглядом исподлобья, но тот даже не обратил на него внимания. Широкими шагами Пел направился к своей кобыле, прыжком оседлал ее и резво припустил, подняв облако пыли.

Рысцой спустился с пологого холма, послал лошадь галопом по длинной сухой траве, что мигом отозвалась приятным шипящим шелестом, вдали виднелась та самая заброшенная деревенька, о которой говорил сегодня утром его отец. К ней-то и направлялся Пел. Было в ней помимо березок, невысоких сосенок, ивняка, репейника и трухлявых хижин кое-что еще очень важное. То, в чем молодой рыцарь сейчас отчаянно нуждался.

Подъехав к лачугам, он спешился и осторожно повел Крылышко под уздцы. Лучи солнца искоса падали на прогнившие ветхие крыши и срубы, окрашивая их темно-серую старую древесину в багровые цвета. Медленно, но неумолимо наступал закат.

Пеларий брел по заросшей кустами улице, распугивая сорок и разных мелких пташек. Черные провалы окон смотрели на него своими мертвыми глазами, и казалось, будто в их недрах скрывается нечто враждебное. Благо, с юношей был его верный меч. Он прекрасно знал, что следует сторониться заброшенных людских жилищ. Кто-то то из числа людей образованных и начитанных непременно посмеялся над такими суевериями. Хранитель Кипос тоже учил юношу не верить во всякие басни и россказни, но за последние годы он провел больше времени, слушая байки крестьян, а не ученые разговоры. Ухо он держал на стороже.

«Я здесь ради благого дела».

Он шел среди домов, пока не нашел того, что искал. От всадников разведчиков было известно, что в забытом селении есть Священное Дерево, за которым давно уже никто не ухаживает. Его то сейчас и увидел Пеларий.

На небольшой поляне, что по краям уже начала зарастать березовыми побегами, раскинулось широкое приземистое дерево. Его листва уже практически вся опала, а земля под размашистой кроной была усеяна гнилыми плодами – зрелище, что вызвало печаль и тоску в сердце юноши. Каждый, кто чтит Древо, знал, что плоды Его священны и должны быть съедены в срок. Когда плоды гибнут – это сродни кощунству.

На небольшом расстоянии от Древа, образуя круг, лежали камни разных размеров. Некоторые валуны были величиной с голову, другие только с кулак, и их трудно было разглядеть в поникшей желтой траве. Пеларий отыскал маленькую закругленную сверху каменную плиту. Положенная каждому священному дереву табличка, что устанавливалась в день, когда это самое дерево было посажено. Обыкновенно на ней было принято указывать год этого события и добавлять какую-нибудь подходящую цитату или напутствие, а иногда даже изображение. Отодвинув иссохшие стебли вьюна, рыцарь прочел:

«Весна 956 года от Падения Древа. Освятил хранитель Флор. Имя Божие здесь да в почете отныне будет»

Пеларий улыбнулся. Последнюю фразу по легенде сказал вертоградарь Лист, когда прибыл на Север с проповедью тысячу лет назад. Она известна всем.

Пришло время сделать то, ради чего он нашел то место. Помолиться. Конечно, в лагере есть несколько священников, но сейчас юноше хотелось покоя и уединения.

Он снял шляпу, отстегнул пояс с мечом, положил их на сухую траву и преклонил колени, сложив ладони в молитвенном жесте.

Стояла тишина. Лучи заходящего солнца окрашивали все, до чего дотрагивались, в алые оттенки. Подул легкий ветер, заставив шевелиться листья Священного Дерева, все вокруг зашелестело. Несколько маленьких пташек вылетели из соседнего куста и исчезли в другом точно таком же. Пеларий заговорил вслух:

— Святое Древо, я смиренный рыцарь, ставший таковым по воле Твоей лишь недавно, прошу у Тебя ответов. Ответов, которые так мне нужны! Мой разум запутался, я не понимаю, какой путь мне уготован Тобой? Неужто суждено мне погибнуть завтра? Помоги мне принять смерть с честью и достоинством, дай сил умереть, как воин, а не как позорный трус. Помоги разобрать, что хочет от меня отец? Прав ли герцог Розалес, полагая, что меня лишь испытывают? Не собирается ли отец погубить меня? Не является ли это все жестокой насмешкой, злой игрой?

Он немного помолчал. Наступали сумерки, небо меняло свой цвет с багрового на синий. Загорались первые звезды. Пеларий завороженно смотрел на эти маленькие огоньки, что сияли над темным силуэтом Священного Дерева. Покинутого, забытого, брошенного, но все равно священного. Внезапно рыцарь успокоился. Эта широкая приземистая крона казалась ему выше всех тех проблем, что он озвучил в своей молитве. То, о чем он только что с жаром говорил, будто стало маленьким и незначительным, как темные валуны, спрятанные в желтой, а в сумерках и вовсе черно-синей, осенней траве.

— Прости меня, Древо. Помоги мне быть достойным своего рыцарского звания. Смелым, честным и великодушным. Большего мне и не надо.

— Хорошая молитва. — Произнес чей-то голос позади.

Пел моментально обернулся, осторожно, но быстро нащупал пояс с ножнами возле себя.

— Кто вы?

— Простите, сир, что не представился. Не хотел нарушать ваше моление, — голос говорящего звучал уважительно.

Пеларий встал и осмотрелся. Справа от него возле молодой березы темнел силуэт мужчины. Рыцарь подошел ближе к незнакомцу и застыл…

Среднего роста, стриженный под горшок зрелый мужчина с бритым подбородком и небольшими усами. На его груди было изображено красное колесо на белом поле. Пеларий знал этот герб. Он принадлежал одному из родов Горного Адерина. Перед ним сейчас был рыцарь горного короля.

— Мое имя Аластер Кибл.

— Пеларий Сторк.

— Вы не так далеко от дома, не так ли? — усмехнулся Аластер.

— Это так, сир. — Пел был напряжен и сдержан.

