На последних осколках мира

— Простите, солнечная госпожа, но их высочества уехали! — вежливо поклонился управляющий Нижним дворцом.

Эсна приподняла брови в недоумении: Эль была ещё слишком мала, чтобы самостоятельно решать куда-то уехать, а Кэси, совершенно точно, не стала бы этого делать без согласования с ней.

— Я не давала таких приказов, — холодно отметила Эсна, глядя на управляющего с большим недовольством — что ещё за самоуправство?

Поёжившись под её взглядом, управляющий снова поклонился и извиняющимся тоном объяснил:

— Приказ грозного повелителя, моя госпожа.

Удивление Эсны сменилось возмущением — а Грэхард-то какого демона лезет в её дела?!

Должно быть, её лицо выразило это возмущение весьма красноречиво, потому что управляющий поспешил поделиться всем, что знал:

— Велено было собрать вещи как для дальней поездки, моя госпожа, но иных подробностей не известно — их высочеств сопровождала гвардия его повелительства, всех служанок оставили во дворце.

— Свободен, — кивнула Эсна, отворачиваясь к окну со светлыми тюлевыми занавесками.

Ситуация выглядела странной. Единственное, что она могла предположить — что у мужа случился приступ его обострённой паранойи, и он для безопасности решил спрятать дочерей в одном из дальних поместий. Возможно, он подозревал слуг Нижнего дворца в заговоре — это было бы в его характере.

Странно было то, что об этом не сообщили ей — все решения касательно Нижнего принимала она, и расследование в этом случае тоже курировала бы она. Кроме того, была неясна такая поспешность и секретность — почему она вообще узнала об этом отъезде постфактум? Почему не она собирала дочерей в дорогу, почему не сопровождала их?

Эсна подошла к окну, отодвинула лёгкие занавески, посмотрела в сторону тёмной громады Верхнего дворца и раздражённо постучала пальцами по подоконнику.

Последний год они с Грэхардом успешно игнорировали друг друга. Она делала вид, что его не существует, он делал вид, что не существует её, а бюрократическая машина Цитадели сглаживала все сопряжённые с таким положением дел проблемы.

Если исходить из их негласного договора, то это начальник разведки должен был доложить Эсне о возможном заговоре, предложить меры, утвердить их у неё. Нижний дворец был её территорией.

Грэхард грубо нарушил этот негласный договор и влез на её территорию — было ли это осознанной провокацией? Или, возможно, он решил таким образом показать, что больше не будет считаться с ней?

Второе было бы логичным. Политического капитала Эсны не хватило бы, чтобы противостоять Грэхарду, — да что там, какое противостояние! Она не смогла бы силой выбить из него и малейшую уступку.

Оставались, конечно, дети. И Эрхис, и Эль любили её, и Грэхарду был невыгоден прямой конфликт с ней, потому что это означало бы начало войны за детей — а тут как раз у Грэхарда было гораздо меньше шансов, чем у неё.

Нет, Грэхарду был бы невыгоден прямой конфликт с ней — тем более, что она всегда была предельно аккуратна и не влезала на его территорию, а своей управляла грамотно и разумно.

Можно, конечно, было предположить, что Грэхард подозревает в заговоре саму Эсну… нет, бред. Стала бы она участвовать хоть в чём-то, что могло бы повредить девочкам? Да никогда!

Он мог, впрочем, думать, что её родственники разыграют её втёмную — и вот это уже было оскорбительным. Конечно, в сложившихся обстоятельствах она не даст брату и на шаг подойти к её детям! Да и не только брату. Из родных, пожалуй, она допустила бы в Нижний лишь Алну — ну так против её мужа и у Грэхарда вроде ничего не было. Князь по-прежнему занимал важный пост в Совете, а его сыновья часто составляли компанию Эрхису.

«Нет, здесь что-то иное», — размышляла Эсна, гипнотизируя взглядом крышу Верхнего и пытаясь проникнуть в замыслы мужа.

Возможно, всё же провокация. Нарочно сделал это, вынуждая её на ответный шаг. Рассчитывает, что за год её гнев остыл, и она пойдёт на примирение?

Ну, оставить его демарш без ответа она так и так не сможет. Промолчит сейчас — и потеряет всё, чем владеет, потому что он поймёт, что она не будет защищаться. Да и нужно же узнать, где девочки теперь и когда вернутся!

Идти к Грэхарду придётся так и так.

Вот насчёт примирения он просчитался, и это нужно будет ему показать с первого шага.

Прищурившись, Эсна стала продумывать свою стратегию, репетируя в голове те или иные фразы. Её вполне устраивал достигнутый ими статус кво, и она готовилась сражаться за его сохранение.

Хорошенько подготовившись, она отправилась после обеда в Верхний.

Конечно, во всеоружии — платье было тёмным, строгим и форменным, чтобы исключить любые мысли о романтике, а украшения подчёркивали её высокий статус. Волосы она, впрочем, оставила распущенными — памятуя о том, что это лучшее её оружие, которое стабильно деморализует Грэхарда. Однако украшены в этот раз они были богатой диадемой — чтобы помнил, с кем разговаривает. Духи — те, которые она выбирала для приёмов, тоже, чтобы напомнить ему о её статусе. Пусть у неё и не было реальной силы — она хотела сразу подчеркнуть, что согласна только на разговор на равных, и не допустит его доминирования.

«Если, конечно, он вообще меня пустит», — насмешливо напомнила себе она.

Впрочем, если после его фокуса с отъездом девочек он ещё и откажет ей в разговоре — это уже будет стопроцентным объявлением войны.

Эсне хотелось верить, что до этого не дойдёт, потому что в войне такого рода она неизбежно проиграет.

Она, впрочем, старательно перебрала в голове все свои козыри. Ему эта война тоже невыгодна — так что грамотная стратегия должна помочь ей сохранить свои позиции или же уступить лишь в чём-то неважном.

К счастью, её тайный страх не осуществился — доложив о её прибытии, слуга быстро вернулся и пригласил её войти.

Она не была в покоях Грэхарда больше года, но те совершенно не изменились за это время, и ей даже в первую секунду показалось, что всё по-старому, что ничего не произошло.

«Я не прощу ему смерть отца», — напомнила она себе, входя уверенным шагом в полутёмное душное помещение и сохраняя на лице выражение спокойствия и достоинства.

Выражение это не очень ей пригодилось. Работающий над бумагами Грэхард бросил на неё короткий и хмурый взгляд, но ничего не сказал и вернулся к написанию какого-то документа. Плотные тёмные шторы, как это часто бывало у него, полностью задерживали солнечный свет, и поэтому его массивная мрачная фигура освещалась лишь свечами на столе и тонула в полумраке, что делало его ещё более грозным и опасным на вид.

От этой игры теней, впрочем, он выглядел ещё более усталым, чем обычно, но она подумала, что в этом игнорировании её прихода есть нотка нарочитости — он пытался сходу дать ей понять, что, что бы её ни привело, — это её дело и её проблема, а у него нет ни времени, ни желании вникать в её проблемы.

— То есть, — холодно изъявила своё недовольство Эсна, — объяснений по поводу того, куда и зачем ты отправил наших дочерей, я не получу?

Грэхард бросил на неё ещё один быстрый взгляд — более внимательный, явно выхвативший из общей картины её наряд и аксессуары к нему, — и снова вернулся к работе.

— Жене бы я ответил, — невозмутимо высказался он. — Так что если хочешь нормальный разговор — кончай свои игры в ньонскую королевишну.

Эсна мысленно скривилась, придя к выводу, что основной целью его интриги всё же было именно примирение.

— С мужем и мне не пришлось бы играть в эти игры, о мой грозный повелитель, — с прежней холодностью в голосе и взгляде ответила она.

— На чём высокие стороны и разошлись, — покладисто отреагировал Грэхард, и Эсне показалось, что в его голосе прозвучала искристая и непривычная, смешливая ирония, отчего-то немного знакомая.

Ей не хотелось идти у него на поводу и принимать его правила игры.

— Ты не можешь просто взять и отправить куда-то девочек, не сказав мне! — гневно заявила она, чувствуя, однако, что этим вырвавшимся из неё гневом отходит от выбранной стратегии и допускает возможность живых чувств со своей стороны.

Не отвлекаясь от своего документа, Грэхард спокойно возразил:

— Конечно же, я могу, солнечная, и именно это я и сделал.

Эсна с досадой поняла, что не может использовать свой любимый в таких ситуациях аргумент — о том, что он становится тираном, — потому что в последней ссоре они сошлись на том, что он таки стал этим самым тираном, и ей придётся смириться с этим фактом.

От досады она чуть не топнула ногой. Ужасно, ужасно, ужасно не хотелось сдавать позиции и принимать его правила — но он попросту отказывался играть не по своим правилам! Что за выбор у неё был? Либо уйти и ничего не узнать, либо соглашаться на его условия!

Вдруг он поднял голову от своего документа и посмотрел на неё в упор. За привычной хмурой мрачностью его взгляда отчётливо угадывалась усталость.

— Сядь уже, — раздражённо кивнул он ей на стул, не отводя от неё этого тяжёлого уставшего взгляда.

Эсна сочла нужным подчиниться, но постаралась позой и выражением лица выразить величественную надменность.

В его по-прежнему устремлённом на неё хмуром взгляде появился оттенок раздражения, и она поняла, что только провоцирует его на дальнейшее давление.

Вздохнув, она сдалась и сломала изящную позу, оперевшись локтем на стол.

Против её ожиданий, она не заметила у него никаких признаков довольства этой уступкой с её стороны.

Некоторое время он продолжал сверлить её раздражённым взглядом — она, по правде сказать, успела отвыкнуть от этой его привычки, и ей стоило больших трудов сохранить невозмутимость.

— Ты знаешь, солнечная, — неожиданно заговорил он, и ей только чудом удалось не вздрогнуть, — что наш брак привёл внутренние политические силы Ньона в некоторое условное равновесие?

Эсна сделал бровью движение, которое можно было интерпретировать как: зачем ты произносишь очевидные вещи?

— Меня вполне устраивал этот статус кво, — продолжил развивать свою мысль Грэхард, отодвигая в сторону рабочие документы. — И я не стал бы его нарушать.

Ей стало понятнее, куда он ведёт, хотя причин для разговора об этом она не видела.

— Но, как оказалось, у твоего отца было иное мнение по этому вопросу, — ожидаемо вывел Грэхард на тему, которую она точно никаким образом не желала обсуждать.

«Да-да, — раздражённо подумала про себя Эсна, — и теперь ты будешь вешать всё на моего отца и рассказывать мне, что это он во всём виноват, ну конечно!»

Даже если бы в такой позиции и было бы рациональное зерно — умер-то в итоге её отец, а не он! Так что все его измышления были лишь пустой отговоркой и попыткой оправдаться, не более.

Эсна, впрочем, решила дать ему выговориться — очевидно, он не отстал бы от неё, если бы она отказалась его слушать. Ей стало понятно, что и весь план с отъездом девочек к этому и вёл — заставить её прийти и слушать его. Что ж, пусть выговорится, не стоит провоцировать его на более жёсткие действия.

Но он не заставит её поверить ни единому его слову, это уж точно!

— Грозовой адмирал мог бы довольствоваться тем, что имел, — не разочаровал её Грэхард. — Одна дочь замужем за владыкой, другая — за членом Совета, сын пошёл по его стопам. Чего ещё желать даже и знатнейшему из князей? — задал он риторический вопрос и сам же ответил: — Но твой отец хотел большего. Он хотел избавиться от меня и стать регентом при нашем сыне.

Эсна неопределённо повела плечами. Она, конечно, не верила в эти бредни.

Он, разумеется, знал, что она не верит.

— Статус кво был нарушен, — сухо перешёл к основному делу Грэхард. — Ты можешь обвинять в этом меня, а не отца, как пожелаешь, — она чуть слышно хмыкнула. — Но назад уже не отмотать. Равновесие нарушено, и вопрос теперь только в одном: либо твои родственники свергнут и убьют меня — либо я уничтожу их.

Сердце Эсны болезненно сжалось. Она догадывалась, что всё идёт именно к такому раскладу — но всё же верила, что брата остановит любовь к ней, а Грэхарда… да, и Грэхарда остановит она же.

Однако, очевидно, нынешняя стратегия никуда не годилась для второго пункта. Едва ли Грэхарда может остановить реакция женщины, которая притворяется, что его не существует.

«И мне придётся простить ему эту смерть?» — с тоской подумала она, не видя иного выхода и отчаянно не желая принимать этот вывод.

— Обстановка накаляется, — отметил Грэхард, — и я не могу уже гарантировать никому из членов моей семьи безопасность в Ньоне. Поэтому, — резюмировал он неожиданно для неё, — я отправил девочек в другую страну. Там они будут в безопасности.

Эсна чуть не подскочила на месте от таких новостей.

Она ожидала чего угодно — но уж точно не того, что он просто отослал дочерей в неведомом направлении! Навсегда!

— И ты не спросил меня?!. — с досадой воскликнула она, не в силах удержать бушевавшее в ней возмущение его самоуправством.