— Не волнуйтесь, Пеларий. Я не собираюсь делать вам какую-либо подлость. Меня сюда привели те же мотивы, что и вас.

— Вы тоже захотели помолиться?

— Да.

— Прекрасное желание.

— Несомненно. Вы немногословны, сир.

— Со дня на день нам суждено скрестить копья, сир Аластер.

— Само собой, — горный рыцарь усмехнулся, — поле битвы мало располагает к беседе, но сейчас мы с вами пребываем в более спокойном… месте.

— Это так, сир, но я не смею отвлекать вас от молитвы.

Пеларий хотел убраться поскорее. Пусть горец и заверил его в отсутствии злых намерений, он не отрицал возможность того, что за кустами сидят арбалетчики, которые подобных заверений не давали. Юноша сделал несколько шагов в сторону своей кобылы, озираясь в сторону ивняка.

— Сир. Я один. — Голос Аластера прозвучал громко в сумеречной тишине заброшенной деревни.

— Я тоже.

— Я вас узнал. — Горец сделал несколько шагов в сторону Пела, — вы ученик сира Кихана.

— Был его учеником.

— Да посеет он добрые семена. Я скорбел в тот день, когда скончался ваш наставник.

— Да взойдут они ростками праведности. Благодарю вас.

— Вы меня совсем не помните?

— Нет, сир.

— Вы гостили прошлой зимой в замке лорда Руа. Я присутствовал на пиру в день Зимнего Солнцестояния.

— Простите, я вас не запомнил.

— Не извиняйтесь. — Рыцарь приветливо улыбнулся, — народу было великое множество, всех трудно запомнить. С сиром Киханом меня связывает одно важное дело, которое мы вместе с ним устроили. В некотором роде я ему обязан, он вам не рассказывал об этом?

— Сир Кихан не распространялся о том, почему его так привечают в Горном Адерине.

— Ах, вот как… — Аластер усмехнулся, — разве вы не знали, что он долгое время нес службу в нашем королевстве?

— Что?

— Да, сир.

Пеларий ничего не ответил. Нет ничего такого для рыцаря в том, чтобы служить в другой стране, самое главное – это вассальная клятва, нарушение которой было тяжким грехом. Для юноши было удивительно, что он знал о своем учителе так мало. Уже второй раз ему неожиданно открывалось прошлое сира Кихана.

«Наши с ним два года – это словно капля в потоке ручья. Вот бы узнать о его прошлом что-то еще…»

— Сир Аластер, насколько хорошо вы знали сира Кихана?

Рыцарь снова улыбнулся и, выдержав паузу, ответил:

— Он был немногословен и скрытен, когда речь заходила о нем самом, но в Верхнем Адерине еще живы те, с кем он ходил в походы и участвовал в битвах.

— Боюсь, что я не смогу стать гостем, к примеру, лорда Руа только потому что был оруженосцем сира Кихана. Иными словами, я никого не знаю в вашей стороне.

— Ну, как же! Знаете.

— Это приглашение?

— Почему нет? Ради светлой памяти павшего рыцаря. Если, конечно, кто-либо из нас, а то и мы оба, не останется лежать в полях промеж этих живописных холмов.

— Однако же, — теперь паузу сделал Пеларий, — если мы с вами встретимся на ратном поле, то поступим так, как велит долг.

— Без уловок и ухищрений скрестим копья и клинки в честной схватке.

— Именно.

— Да будет так, сир Пеларий.

Они пожали друг другу руки.

Уже полностью стемнело. Стало прохладно, пространство между остатками домов и группами кустов заволакивал белесый туман. Он полз между хижинами и молодыми деревьями, словно большой паук, сотканный из дыма, осторожно ощупывая углы черных срубов и ветви сосен. Всюду оставлял он свой влажный след. Высокая желтая сухая трава довольно скоро перестала быть таковой. Теперь она была серо-синей и мокрой, отчего ноги Пелария немного промокли. Он спешил убраться из заброшенной деревни, главным образом по причине того, что в лагере его ждал теплый шатер и горячая похлебка, а туманная полевая влага скоро может запросто застыть и превратиться в иней. Не хватало ему еще простудиться, да и нечего ночью шастать вдали от людей. Он не был суеверным, но не любил покинутых жилищ, где-то в глубине души они вызывали у него тревогу.

Будто нечто говорило: если люди ушли отсюда, значит это нехорошее место. Такие взгляды, к слову, не были редкостью, а подчас порождали разные байки и поверья. Как назло, именно сейчас Пеларий припомнил все жуткие истории об домовиках и колоденниках, которые слышал от крестьян. Несомненно, что Древо поможет ему, ведь он только что помолился в святом месте, но именно из-за этого всякая нечисть может обозлиться и решиться на пакость или нападение. Как говорил хранитель Кипос: «хорошее дело без искушений не бывает».

К счастью, на сей раз обошлось без них. Всякие думы о нечистых духах и чудовищах оставили Пела, как только он возвратился в лагерь. Он был взбудоражен разговором с сиром Аластером, и ему непременно захотелось повидать отца.

Граф Циконий пил подогретое вино с пряностями – удовольствие очень дорогое, но доступное человеку его статуса и достатка. В шатре тускло горели масляные светильники, слуги хорошо знали свое дело и в час, когда поздний вечер плавно перетекает в ночь, убавляли фитили, дабы фонари светили неярко. Пеларий практически влетел в отцовские покои, но на лице лорда Сторка не отразилось ни тени удивления. Он также продолжал медленно тянуть вино из серебряного кубка, украшенного гравировкой в виде аистов.

— Отец, позвольте.

— Говори.

— Я выехал помолиться к заброшенному Древу.

— Чем тебе не по нраву службы, совершаемые лагерными вертоградарями?

— Хотел предстать пред Древом Живым, а не перед посохом священника, — свой ответ Пел продумал заранее. Отец принял его, слегка кивнув, — я был не один. Еще один рыцарь, как оказалось, пожелал там встать на молитву.