— А ты предпочла бы однажды увидеть их трупы? — с любезным видом уточнил он.

Она вскочила, сжимая кулаки.

— Брат никогда!.. — начала было она, но он тоже встал и перебил её:

— Дела такого рода решает не только твой брат.

Она осеклась.

Ей пришлось признать его правоту. Как бы она ни относилась к нему, он точно был в состоянии здраво оценивать степень опасности и риска.

И Кэси, и Эль часто выезжали из Цитадели, любили ходить под парусом, ездить в загородные поместья… Запереть их здесь?

— Они могли бы просто не выходить из Цитадели, — холодно озвучила свой аргумент Эсна, всё ещё не в силах принять мысль, что дочери уехали — совсем!

Он просто отослал дочерей, ничего не сказав ей, и поставив её перед фактом!

Грэхард сложил руки на груди и уточнил:

— А если Цитадель возьмут?

Она была шокирована этим предположением. Кому в здравом уме пришла бы в голову мысль лезть в Цитадель? Она совершенно непреступна!

— Впрочем, легче убить меня, — согласился с её невысказанным аргументом Грэхард. — И ты же понимаешь, что твой брат тогда сделал бы с моими детьми?

Эсна нахмурилась, не желая признавать его правоту, но не имея возможности ему возразить. В ситуации, где уже дошло до того, что Грэхард убит, конечно, уже не играли роли её чувства. Брат бы, разумеется, убил бы Кэси — потому что её дети могли бы стать наследниками Грэхарда — и Эрхиса тоже, потому что он и был бы прямым наследником. А Эль… С Эль могло получиться даже хуже, ведь насильственный брак с нею обеспечивал законные права на престол.

Эль, конечно, была его племянницей — но остановило бы это его?

Содрогнувшись, Эсна признала, что нет.

— Тебя не первый год хотят убить, — бледно возразила она, пытаясь хоть как-то защитить свою позицию. — Не думаю, что это возможно.

К её полной неожиданности, Грэхард хрипло рассмеялся и отошёл к окну, отвернувшись от неё. Оттуда, не поворачиваясь, глухо сказал:

— Считай, что я уже труп. Твой отец готовился годами, и моя разведка не заподозрила вообще ничего. Я узнал о покушении чудом, Эсна.

Она нахмурилась, не в силах поверить в то, о чём он говорит. Это была какая-то нелепица!

Меж тем, сложивший руки на груди Грэхард повернулся к ней и спокойно сказал:

— Мне безразлично, веришь ты мне или нет, солнечная. Я не могу отослать Эрхиса — это было бы равносильно признанию поражения. Но до принцесс никому дела нет, и их пропажу можно успешно скрывать отговорками. Поэтому я обеспечил им безопасность тем способом, который её гарантировал.

Эсна согласилась с тем, что в его координатах его решение логично.

— Ты не дал мне попрощаться с ними, — тем не менее, жёстко высказала своё недовольство она, пытаясь справиться с той острой болью, которую ей доставляла мысль, что она больше не увидит девочек.

Но если Грэхард прав, и их безопасность не смогла бы обеспечить даже Цитадель… нет, Эсна, определённо, и сама предпочла бы разлуку с дочерями! Что ей дело до этой боли — если они будут в безопасности?

«Не говоря уж о том, что в любой другой стране им должно быть лучше», — стала искать утешительные аргументы она.

Ей даже удалось поймать себя на некотором воодушевлении — ей бы хотелось, чтобы им повезло больше, чем ей, и чтобы они могли жить в стране, где женщин не считают за вещь.

Нет, решение Грэхарда, определённо, было неплохим, и даже хорошим — безотносительно того, прав ли он был в оценке степени опасности. Её боль — это её боль, с ней она справится. Главное, чтобы девочкам было хорошо.

Вынырнув, таким образом, из своих размышлений более успокоенной, она удивилась тому, что он так и стоит у окна и молчит, разглядывая её со странным задумчивым выражением, смысл которого был ей непонятен.

Заметив её недоумённо приподнявшиеся брови, он нахмурился и отвёл глаза, затем потёр лоб рукой — не очень-то свойственным ему движением — и Эсна в очередной раз отметила, что он выглядит крайне уставшим, даже более уставшим, чем обычно.

Затем, раздражённо тряхнув головой, он вернулся и сел на своё место, резким и нетерпеливым жестом предложив ей сделать то же.

Она присела, глядя на него настороженно.

Он снова устремил на неё пристальный взгляд — изучающий, мрачный и усталый. Затем медленно, напирая на каждое слово, проговорил:

— Я предпочёл бы и тебя отправить за ними.

Эсна нахмурилась. Резко откинувшись на спинку стула, она сложила руки на груди и пронзила его острым взглядом:

— Мне, по-твоему, тоже грозит опасность? — язвительно поинтересовалась она.

Он смотрел на неё столь же тяжело и хмуро.

— А что тебя держит здесь? — сухо поинтересовался он.

Эсна приподняла брови в вежливом недоумении и вопросительным тоном отметила:

— Сын?

Он поморщился и отвернулся. Постучал пальцами по столу. Мрачно сказал:

— Я не могу отослать Эрхиса. Смирись, — и тяжело припечатал: — Все ньонские принцы по рождению смертники.

Глубокое беспокойство поднялось со дна души Эсны. Его слова прозвучали теперь так, будто он не верил, что победит в этой борьбе, и будто считал, что вопрос его смерти — и вопрос смерти Эрхиса — дело решённое, и за этим не станет.

— То есть, ты предлагаешь мне бросить сына… — воинственно прищурилась она, но не успела добавить «и тебя», потому что он резко её перебил, вскидывая на неё больной горький взгляд:

— Ты не защитишь его, солнечная. Здесь или там, где бы ты ни была — ты его не защитишь, — глухо повторил он, и в голосе его ей послышалось отчаяние, которое глубоко её потрясло.

Она не понимала, что с ним происходит теперь.

На него покушались всегда. У него хватало врагов. Однако Грэхард был не из тех, кто заранее сдаётся и опускает руки. Его нынешняя безнадёжная позиция была совершенно чужда ему, и Эсна не понимала, как он к ней пришёл — и не имела ни единого шанса понять, потому что больше года не общалась с ним и не знала, что за мысли бродят в его голове.

Он был теперь совсем не тем Грэхардом, которого она помнила, и этот новый Грэхард пугал её больше — пугал своим фаталистичным взглядом на то, что жизнь его кончена, а битва — проиграна.

— Подумай об этом, — спокойно сказал Грэхард, придвигая к себе свои рабочие бумаги. — Когда решишь — приходи.

Он снова ушёл в свои записи, словно её тут уже и не было.

Недовольно поморщившись, она встала и вышла.

Голова её была теперь переполнена мыслями и тревогами.

Она знала, конечно, что ситуация обострилась после смерти её отца. Она понимала, что настороженный нейтралитет, который соблюдали все стороны конфликта в эти годы, был нарушен, и что это неизбежно приведёт к столкновениям.

Но у неё не было реальных способов прощупать масштабы этих возможных столкновений, и она предполагала отдельные стычки, единичные конфликты, мелкие споры — но точно не ту грозную картину, которую нарисовал сейчас перед ней Грэхард.

«Вопрос теперь только в одном: либо твои родственники свергнут и убьют меня — либо я уничтожу их», — стучало в её мыслях сурово и строго.

«Может ли такое быть?» — спрашивала она себя — и не знала ответа.

Ей хотелось верить, что нет.

Но факт был в том, что Грэхард уже обвинил её отца в попытке покушения на него, и отец погиб, оказав сопротивление при аресте.

Мог бы Грэхард обвинить его на пустом месте? Эсна так не думала. Она скорее предполагала, что по своей паранойе Грэхард преувеличил что-то безобидное и заподозрил отца в том, чего тот не совершал. Но, если так — почему адмирал не потребовал честного суда?

Возможно, он принял арест за попытку убийства, и именно потому ринулся в бой?

«А может, он знал, что виновен», — проникли в сердце Эсны ядовитым шёпотом сомнения.

Так или иначе — уже дошло до такого.

А значит, как Грэхард логично отметил, назад уже не отмотать.

Кьерины не забудут и отомстят. Эсна не сможет их остановить, её никто не послушает. Так или иначе, все её родичи теперь будут устремлены к одному — отомстить Грэхарду — и остановятся, только если Грэхард вырежет их всех до одного.

«Прекрасная альтернатива! — холодно и зло подумала Эсна, вцепившись в собственные локти ногтями. — Либо я смотрю, как мои родные убивают моего мужа и сына, либо наблюдаю, как мой муж методично уничтожает всех моих родных».

Желание Грэхарда отослать её из страны стало видеться ей очевидным и логичным. Так или иначе — её тут теперь ждут лишь горе и смерти близких.

Она не уговорит Грэхарда пощадить Кьеринов — да и смысл, если это приведёт лишь к тому, что они найдут способ убить его? Она не сможет и остановить родных — никто из них и слушать её не станет, пылая праведной жаждой мести.

Эсне некстати вспомнилось, что все родные, кроме Алны, в последний год совсем с нею не общались. Сперва это было незаметно; и даже сейчас она не заметила бы, посчитав совпадениями, но…

Скорее всего, они уже не считали её своей — потому что она осталась при Грэхарде и не попыталась его убить.

«Поговорить с братом?» — нерешительно подумала Эсна, возвращаясь в свои покои и бессистемно бродя по ним.

Она была уверена, что смогла бы убедить отца; тот всегда питал к ней особую слабость из-за её сходства с матерью. Но у брата такой слабости не было — Эсна никогда не имела на него особого влияния.

Она предвидела, что результатом этого разговора будет требование способствовать новому покушению на Грэхарда — и что она потеряет все связи с семьёй, если откажется.

«Тётушка?» — в отчаянии вспомнила Эсна ту, с кем была более близка.

Но, на чью сторону в этом вопросе встанет тётушка, было очевидно. Она любила своего брата-адмирала.

Некоторое время Эсна тревожно бродила по своим светлым нарядным покоям из угла в угол, пытаясь представить себе разговоры со всеми своими родственниками — но все они сводились к одному.

Семья будет ждать от неё, что она отомстит за отца.

Семья будет требовать, чтобы она воспользовалась своим особым положением, чтобы убить Грэхарда.

И семья не примет её отказа и не простит ей его.

«И всё-таки я наивна», — с горечью признала перед собой Эсна.

Она верила в то, что положение Грэхарда настолько незыблемо и крепко, что её родственники не решатся на серьёзные шаги. Она верила, что конфликты будут — но конфликты цивилизованные, из тех, что решаются дипломатией или, на худой конец, деньгами.

«Но мы живём в Ньоне», — напомнила себе Эсна то, о чём постоянно пыталась забыть и что успешно забывала, поскольку ей достаточно повезло в жизни, чтобы иметь возможность не замечать.

С досады она пнула свой любимый резной шкаф из розового дерева.

Грэхард и тут был прав, желая отослать её: ей здесь не место. Она родилась и всю жизнь прожила в Ньоне, но она никогда не была ньонкой — ей было чуждо тут абсолютно всё.

Она села прямо на пол у шкафа и обхватила колени руками. Закрыла глаза.

В голове стреляли первые отблески начинающейся мигрени.

Больше года она успешно убегала от реальности, веря, что удастся просто сохранить статус кво, просто продолжать делать то, что и всегда, просто продолжать жить по-старому.

Но теперь она резко и жёстко столкнулась с этой реальностью: убежать не получится.

Всё кончено, и та мирная, спокойная жизнь, к которой она привыкла — кончена тоже.

Возможно, Ньон и вообще утонет в кровавом море гражданской войны. Возможно, всё закончится быстрее и проще: Грэхарда подловят и убьют.

«Моя разведка не заподозрила вообще ничего», — вспомнились ей глухие слова Грэхарда.

Могло ли такое быть?

Она открыла глаза и бездумно уставилась на одну из своих любимых фарфоровых безделушек, пытаясь обрести в её изящных формах опору.

Эсна привыкла видеть Грэхарда неуязвимым. Она привыкла к тому, что ни один враг не может его одолеть. Она уже в браке была свидетелем нескольких покушений на него — и ей казалось, что он может отразить любой удар.

«Если покушение в самом деле готовил отец, — со скрипом признала она, — то он бы наверняка подготовился надёжно».

Она могла допустить мысль, что отец мог бы обыграть разведку Грэхарда.

Но брат?

В это она не верила.

Значит — гражданская война?

Из глаз её полились слёзы. Она уткнулась лбом в коленки.

Она отчаянно цеплялась за тот старый мир, к которому привыкла и в котором жила так славно.

Она не хотела жить в мире, где всё так страшно и безнадёжно.

«Грэхард нашёл для меня лучшее решение», — с болью признала она.

Уехать к дочерям. В другую страну. Начать там жить заново.

Да, до неё донесутся все эти отголоски. Она будет знать, кто из её близких умер в этот раз. Однажды она получит весть о смерти Грэхарда и Эрхиса.

Но это будет новости издалека, из старой жизни, из жизни, которую она уже оставила — это будет легче, чем находиться здесь и переживать всё это остро и мучительно.