— Вот как?

— Да, отец. Его имя Аластер Кибл.

Кубок с вином на мгновение задержался в воздухе. Рука задержалась на какой-то жалкий миг, нет, на его долю, и тут же продолжила свой путь к благородным устам графа. Пеларий ничего не заметил.

— И где он?

— Вероятно, у себя в шатре.

— Как? — На сей раз кубок замер. Лицо Цикония при этом ничего не выражало и походило на изваяние.

— Мы учтиво поговорили и разошлись.

— И все?

— Дав слово честно биться в грядущей битве. — От внимания Пелария не ускользнул жест с кубком, потому о приглашении он решил тактично умолчать.

Медленным движением лорд Циконий поставил кубок на небольшой резной столик из светлой древесины. После он величаво встал и посмотрел Пелу в глаза. От этого взгляда юный рыцарь готов был съежиться, но, к сожалению, у него получилось только ссутулить плечи.

— Отец?

— Почему ты не воспользовался этим?

— Я не понимаю?

— Почему ты не использовал такую возможность? — Голос графа прозвучал чуть громче, — да будет тебе известно, что сир Аластер командует целым отрядом всадников. Ты мог одним махом лишить Бергмонса ценного командира, но ты ничего не сделал.

— Но это варварство! — Выпалил юноша, — подлое убийство в святом месте. Это не только низко, но и кощунственно!

— Низко? Кощунственно? — Глаза Цикония сузились, — за кого ты меня принимаешь? Речь не идет об убийстве. Ты мог пленить его, либо вызвать на поединок.

— Я… я… прости.

— Не важно. — Отрезал лорд, — ты допустил ошибку, Пеларий. — В это мгновение юноша подумал о том, как мало различий между языками пламени и морозной бурей. Холод тоже мог обжигать, и сейчас глаза его отца источали именно такой холод.

Повисло тяжелое молчание. Рыцарь опустил взгляд в пол, не выдержав жгучей ледяной синевы. К горлу подкатывал ком, а в голове зудела одна простая и незатейливая мысль: «я не сделал ничего дурного». Словно мотылек, залетевший в комнату через распахнутое окно, она билась о стенки молчания, отчаянно ища выход. Пеларий сжал пальцы и медленно поднял голову. Выход отыскался.

— Я не сделал ничего дурного. — Он отчеканил каждое слово, спокойно и размеренно, будто опасаясь поддаться чувствам.

— Что? — Вопрос прозвучал тихо и глухо.

— Я счел, что будет честным и достойным сразиться с сиром Аластером в бою, если, конечно, Древу будет это угодно. И я совершенно не счел необходимым обнажать клинки в месте, предназначенном для молитвы.

Отец усмехнулся. Пеларий удивился. Давно он не видел улыбки на его лице, пусть и скупой, едва заметной.

— Не переусердствовал ли хранитель Кипос, читая тебе Книгу Древа?

Вопрос остался без ответа. Циконий неторопливо сел на свое резное кресло и взял кубок в руку. Все это выглядело так, будто не было этого напряжения в предыдущие мгновения.

— Я был у короля на ужине. — Граф отпил вина, — выступаем на рассвете. Завтра. К горцам прибыло подкрепление, мы и так опаздываем с атакой. Герцог Розалес пойдет на нашем фланге, рядом.

— Хорошо.

Как только Пеларий вышел из шатра, Циконий позвал слугу и отослал его с поручением. Спустя непродолжительное время в покои лорда пришел сир Дитмар Бобрынский, тихий, словно тень.

— Вы хотели меня видеть, милорд? — Голос рыцаря звучал спокойно, размеренно, но в глазах не было видно ни намека на безразличие, только подлинный интерес, любопытство и… преданность.

— Вы помните про наш разговор, сир?

— Касательно битвы?

— Да.

— Я надеюсь на вас, сир.

— Рад служить вам, милорд.

Циконий одобрительно кивнул, после чего сир Дитмар покинул шатер.

***

Солнце поднималось за их спинами, розовым диском восходя над холмами и полями. Воздух был прохладным, серая трава и черная земля местами были покрытыми серебристой пудрой инея, а некоторые маленькие лужицы за ночь затянуло тончайшей ледяной пленкой. На небе не было ни единого облака, что не могло не радовать адеринских рыцарей. Под дождем много не навоюешь. Пеларий огляделся. Сорок шесть всадников. Из них пятнадцать рыцарей, тринадцать оруженосцев и восемнадцать боевых слуг. Рыцарь сидел на боевом коне, которого утром ему подвела прислуга сира Оделя. Крылышко была кобылой дорожной и плохо подходила для сражения. Нового темно-серого скакуна звали Крепким. Рядом стоял Селвик. Наконец, рыжий юноша подал Пелу копье и лихо запрыгнул в седло своего коня.

Проблему с тем, кто поедет по правую, а кто по левую сторону от командира, Пеларий решил очень просто. Справа от себя он поставил сира Эстебана в память их общего знакомства с сиром Киханом, а слева встал Селвик со знаменем Сторков в руке. Черно-белое полотнище с алой каймой и аистом посередине развевалось на ветру. Вскоре появился отец.