Грэхард не мог совсем защитить её от боли — но он придумал, как уменьшить эту боль.

Ей стало понятно выражение его усталости и отчаяния. Он знал, что уже не сможет ничего изменить и остановить — но он пытался спасти хотя бы тех, кого мог.

«А Эрхис?» — сжалось страданием и ужасом сердце матери. Широко раскрыв глаза, она гипнотизировала ими расписанный нежный красками фарфор и в упор его не видела.

Если Грэхард отошлёт куда-то Эрхиса, своего единственного наследника, — это будет сигналом.

Этим он распишется в том, что чувствует свою слабость.

На него набросятся со всех сторон, и даже часть союзников отвернётся от него: в Ньоне не прощают слабость. Умри, как мужчина, но не отступи.

Она не уговорит Грэхарда отпустить Эрхиса, и никак не сможет увезти его тайно.

«Как-то спасти его?» — жалобно подумала Эсна, сжимая лёгкую ткань платья.

Какой-то резервный план, тайный ход, особая защитная команда…

«Ты правда думаешь, что можешь придумать что-то более надёжное, чем уже придумал Грэхард?» — иронично спросила она себя.

У Грэхарда было больше возможностей, чем у неё, и уж точно больше опыта и хитрости. Наверняка он придумал все возможные и невозможные резервные планы и способы спасения — наивно было полагать, что она сможет добавить что-то сверх этого.

«Что ж, значит, мне придётся уехать?» — удивлённо спросила себя Эсна, но мысль эта вызвала в ней такую острую и мучительную боль, что она лишь отчаянно разрыдалась.

Вскочив, она нервно схватила безделушку и швырнула её об стену.

Раздался жалобный звон разбившегося фарфора.

Эсна смотрела на рассыпанные у её ног осколки — с нежными переливами росписей, разукрашенных бликами солнечного света, — и они расплывались у неё перед глазами от слёз, которые всё текли и текли, а она не могли их удержать.

Одно, что она понимала чётко, так это то, что она никогда не примет такую реальность и скорее умрёт, чем согласится в ней жить.

Следующие несколько дней так и прошли для неё — она исступлённо искала выхода, любого, самого безумного и неочевидного, — и не находила.

Мысли её носились беспорядочно и буйно в самых разных направлениях с единственной целью — придумать, как спасти сына.

«Его нужно увезти, его просто нужно увезти, как Эль и Кэси», — твердила она внутри себя, но не могла предложить ни одного способа, как это сделать — потому что перед ней незыблемым препятствием стояла воля Грэхарда, которая одна определяла её жизнь и которую она никак не могла обойти.

«Положим, — размышляла она внутри себя, — он ведь может сделать из этого ловушку. Отослать сына. Все решат, что он слаб. Они не подготовятся должным образом и нападут слишком рано… он их разобьёт».

И что дальше?

Эсна с неотвратимой ясностью поняла, что это даст лишь отсрочку.

Некстати ей вспомнилась история дома Раннидов.

Грэхард единственный в истории этого рода подошёл вплотную к пятидесятилетнему юбилею. Большинство Раннидов не доживало до сорока! Да даже если брать и более ранние династии — там статистика была не сильно лучше.

Если она хочет, чтобы Эрхис выжил, ей нужно увезти его отсюда навсегда.

Но это было задачей ещё более непосильной, чем увезти его хотя бы на время.

Эсна билась над этой задачей и так, и сяк, но ей в голову не приходило ни одной толковой идеи — даже если бы она смогла выманить Эрхиса из Цитадели обманом и потом увезти силой… Грэхард бы их нашёл. Она не сумела бы от него спрятаться.

«Всё снова и снова упирается в Грэхарда!» — с досадой подумала она.

Ей на этом месте, в конце концов, пришла идиотская мысль сговориться с братом и пообещать ему отравить Грэхарда, но отравить его не до смерти, и, пользуясь его беспомощным состоянием, увезти и его, и сына. А брат пусть сам разбирается со своим троном и Ньоном!

Идея эта, пусть и безумная, оказалась самой жизнеспособной из тех, что пришли в голову Эсне, и она так и сяк обдумывала её несколько часов, уточняя у себя в голове детали и нюансы. Чем дальше, тем более идеальным казался ей этот выход — ей было решительно всё равно, что там будет дальше с Ньоном, ей просто хотелось спасти сына и мужа.

План её, впрочем, осложнялся тем, что нельзя было отравить Грэхарда в Цитадели — она бы его отсюда потом не вывезла. Нужно было где-то снаружи, например, на яхте, на семейной прогулке. Вот только уйти на яхте далеко не выйдет… требуется корабль.

Эсна оптимистично полагала, что корабль-то найдёт — а вот выманить Грэхарда из Цитадели на прогулку под парусом ей будет куда как сложнее. Учитывая охлаждение в их отношениях — он точно заподозрит какой-то подвох, и наверняка придёт к мысли, что она встала на сторону своей родни и задумала его убить.

«Ах, ну почему с ним всегда так сложно!» — досадливо воскликнула внутри себя она…

…и додумалась до мысли, что Грэхарду можно предложить побег напрямую. Что ему, сильно хочется в его возрасте воевать? Всю жизнь провёл в походах и давно устал от этого. Его наверняка должна манить спокойная мирная старость в окружении семьи!

Загоревшись этой идеей, Эсна признала её самой разумной из всех, что приходили ей в голову. Нужно было только придумать, как убедить Грэхарда! Его гордость, определённо, нипочём не приняла бы идею с бегством, но…

Семья. У неё была его семья, и она могла ему её предложить.

Он любил — и дочерей, и сына, и её саму. Она предлагала ему план, где сын будет жив, где дочери будут счастливы, и где… у него будет любящая жена.

«Я смогу!» — твёрдо заявила себе она. Ради сына, да и ради самого Грэхарда — она совсем не хотела, чтобы он умирал. Если любовь будет тем, что заставит его бороться и выжить, — она сумеет дать ему эту любовь!

В этот раз для визита к Грэхарду она одевалась куда как иначе. Зелёное романтичное платье — на его фоне особенно красиво сияли её волосы, надушенные его любимыми духами и убранные живыми цветами. Минимум украшений — только любимые серёжки в виде солнышек…

Серёжки эти отец когда-то подарил её матери, и она не надевала их со дня его смерти. Будут знаком, что она готова простить.

Эсна покрутилась перед зеркалом и порепетировала смех — чистый кристальный смех, который, она знала, Грэхард особенно любил. Что ж! Она была во всеоружии и обязана была победить!

Её преображение вызвало его заметное недоумение. Когда она вошла к нему — энергичная, полная жизни и чувства, — он смерил её взглядом весьма хмурым, точно ожидая подвох.

— Подумала, — констатировал он.

Она подошла к нему — достаточно близко, чтобы он услышал духи, — и бросила на него взгляд дерзкий и яркий.

— Подумала! — добавила она в голос юношеского тепла и звонкости, и уточнила: — Но я согласна только на одном условии!

Он устало наклонил голову и жестом предложил озвучить это условие. Лицо его ясно отражало, что он не ждёт ничего хорошего.

Эсна стрельнула в него настойчивым взглядом и заявила:

— Я согласна уехать, но только если мы уедем все вместе.

Хмуро Грэхард переспросил:

— Вместе?

— Ты, я и Эрхис, — уточнила она, смело удерживая зрительный контакт.

Он несколько секунд придавливал её мрачным взглядом, затем безразлично отметил:

— Смешно.

— Я не смеюсь, — вздёрнула подбородок она.

Его взгляд ещё раз прошёлся по всей её фигуре; задержался на серёжках. Ей показалось, что к выражению усталости добавилась горечь.

— Неприемлемо, солнечная, — наконец, решительно отказал он и отвернулся к окну, в этот раз прикрытому портьерами не столь плотно.

Сердце её ёкнуло и провалилось. Она знала, что так будет, и готовилась уговаривать, — но теперь ей стало страшно, что она не сможет его уговорить, потому что ей показалось, что он сделался к ней совсем безразличен, и у неё больше нет над ним никакой власти, и никакие её уловки и ухищрения не смогут ей помочь.

— Грэхард… — сделала она шаг к нему и протянула руку, чтобы коснуться его плеча.

Он дёрнулся, хотя она не успела к нему прикоснуться, и посмотрел на неё настолько пламенно-злым взглядом, что невольно она отшатнулась.

Он сделал шаг на неё; она снова отступила. Под его горящим яростным взглядом она совсем забыла о своём плане; все мысли вылетели у неё из головы, и только сердце заполошно стучало о рёбра.

Он шагнул снова, и она снова отступила. Позади неё теперь была стена, и она нервно сглотнула.

Ещё одним шагом он заставил её вжаться в эту стену. Стоя к ней вплотную, он некоторое время буравил её тяжёлым взглядом, затем насмешливо отметил:

— Какая потрясающая жертвенность, солнечная! Готова лечь под убийцу отца, лишь бы спасти сына?

От злости, которой дышали и голос его, и взгляд, она задрожала и на секунду прикрыла глаза в попытках собраться с силами.

Когда она взглянула на него снова, взгляд её был твёрд и собран.

— Ну и ядовитый у тебя язык, Грэхард! — с упрёком сказала она.

Его жёсткие слова совсем её не задели — возможно, потому что, если и была в мире вещь, в которой Эсна никогда не сомневалась, так это — его любовь к ней.

Он был обескуражен её самообладанием и сбился с яростного настроя.

— Я просто озвучиваю мнение моей жены обо мне, — с горечью ответил он, делая от неё шаг назад и отворачиваясь.

Сердце её дрогнуло жалостью. Она поняла, что он разгадал её план, и его крайне оскорбило это. Она подумала, что, в самом деле, было крайне дурно с её стороны пытаться играть на его чувствах.

— Прости, — сделала она шаг к нему, решаясь всё же положить ладонь на его правый локоть.

Хотя она и стояла теперь у него за спиной, ей было чуточку видно его лицо, и ей показалось, что под усами губа его дёрнулась усмешкой — но, возможно, это была игра солнечного света, вырвавшегося из-за портьер.

Грэхард повернул к ней голову и левой рукой накрыл её ладонь движением весьма осторожным. Она давно не видела у него такого мягкого выражения лица, и ей даже показалось, что в его обращённом на неё взгляде была теплота.

— Эсна, — заговорил он, и голос его тоже звучал непривычно мягко, — вся моя жизнь заключена в служении Ньону. Я никогда не смогу бросить Ньон, а если бы вдруг и сделал это, то скоро умер бы, потому что вся моя жизнь осталась бы здесь.

Она опустила лицо.

— И я спрашивал Эрхиса, — помолчав, отметил Грэхард, затем сказал: — Он отказался уезжать.

Эсна посмотрела на него с недоумением: она не думала, что он рассматривает такой вариант.

— Так что уезжай без нас, — всё с той же мягкостью в голосе попросил Грэхард и, взяв её руку в свою движением вкрадчивым и ласковым, неожиданно прибавил: — Прошу тебя.

Душа её так задрожала от этой бережности, что ресницы её затрепетали, а сердце дрогнуло. Она была смущена его внезапным переходом к задушевному откровенному разговору — после всего, что разделяло их теперь, она меньше всего ожидала этого.

— Не отказывай, — продолжил уговаривать он, поглаживая её ладонь большим пальцем. — Подумай хорошо об этом. Здесь ты ничего не изменишь, солнечная, — с сожалением отметил он. — И… Кэси уже выросла, но Эль — такая маленькая. Ей очень нужна мама, — столь сентиментальные слова крайне странно звучали из его уст, и она не знала, как на это реагировать. — Да и… — голос его внезапно дрогнул, он кашлянул, пытаясь вернуть ему твёрдость, и со всей определённостью чётко продолжил: — Не думаю, что для тебя это важно, но мне будет спокойнее знать, что ты в безопасности и живёшь, наконец, так, как всегда мечтала. Быть может, — задумчиво отметил он, — это последнее, что я ещё могу тебе дать.

Она смотрела на его пальцы, которые машинально сжала своими, не отваживаясь взглянуть ему в лицо. Меньше всего на свете она ожидала от него такой откровенности — и совсем не подготовилась к ней.

— Я подумаю, — наконец, тихо пробормотала она и, с сожалением отпустив его руку, сбежала к себе.

Сердце её находилось в полном смятении.

Казалось бы — ведь и не было ничего!

Но это короткое соприкосновение их рук, этот ласковый тихий голос, этот проникновенный мягкий взгляд — они разбередили в Эсне чувства, которые она считала давным-давно похороненными под горечью и болью.

Ей хотелось рвануть обратно, к нему, в Верхний дворец, обнять его… переиграть всю эту сцену заново — но не стоять столбом, не зная, что сделать и сказать, а прижаться к нему, поцеловать…

Всё её существо пронзило влечением к нему, потребностью быть рядом с ним, чувствовать его, слышать его запах, говорить с ним, смотреть на него…

Прищурившись на ворвавшийся в комнату солнечный луч, она стёрла с глаз непрошенные слёзы — чувства её сделались так горячи, что она не могла их выдержать.