Он был облачен в полные латы, что в свете восходящего солнца отливали алыми всполохами. Несомненно, когда-то эти доспехи могли отражать и свет пожара, языки пламени, пожирающего деревни и села. Забрало было поднято, а макушка шлема украшена перьями темно-красного цвета. Возле отца ехал Сайрус. Его облачение было не таким богатым, но намного лучше, чем у Пелария. Старший брат выехал чуть вперед их отца, его шлем также был открыт, а лицо выражало такую надменность и важность, что казалось, будто ее можно черпать ковшами. Один презрительный взгляд достался Пелу. Тот знал в чем дело. То, о чем не распространялся отец, не удерживалось самим Сайрусом, а уже потом расходилось слухами по остальному лагерю. В бой рыцарей Стега поведет именно он. Отец несомненно будет рядом, возле своего сына, но эта битва станет для Сайруса боевым крещением в качестве лидера. Для Пелария, впрочем, тоже. На мгновение его кольнула обида, но он быстро подавил это чувство. За последние дни он свыкся с холодностью отца. Сейчас он хотел одного – чтобы этот день поскорее закончился, и будь что будет…

Место возле Сайруса занял барон Родерик Ратер с расшитым золотом парчевым знаменем их дома. Тот же самый аист, что у Селвика в руках, но исполненный богаче и искуснее. Рядом с Родериком встал сир Одель. Тучный кастелян улыбался и отпускал грубые шутки, отчего рыцари вокруг него то хохотали, то закатывали глаза. Сира Дитмара Бобрынского не было видно, но Пеларий этому не удивился. Мало какое задание придумал лорд Циконий для своего помощника.

Не успел рыцарь дослушать очередную шутку сира Оделя, как увидел подъезжающего к отцу лорда Юэна. Герцог Розалес тоже сверкал своими доспехами. Стальные пластины были украшены гравировкой в виде роз и растительных узоров, а его шлем украшал венок из красных и белых роз. Лорды перекинулись парой фраз, затем Юэн улыбаясь поприветствовал Сайруса. О чем шла речь, Пеларий разобрать не мог, но скорее всего это было нечто обыкновенное и церемониальное. Спустя пару мгновений герцог заметил и его, но лишь коротко кивнул. Юноша ответил тем же.

Перед рыцарским строем вышел вертоградарь с небольшой книгой в руке. Не смотря на седые волосы, худощавый священник обладал мощным высоким голосом, который было хорошо слышно. По зеленому облачению с обилием вышитых роз и кустов шиповника Пеларий заключил, что это священник лорда Юэна.

Все до единого всадники спешились и встали на колени, Пел тоже.

— Чтение из Книги Освободителей. Одиннадцатой из Книги Древа. — Громко и четко произнес хранитель и начал читать.

Текст, что сейчас звучал из уст хранителя, Пеларий, как и многие рыцари Адерина, знал почти наизусть. Это был отрывок из Книги Древа. Молитва, которую воины обыкновенно произносили перед битвой.

«И подошел Эринад ко Граду Великому с вождями и богатырями своими, и вышел ему навстречу царь Уарас со своими людьми, со многими тысячами воинов, и с колесницами, и с луками и копьями. Эринад же тогда уже вкусил от Древа. Тайно принес ему плоды святые вероградарь по имени Дамурил. И благословил Дамурил Эринада, и пообещал Эринад, вождь над всеми нотийцами, чтить Древо и вкушать плоды его святые. И простер Дамурил ветвь древесную над воинами нотийскими, и приклонили мужи нотийские колени свои пред ветвью святой, и Эринад также преклонил колени свои и сказал:

«Крона могучая да осенит меня, и листва ее станет мне, как чешуя из бронзы. Ветви ее, как копья, поразят врагов моих, и падут они под корни твои, Древо, как падали доселе к ногам моим. Сокруши челюсти и поломай хребты недругам твоим и укрепи сердца и кости наши, направь руки наши на брань с вождями противников твоих, и да будут они побеждены силою твоею. О, Древо Единое, пред которым трепещут все народы страны этой! Даруй нам защиту свою и покорение непокорных! Да будет так всегда и во веки веков!»

После молитвы они выступили. Шагом всадники двинулись с холма вниз, в поле, где располагалась заросшая ивняком, сосенками и березками давно покинутая деревня, которую вечером накануне посетил Пеларий.

Когда они съехали со слона, Пел поглядел налево. На расстоянии от них двигалось еще две колонны. Та, что ближе к ним, довольно небольшая, двигалась прямо в сторону старых домов. Это был граф Моро, он будет наступать через деревню. Еще левее от него тянулась длинная вереница отрядов конницы и пехоты – король Элрик, герцог Златопольский и граф Домброуз со своими лучниками. Им предстояло обогнуть с обеих сторон самый правый из трех холмов и ударить по основным силам Бергмонса. Пел мысленно пожелал им удачи и сглотнул.

Они проехали справа от заросших развалин, после чего отряды отца и герцога остановились. Дальше Пеларий шел один со своими людьми. Где-то далеко слева послышался звук рога. Король шел в атаку. Юноша, как и все рыцари рядом держал свое копье вертикально, уперев древком в бедро, но даже так ему показалось, что оно начало как-то странно вихлять и покачиваться. Довольно быстро он осознал в чем дело. Его руки дрожали.

Спустя непродолжительное время они увидели врага. На фоне стены осиновых стволов и пожелтевших крон раскинулся неширокий строй из копий. Строй двигался в их сторону. В его середине полоскалось на ветру широкое полотно, подозрительно светлое. В тот момент, когда Пеларий разглядеть изображенный на нем герб, у него моментально пересохло во рту. Большой белый штандарт с ярко-алым колесом посередине. Вскоре можно было различить и отдельных рыцарей противника. Несомненно подле знаменосца шел сир Аластер Кибл в бело-красном плаще. Остальных Пел не знал, да и не было ему до этого в это мгновение совершенно никакого дела. Он глубоко вдохнул и повернулся к Селвику.

— Т-труби. — Эту фразу он произнес коротко и тихо. Отец велел подать сигнал, когда они заметят конницу врага.

— Да, сир, — ответил Селвик с деланным спокойствием, хотя Пеларий видел, что сегодня паренек был на порядок бледнее, чем обычно. Рог пронзительно завыл. Сердце в груди Пела забилось с бешеной силой, словно дикая птица, запертая в клетке.

«Надо что-то сказать», — отчаянно подумал Пел, но ему, как назло ничего не приходило на ум. Он лихорадочно перебирал в голове все речевки и выступления, которые помнил, но к своему ужасу в эту секунду не смог придумать совершенно ничего, — «или хотя бы прокричать…»

И он закричал что есть мочи. Выехав перед своими рыцарями, он набрал воздуха в грудь и с перекошенным от волнения лицом завопил:

— ЗА СТЕГ!!! ЗА КОРОЛЯ! УМРЕМ С ЧЕСТЬЮ! — после чего махнув кистью опустил забрало, развернулся лицом к противнику и пустил коня рысью.