Сердце неслось, мучилось, умоляло пустить его к Грэхарду — чтобы обнять, утешить, разделить боль, успокоить, быть рядом, рядом, рядом!..

Она хотела, отчаянно хотела к нему — она хотела видеть Грэхарда таким, каким он был с нею только что, открытым, нежным, настоящим… Как редко ей приходилось видеть его таким! Как глубоко она была уверена, что никогда больше его таким не увидит!

Ёкнув, сердце её сбилось с ритма.

«Он точно думает умереть!» — в мистическом ужасе осознала она, разгадав подоплёку его внезапной откровенности.

Подойдя к окну, она бросила взгляд на Верхний дворец.

Душу её переполняли беспокойство и тревога.

Он уверен, что всё кончено, и ему уже нечего терять, — поэтому он позволил себе настолько раскрыться.

По щекам её потекли горькие слёзы.

Она не хотела, не хотела, чтобы он умирал!

«Вот так, значит, да! — сердито притопнула она ногой. — Меня отослать задумал, чтобы здесь умереть спокойно?!»

Её наполнили обида и решимость — решимость бороться за него и за его жизнь.

«Нет, я им всем покажу!» — гордо вскинула она голову, вытирая слёзы.

«Если они хотят его убить — им придётся сперва перешагнуть через мой труп!» — твёрдо решила она, составляя уже в голове записку к брату с просьбой о встрече.

И что это ей, дурочке, вздумалось сразу руки опускать, даже не попробовав? Ну уж нет! В детстве ей не раз удавалось переупрямить брата — неужто и теперь не сдюжит?

…первая беседа ей, впрочем, не очень удалась, но она почувствовала самое важное — что ей удалось поколебать позицию брата и заставить его сомневаться. Эсна упирала на то, что услышала от Грэхарда — что это отец первым нарушил равновесие — и по реакции брата поняла, что Грэхард сказал ей правду, и что покушение на него в самом деле готовилось, и что брат об этом знал.

Ей сделалось горько. Она понимала, что обижаться на мёртвых бессмысленно, но не могла теперь не обидеться на отца — вот зачем, зачем ему сдались эти амбиции? Его внук так и так стал бы следующим владыкой Ньона! Зачем, зачем, зачем непременно ему так уж хотелось избавиться от Грэхарда? Разве он был плохим правителем? Разве он был плохим мужем?

Горечь переполняла теперь её душу до краёв, и, к тому же, ей стало стыдно перед Грэхардом, которого она так поспешно обвинила.

«Мой отец хотел его убить. Он избежал этого буквально чудом. А я — я! — оставила его одного!» — разверзлась в её сердце пропасть из горечи и сожалений.

Ей было страшно теперь представить, как он чувствовал себя всё это время, и она не знала, как загладить свою вину перед ним. Всё в ней неслось, требовало, стремилось к нему!

Однако ей было и страшно. Он не делал попыток к примирению сам — да полно, хотел ли он этого примирения? Возможно, то, как резко она его осудила, как категорично встала на сторону отца в этом конфликте, задело его слишком сильно? Быть может, её предательство — да, теперь она видела это именно как предательство, — убило его любовь к ней?

«Ну что ж, пусть тогда скажет мне об этом прямо!» — в один из дней упрямо тряхнула она головой, прерывая, таким образом, вихрь бесконечных страхов, сомнений и терзаний, и отправилась искать Грэхарда.

Давно перевалило за полдень; его не было в Цитадели — занимался делами в городе — и Эсна решила подстеречь его в саду перед Верхним дворцом, а заодно привести в порядок свои мысли и чувства.

Она не знала, как и что ему сказать. Все эти «я так сожалею!» казались слишком мелкими и неискренними на фоне того, что она чувствовала на самом деле. У неё никак не получалось подобрать слов, которые отвечали бы её чувствам, и это заставляло её нервничать. Грэхард любил конкретику — но в том, что бушевало теперь внутри Эсны, не было никакой конкретики.

Увы, она так и не успела ничего подготовить — как он вернулся в Цитадель. Его грозная массивная фигура резко контрастировала с зеленью деревьев и кустов, а в нескольких шагах за ним шли гвардейцы его личной охраны. Стремительным размашистым шагом Грэхард направлялся во дворец; завидев Эсну, резко остановился.

— Солнечная? — не здороваясь, бледно выразил он удивление.

Она в который раз отметила, как отчётливо легла на его лицо усталость сетью новых морщин и кругами под глазами, и сердце её сжалось.

— Мы могли бы пойти к тебе на крышу? — тихо попросила она, почти уверенная, что он точно откажет.

Он сморгнул; потом прикрыл глаза на несколько секунд, явно пытаясь понять, что на неё нашло и как ему реагировать на такие заходы.

— Пойдём, — наконец, безразлично бросил он и продолжил свой путь.

Впрочем, Эсна заметила, что он существенно замедлил свой шаг, приноравливаясь к её, и ей, по крайней мере, не пришлось за ним бежать.

В саду на крыше она не была ещё дольше, чем в его личных покоях, и вынуждена была отметить, что тут царит запустение. Ни этой весной, ни прошлой осенью никто не проводил положенных работ с деревьями и кустами, и уж тем паче — не сажал цветов, а те многолетники, которые всё же взошли, сплошь переплетались с сорняками.

Из уютного местечка крыша Верхнего дворца превратилась в царство запустения и беспорядка, и комфорт здесь представлялся теперь сомнительным.

Грэхард, впрочем, подошёл к тому месту, которое всегда особенно любил — с него открывался вид на город и на залив — и замер там массивной каменной фигурой, сложив руки на груди. Единственная тропинка в сорняках подсказывала, что он всё же сюда ходил.

Эсна подошла к нему ближе и встала рядом; он никак не отреагировал, и некоторое время они молчали. Потом он вдруг резко нарушил это молчание холодным словом:

— Решила?..

В голосе его почти не слышалось вопроса.

Она повернула к нему лицо, но он смотрел не на неё, а в море. Упрямое выражение, поджатые губы и хмурый взгляд не располагали к откровенным беседам с ним.

— Решила, — подтвердила она и, собравшись с духом, сказала: — Я хочу остаться с тобой.

Лицо его не переменилось, и он даже не взглянул на неё. Спустя несколько секунд, впрочем, он ответил:

— Ты оговорилась, солнечная.

Она догадывалась, что он ей не поверит, но всё равно было обидно.

— Я сказала то, что сказала, — твёрдо возразила она и повторила: — Я хочу остаться с тобой.

Он медленно повернулся к ней и обратил на неё взгляд тяжёлый и пристальный — она едва справилась с тем, чтобы не поёжиться, не отступить, не опустить глаз и встретить этот взгляд с достоинством.