Какого же было его удивление, когда спустя мгновение за его спиной, словно бурлящий горный поток, прокатились боевые кличи, повторившиеся еще несколько раз:

— ЗА СТЕГ! ЗА СТОРКА! ЗА КОРОЛЯ!

В тот же миг рыцари поравнялись с ним, также пустив своих коней рысью. Пелария это воодушевило. Копье больше не вихляло, строй вражеских всадников неумолимо приближался, а внутреннее волнение уменьшилось, к нему добавилось ожидание столкновения, до которого оставались считанные мгновения.

Пел не видел, как одобрительно ухмыльнулся сир Генуш, глядя на восклицающего перед ними графского сына. Не видел он в этот момент и доброго взгляда сира Эстебана, не знал об уважительном покачивании головой сира Гвоздики. Каждый из них в эту самую секунду понял, что им нравится этот невысокий, темно-русый, молчаливый юноша, и у каждого была своя причина, чтобы понять это.

В это время на другом конце длинной и широкой низины король мчался с пикой наперевес на ряды вражеских всадников. Его шлем, опоясанный инкрустированной рубинами золотой короной и украшенный прижатыми ветром перьями, сверкал под лучами хоть и осеннего, но яркого солнца. Багровый плащ, расшитый изображением самых разных птиц, развевался на ходу. В бой скакал Эрик, король Великого Адерина, Птичий король.

За несколько минут до этого он отдавал распоряжение легковооруженному всаднику с обветренным лицом.

— Передай Розалесу и Сторку, — король чеканил слова, а его голос был спокойным и негромким, — чтобы не спешили. Если они обнажат нашу затею раньше, чем я схвачусь с Бергмонсом, фланг горцев развернется и не выйдет загнать всю их рать в Гадючий овраг, хех, как нельзя подходящее название места для финала боя.

— Слушаюсь, государь! — Выпалил всадник и поскакал в сторону правого фланга.

К королю подъехал один из его вельмож.

— Ваше величество, что делать, если Бергмонс двинет свои подкрепления? На нашем левом фланге никого нет? Нам нечего ему противопоставить.

— Это не так. На нашем левом фланге замок лорда Хавьера. Он с удовольствием расквитается с горцами за последние недели, проведенные в осаде.

— Но, Сир… Этого не хватит. Их сомнут. Да и вы сами ему приказали ждать…

— Им поможет герцог Кроган, им и нам. Помолимся же Древу, чтобы оно быстрее послало нам герцога Крогана. Прямо в тыл к подкреплениям Бергмонса. Помолимся также о том, чтобы лорду Хавьеру не пришлось нарушать моего приказа и выезжать из замка раньше, чем требуется.

— Это Элрик? — голос Бергмонса звучал по-молодецки звонко, а сам он своей энергией и прытью напоминал бородатого мальчишку. Король Горного Адерина верхом на белом, как утес, изображенный на его гербе, коне, смотрел на движущиеся в его сторону шеренги рыцарей.

— Да, ваше величество. Это его знамя. — Ответил кто-то из его приближенных.

— Ну, что-о-о ж… — королевские усы черной каймой обрамляли хищную улыбку, — поприветствуем нашего царственного брата! Вперед! За Белый Утес! За Адерин!

— ДА ЗДРАВСТВУЕТ БЕРГМОНС! ЗА АДЕРИН!

Элрик сжимал в правой руке копье. Бароны и рыцари возле него на ходу выкрикивали свои девизы и боевые напутствия. Он тоже кричал.

— ЗА АДЕРИН! ЗА ЭЛРИКА! СВЯТОЙ ЛИСТ ПОМОГИ НАМ!

Кто-то называл имя дамы сердца, кто-то наименование замка или усадьбы, в которой жил, а кто-то не кричал ничего, но истово молился. Расстояние между двумя конными рядами неумолимо сокращалось, оставались считанные шаги, прежде чем тяжелые рыцарские копья ударят по врагу, прежде чем будут выбиты из седел и затоптаны те несчастные, кто попадет под этот могучий удар. Какие-то жалкие шаги отделяли два войска от этого страшного мгновения…

И вот оно наступило. Пеларий, до того сжимавший свое копье, расслабил ладонь. Все вокруг будто замерло. Его пика лежала на фокре*, отчего ему не надо было прикладывать много сил для того, чтобы держать ее. До этой секунды волнение все еще безраздельно владело им, пусть и в меньшей степени, чем до выкрика боевого клича. Теперь же пальцы будто сами расслабились. Его конь скачет наравне с конями других. Неприятель уже совсем близко. Пеларий приметил, что несется прямиком на всадника в синем плаще. Копье слегка качнулось, он перевел его налево над головой коня, выпрямил ноги в стременах. Всадник все ближе. Он нацелил свой наконечник на Пелария. Весь мир для юноши уменьшился до размеров этого синего рыцаря. До точки на конце его, Пелария, копья.

* - фокр – крюк на нагруднике, упор для копья.

Конь несется вперед, рывок, еще один, еще… Удар! Синий рыцарь попал Пеларию в щит. Удар был такой чудовищной силы, что его дернуло и едва не развернуло в седле. Копье противника надломилось, разлетевшись крупными щепами. Удар мог быть еще мощнее, если бы Пел не попал в горца чуть ранее. Прямо в шлем. Его копье сломалось, а рыцарь слетел на землю.

Не мешкая он достал из ножен свой меч. Впереди был еще один всадник, победнее доспехами, скорее всего оруженосец или слуга. Тот уже было навел на Пела копье, но был сражен подоспевшим слева сиром Джулиусом. Пеларий огляделся. Они завязли в отряде врага. Слева сир Джулиус, не останавливаясь на достигнутом, рубился с двумя налетевшими на него рыцарями. Справа сир Эстебан поразил в горло копьем высокого латника. Селвика нигде не было видно. Спереди на Пела несся еще один воин.

Ударив пятками, юноша пустился на врага, тот поспешил рубануть его сверху мечом, Пел защитился и нанес ответный удар, проехав дальше.

«Где Селвик?»

Он старательно высматривал оруженосца, ища белый с аистом плащ. Еще один рыцарь налетел на него, целя клинком в голову, Пеларий хотел было провернуть такой же прием, как в прошлый раз, но теперь у него ничего не вышло. Противник попал по шлему, благо, тот выдержал могучий удар. Рыцарь ответил тем же, и они принялись лупить друг друга, но никак не могли попасть в уязвимые места, сочленения латных пластин. Наконец, Пеларий кольнул горца в подмышку, тот взвыл и завалился набок.

«Где ты, Селвик?»

Он увидел его. На него наседал широкоплечий латник с клевцом в руке, а рыжий юнец выставил перед собой древко со знаменем. Пел снова ударил пятками, и конь в три прыжка оказался подле оруженосца. Как раз в этот момент латник заносил молот для удара, но Пеларий атаковал быстрее. Разогнавшись он уколол мечом в пах воина. Тот, громко и протяжно взвыв, упал.

Было заметно, что горных рыцарей было больше, чем людей Пелария. После удара оба отряда потеряли строй, но теперь горцы собирались за спинами адеринцев и готовились смять их числом. В голове юного Сторка созрел план.

— Селвик, труби в рог и маши знаменем что есть духу!

— Да, сир!

— Адеринцы, за мной!!! — Прокричал он, что есть мочи.

Он поскакал дальше, прочь из гущи боя. За ним следовал Селвик, отчаянно трубя в рог и размахивая штандартом. К ним присоединялись оставшиеся рыцари и оруженосцы. Немного отъехав от места схватки, Пеларий осмотрелся. С ним было человек двадцать, среди них он успел разглядеть сира Гвоздику и сира Генуша. Сира Эстебана не было.

— ЗА КОРОЛЯ! ЗА СТЕГ! — Взревел Пеларий и поскакал обратно к месту схватки с мечом на перевес. Все, кого он вывел оттуда ринулись вслед за ним.

Отряд горцев сира Аластера, потеряв строй при столкновении с воинами Пелария, теперь частично был снова собран. Он проделывал тот же маневр, что и его противник. Они вот-вот должны были сойтись второй раз. На этот раз рыцарь с алым колесом на плаще жаждал схватиться с молодым Сторком. Спустя пару мгновений судьба даровала ему возможность эту самую жажду утолить.

Пеларий летел вперед на своем темном коне. Навстречу ему несся горец в белом плаще с ярким алым колесом. Рыцарь помнил о своем обещании, данном накануне вечером и потому ударил. Быстро, сильно и беспощадно. Также поступил и сир Аластер. Оба стремительно разъехались. Кольчуга на плече Пела была разрублена. Страшная дыра зияла и ватнике под доспехами, но до кожи клинок противника так и не добрался. По крайней мере сейчас юноша этого не ощущал - бешено стучало его сердце, готовое выпрыгнуть из-под стальной кирасы. Сир Аластер выпустил меч из рук. Лезвие пелариева клинка попало ему в бок, который горец теперь зажимал правой рукой. Между пальцами металлической перчатки сочилась кровь. Такая же алая, как его герб.

Пеларий подъехал к нему. Вокруг рубились остальные рыцари. Горцы наседали, их было больше, но не подъехать к сиру Аластеру Пеларий не мог.

— Вам помочь, сир? — Спокойно и тихо проговорил Пел.

— К-х-х-а-а, нет, благодарю, сир! — Горец скорчился от боли, но все-таки попытался выдавить из себя подобие улыбки.

— Вы повержены, но ваш отряд вот-вот возьмет верх.

— Да, это так, а-а-гх! — Аластер закусил губу и сильнее сжал бок. Он повернул голову в сторону, после чего его лицо расслабилось. Он посмотрел на Пелария и спокойно с толикой печали в голосе произнес, — Полагаю, что поле боя сегодня останется… за вами.

Бой закончился внезапно. Почти также стремительно, как и начался. Никто не заметил, как примерно в этот же момент, когда сшиблись Пеларий и Аластер, со стороны заброшенной деревни выехал маленький отряд в три десятка всадников. Пока рыцарей Пела теснили и давили, подкрепление неумолимо приближалось и ударило во фланг горцев, опрокинув и смяв их силы. Людей Аластера разметало по полю. Кто-то сумел пуститься в бегство, а, кто-то, будучи окруженным, поспешил сдаться в плен.

К Пеларию и раненому Аластеру подъехал рыцарь с аистом на груди. Быстрым движением он откинул забрало, под которым скрывалось лицо с печальным меланхоличным выражением.

— Сир Дитмар? — Глаза Пела округлились.

— Сир Пеларий, — медленно и тихо проговорил Дитмар Бобрынский, — поздравляю вас с победой. Сир Аластер, — Дитмар сделал легкий поклон горному рыцарю, — вы теперь пленник сира Пелария Сторка.

— Это я уже успел понять. — Хрипло ответил Аластер.

Вскоре раненого спустили с коня и перевязали. Убедившись в этом Пел подъехал к отцовскому помощнику.

— Сир Дитмар, как это понимать?

— Что вы имеете в виду, сир? — Его голос был полон отрешенности и безразличия.

«Если бы не Родерик и Одель, я бы подумал, что отец притягивает людей таких же, как он сам».

— Откуда вы взялись? Почему вы не подле моего отца?

Сир Дитмар вздохнул.

— Потому что он меня об этом попросил. Ему было бы жаль, если бы вы сегодня остались лежать на этом красивом осеннем поле.

Пока Пеларий со своими всадниками сошелся на осенней траве с ратью сира Аластера, левее, в широкой низине между холмами рубились войска двух королей. Графы Домброуз и Моро прикрывали своего государя справа, противостоя превосходящим силам горцев, а лорды Розалес и Циконий пытались обойти эти силы, чтобы ударить по тылам врага.

Гонец, которого послал Элрик к герцогу Юэну так и не доскакал до своей цели. Арбалетный болт пробил шею слуги, и тот обессиленно упал под ивовым кустом, истекая кровью и хватаясь руками за траву.

Из-за этого конницы двух лордов ударила слишком рано. Пехота врага не успела увязнуть в отрядах Домброуза и Моро, из-за чего в ее тыл пробиться не получилось. Вышел грозный фланговый удар, который тем не менее не принес желаемой скорой победы.

Между темными зубцами одной из башен Змеиного Вертепа стоял невысокий худощавый мужчина, облаченный в золотисто-желтый плащ. Темные глаза на бледном лице почти не двигались, отчего вкупе с блестящей лысиной его облик приобретал черты рептилии. Лорд Хавьер сжимал и разжимал пальцы, наблюдая за ходом сражения. Отсюда он хорошо видел, как короля Элрика теснили. Вот длинной вереницей отделяются один за одним его рыцари и бегут прямиком в Гадючий овраг, скрываясь в темных зарослях сухого репейника. Вот знамя самого короля покачнулось и упало, но практически тут же было подобрано кем-то и вновь воспарило над полем боя. Миллей Хавьер ждал. Государь велел сидеть в замке и выйти только в случае, если подкрепление горцев на пригорке спереди замка спустится и вступит в бой. Однако если не выйти сейчас из-за стен… Элрика разобьют, а это недопустимо. Нечего было и думать. Пара коротких тихих приказов и спустя несколько минут кавалькада из тяжелых всадников высыпала из замковых ворот прямо в сторону боя.

— Дьявольщина, Циконий! Гнилая поганая дьявольщина! — Выругался лорд Юэн Розалес, поравнявшись с лордом Сторком. Они оба рубили направо и налево, осыпая ударами пехоту противника, которая ощерилась лесом алебард, копий и гизарм, силясь отбиться от конницы, наседающей с двух сторон.

— О чем ты? — На лице Цикония плясала улыбка. Лорд Юэн готов был поклясться, что это именно она. Такая же, как в былые годы.

— Мы запаздываем, увязли. Короля сомнут.

Циконий не ответил, на его лице образовалась широкая ухмылка. Через минуту Юэн понял в чем дело, ибо своими глазами увидел, как больше полусотни рыцарей врезалось в тыл вражеской пехоте, сминая ее ряды, опрокидывая солдат наземь и втаптывая их в землю. Впереди всех был рыцарь с аистом на плаще. Лорд Розлес улыбнулся. Это был Пеларий.

Разбив сира Аластера и немного переведя дух, Пеларий, Дитмар и вся их небольшая рать двинулась в ту сторону, где предполагаемо проходила остальная часть сражения.

Завидев знамена Розалеса и Сторка, сир Дитмар грязно выругался, попутно объяснив в чем опасность их нынешнего положения, после чего они поспешили ударить по рядам горцев.

Теперь Пеларий снова был в гуще боя. Он отбивался от копий и алебард, рубил, колол, топтал, поворачивая и подгоняя коня. Он ударил ближайшего к себе копейщика и рассек тому основание шеи, затем попал в лицо другому солдату и задавил третьего. Внезапно он заметил гизарму, что своим смертоносным лепестком направлялась ему в пах. Он понял, что не успеет, какое-то жалкое мгновение отделяло его от смертоносной раны, но внезапно тот, кто держал древко гизармы, застонал и упал, а ее острие, рванув вверх, укололо в кирасу, не причинив Пеларию никакого вреда.

Юноша поднял глаза и увидел всадника с аистом на груди. Это был Сайрус. С его шлема кто-то сбил забрало, так что было видно ухмыляющееся лицо с разбитой губой.

— Не зевай, братец! — Бросил Сайрус и, пришпорив коня, с криком бросился вперед.

Они бились недолго, но горцы дрогнули. Все их войска на этой стороне поля побежали. Это было похоже на лавину. Сперва побежало несколько человек, потом десяток, затем второй, третий, сотня… Вскоре строй обвалился, пехота Горного Адерина убегала в сторону темневших пашен, к деревеньке с прозаичным названием Ужи.

Лорд Хавьер врезался на своем рыжем мерине в свиту Бергмонса, который силился настичь своего собрата по власти Элрика. Всадники двух королевств обменивались ударами в зарослях темного иссохшего репья. Под копытами лошадей хлюпала и чавкала водянистая земля.

— За Верте-е-е-е-п! — Проверещал лорд Хавьер, и его рыцари подхватили этот клич.

Внезапно затрубили рога, где-то недалеко. Лорд со змеей на плаще обернулся и обомлел. С пологого пригорка, что раскинулся напротив его замка, спускалось то самое подкрепление горцев, которого они опасались. Он не успел. Сейчас строй свежих рыцарей и шеренги копейщиков сомнут их, втопчут в грязь, забьют палицами под лопухами.

Он смотрел на съезжающих со склона горцев, как вдруг те остановились. В их задних рядах на плоской вершине возвышенности возникла сумятица. Те из горных рыцарей, кто был на склоне, развернули лошадей и поспешили обратно. Снова загудел рог, несколько раз, протяжно и жалобно.

— Кроган… — Тихо пробормотал лорд Хавьер, — он пришел.

Это было правдой. Герцог Кроган, сюзерен Сторков, мрачный и грозный лорд прошлой ночью разбил силы горцев на противоположном берегу Змеиной реки. Он двигался налегке с отрядом всадников. Теперь же он, найдя выше по течению мост, объявился в тылу у Бергмонса и с марша вступил в бой, атаковав в самый критический момент. Эта атака и решила исход битвы.

Элрик и Хавьер выбили Горного короля из Гадючего оврага. Розалес и Сторки обвалили его левый фланг. Правый был связан герцогом Кроганом. Способными хоть что-то предпринять в этой ситуации оказались силы в середине. Здесь горцы, обладая численным перевесом наседали на небольшие отряды Моро и Домброуза, загоняя их на лесистый склон холма, крайнего правого от замка.

Бергмонс отошел к центру и протрубил отступление. Его подкрепление, отбившись от внезапной атаки лорда Крогана, отходило вместе с центральными силами к дороге, ведущей на юг королевства. Остатки рыцарей Крогана с воронами на знаменах пробились к Хавьеру и Элрику. Сил на преследование врага не было, но тот стремительно уходил. Поле боя осталось за королем Великого Адерина.

По низине между холмами и перелесками то тут, то там звучали радостные крики. Звонко смеялся лорд Юэн, утробно хохотал сир Одель, выкрикивал здравницы сир Генуш, кричал и Пеларий. Его переполняла радость от того, что все это наконец-то закончилось, что они победили.

Задул прохладный ветер, заставив шуметь золотистые березы. Юноша неторопливо снял шлем, закрыл глаза, подставив лицо под приятные потоки воздуха. Овеваемый ими он думал о том, что это самое лучшее чувство, которое он испытывал в своей жизни.

***

Немалую цену пришлось уплатить адеринцам за победу. Погибли герцог Кроган со своим сыном, был заколот копьем знаменосец Сторков Родерик Ратер. Из Пелариевой рати каким-то чудом погиб лишь один рыцарь – сир Кэроб Фишер – от удара пикой. К сожалению, такая удача коснулась лишь обладателей шпор. Из его отряда скончалось от ран или было убито в бою пятеро оруженосцев и десять слуг. Сир Эстебан был ранен в левое плечо, сиру Лионелю проткнули бедро, а несчастному рыжему Селвику располосовали бок.

Король приказал разбить лагерь на том блинном пологом холме, где до того стояла подмога горцев. На дальнем конце холма расположилась небольшая деревенька с забавным названием Хвостовка. К сожалению, все запасы крестьян там выели горцы, потому особого интереса для кого-либо из войска она не представляла. Элрик и высшая знать отправились в Змеиный Вертеп на пир, который устроили в честь победы. Всем остальным тоже досталось. Пиво, эль, яблочное вино щедро лились по чаркам и кубкам. Благородные и простолюдины гуляли и радовались победе. Пеларий тоже собирался присоединиться к празднику, но сперва надо было уладить одно важное дело.

Он раздвинул ладонями края белой ткани и вошел в шатер. Лекаря уже не было. На простеньком, но мягком ложе находился сир Аластер. Лицо его было белым, как снег, отчего его темные усы казались еще темнее. Весь бок у него был перевязан. Пеларий подумал, что рыцарь спит, так как его глаза были закрыты. Он уже было собрался выйти из шатра, но тут веки раненого слегка приоткрылись, а губы хрипло произнесли:

— Сир Пеларий… вы что-то хотели?

— У меня к вам лишь одно дело, сир. — Пеларий серьезно посмотрел на горного рыцаря.

— Какое?

— Вы, наверное, полагаете, что вы являетесь моим пленником, сир Аластер? Это верно и было бы так. К тому же вы находитесь в моем шатре, но… — Пеларий помедлил.

— Но?

— Но мы с вами условились, помните? В канун битвы, вчера вечером. Чтобы наш бой прошел честно.

— Что же вас смущает?

— Я не знал о засаде сира Дитмара, клянусь своей честью.

— Вот как?

— Да! Посему… — Пеларий смотрел на горца решительно, — вы можете быть свободны, сир. Разумеется, вам будет оказано лечение и уход, и, как только силы вернутся к вам, вы вольны отбыть к своему сюзерену.

Сир Аластер молчал. Только пристально смотрел в глаза юному рыцарю, потом он улыбнулся и даже попытался рассмеяться, но тут же болезненно сморщился.

— Сир Пеларий, — начал он, вздохнув, — сколько с вами было людей?

— Сорок… — смутился юноша, — сорок пять, сир.

— Кхе-кхе, — было неясно, то ли рыцарь смеется, то ли кашляет.

— К чему вы спросили об этом?

— К тому, что… кхе-х… у меня была почти сотня.

— Я все еще не понимаю.

— Вам нет нужды беспокоиться о честности боя. Появление сира Дитмара как раз-таки уровняло наши шансы.

Теперь молчать настала очередь Пелария.

— Тем не менее вы свободны.

— Нет, сир, — устало проговорил раненый. Разговор его уже порядком утомил.

Юноша вопросительно посмотрел на него.

— Я связан законами чести также, как и вы. Посему уплачу выкуп за свою свободу, как полагается.

— Хорошо, так и поступим, — тихо проговорил Пеларий и вышел из шатра.

Ему хотелось выпить кружку эля и съесть что-то сытное. Исполнением этого желания и завершился день.

***

Рыцарь стоял на склоне холма и любовался рекой. Не очень широкая, но обладающая в этих местах крутыми песчаными скатами берегов, она проносила свои воды мимо юноши, серебрилась под солнцем и, обдуваемая ветром, источала свежесть, прохладу.

Пеларий смотрел на высокие берега, на чернеющие у их подножия заросли хвоща, на осоку, что, несмотря на осень, была еще зеленой и сочной. Внезапно, он изумился самому себе. Удивился мыслям, что посещали его голову несколько дней назад и даже совсем еще недавно. Ему показалось странным хотеть умереть. В этот самый час, находясь на склоне холма, покрытого сухой, серо-желтой пригнувшейся к земле травой, он вдыхал полной грудью речную свежесть и не мог надышаться ею. Пусть временами река пахла тиной, но он радовался. Он вдыхал воздух нового дня, он хотел узнать, каким будет этот день и каким будет день завтра, через неделю и через месяц. Он хотел жить.

От автора