Очевидно, найдя единственный ответ, который мог ему объяснить её странные слова, он усмехнулся и обличил её:

— Хочешь меня своими руками убить, солнечная? Что ж, — пожевал он губами и резюмировал: — Ранниды обычно умирают от рук своих жён.

Стыд, чувство вины, сочувствие и нежность вымыло из сердца Эсны; на их смену пришло раздражение.

— Как же я от этого устала! — с досадой воскликнула она, всплеснув руками и бросив на него возмущённый прожигающий взгляд. — Грэхард, ты совершенно невыносим!

— Да, я в курсе, — невозмутимо согласился он, но она заметила в его глазах искорку интереса, словно она повела себя не так, как он ожидал.

Эсна притопнула ногой и продолжила своё наступление:

— Я тут пытаюсь примириться!.. — с досадой объяснилась она, но он её перебил.

— Примириться? — раздражённо переспросил он, опуская руки и делая шаг к ней. — В самом деле? — его голос был наполнен холодной язвительностью, а глаза, как два тёмных ледяных камня, казалось, хотели выморозить ей душу.

Она заставила себя не отступить, хотя он встал к ней вплотную, и этот тёмный холодный взгляд, с которым он препарировал её, резал ей сердце и нервы отточенным клинком.

— Да, в самом деле! — твёрдо ответила она, не отводя глаз, хотя сердце её заполошно билось от страха перед его гневом.

— Какая жалость, — ядовито процедил он, — что я мириться не намерен!

С этими жёсткими словами он развернулся к ней спиной и отошёл.

Она, впрочем, отметила, что он не велел ей убираться и не сбежал сам, — и это можно было отнести к успеху и к признаку того, что и он всё-таки хотел бы примириться, но гордость его и гнев не позволяют ему пойти на это сразу.

Эсна перевела дух. Глядя на его застывшую каменную спину, она принялась перебирать в голове различные стратегии.

— Я виновата, — наконец, прямо признала она, делая шаг к нему.

Он никак не отреагировал, и ей пришлось продолжить:

— Мне больно и стыдно, что я оставила тебя одного, — сказала она, подходя ещё на шаг.

Спина его дрогнула.

— И я понимаю, что заслужила твой гнев, — согласилась она, подходя к нему вплотную.

Не оборачиваясь, он задумчиво произнёс:

— Ты вечно жалуешься, как я невыносим, но, кажется, совершенно не замечаешь, насколько невыносима ты сама.

Она промолчала, признавая его право на эти слова.

— Небесный подтвердит, что ты доведёшь даже монаха! — призвал Грэхард богов в свидетели и горько резюмировал: — Я бесконечно устал от твоих игр, солнечная. Скажи прямо, чего тебе от меня надо.

Ей сделалось больно, что он не поверил в искренность её намерений, но она была вынуждена признать, что у него есть на это все основания.

Не дождавшись ответа, он спокойно повернулся к ней. Теперь в лице его и взгляде гнева не было — только глубинная усталость, и Эсну опять кольнуло стыдом.

— Чего ты хочешь добиться? — настойчиво побудил продолжить разговор он и, опять не дождавшись ответа, предположил: — Надеешься уговорить отправить отсюда Эрхиса? Он сам не хочет, я тебе говорил. Или, — голос его стал жёстким и насмешливым, — поговорила с братом и всё же взялась за благородное дело мести сама?

Эсна не отвела взгляда и спросила:

— Ты не веришь, что я просто хочу с тобой примириться?

Он скептически поднял брови:

— С чего бы?

Яда в его словах хватило бы, чтобы заполнить ров вокруг Цитадели.

— С того, что я люблю тебя? — продолжила гнуть свою линию Эсна.

Он досадливо поморщился и отвернулся, глухо сказал:

— Низкий ход, солнечная.

Дрогнувшим голосом она переспросила:

— Зачем бы мне врать?

Он бросил на неё быстрый хмурый взгляд и отметил:

— Именно ответ на этот вопрос я и пытаюсь от тебя получить.

— У меня нет ответа, — развела она руками.

Некоторое время они молчали. Свежий морской ветер трепал её волосы и его плащ.

— Зачем мне врать? — наконец, медленно повторила она. — Ты и так был готов меня отпустить, чего ещё мне могло быть надо?

— Вот и я не пойму, — задумчиво согласился он, разглядывая восточную линию горизонта над заливом.

Она нервно сглотнула и попробовала его убедить:

— Когда-то давно, когда мы разговаривали с тобой впервые… — он повернул к ней голову, пронзив её острым злым взглядом, но она не позволила ему сбить её с мысли. — Ты просил меня просто поверить тебе и дать нам шанс. Теперь, — вздёрнула она подбородок, — тебя об этом прошу я.

Лицо его закаменело.

— Времена изменились, Эсна, — холодно отметил он и отрезал: — Теперь это бессмысленно.

Отвернувшись, он сделал рукой жест, который следовало, очевидно, расценить как «проваливай!»

Эсна волевым усилием заставила слёзы отступить от её глаз. Она не ожидала от него такой убеждённой непримиримости. Да, она понимала, что просто не будет — это же Грэхард! с ним никогда не бывает просто! — но она всё же рассчитывала на то, что, пусть трудно и медленно, но он пойдёт на примирение.

Его «Теперь это бессмысленно» словно ставило точку в любых разговорах между ними.

Он точно уже всё решил для себя; а сладить с Грэхардом, который что-то решил, было задачей неподъёмной.

Эсна, впрочем, не планировала сдаваться так просто. Самым разумным, на её взгляд, было теперь дать ему переждать пару дней и зайти на новый круг, подгадав более удачный момент, когда он будет настроен мягче — был же он мягче в их предыдущую встречу! Ах, как досадно, что она, как всегда, не сумела отреагировать вовремя и ударилась в свои размышления, вместо того, чтобы воспользоваться случаем!

Ну, ничего! Был тот случай — придёт и новый!

Воинственно сжав кулаки, Эсна подбодрила себя этой мыслью, повторив её в своей голове несколько раз, развернулась и направилась к выходу с крыши.

— Эсна! — вдруг догнал её его дрогнувший голос.

Она поспешно повернулась, не смея поверить, что новый случай предоставится так скоро.

Он, не выдержав внутреннего напряжения, сковавшего его сердце, быстрым шагом подошёл к ней и обнял, прижимая к себе осторожно, но крепко.

Даже сквозь его нагрудник она слышала, как неистово колошматится его сердце.

Её затопило чувствами — нежностью, любовью, облегчением и радостью, — и, обвив его шею руками, она потянулась к его губам.

До этой секунды она даже не представляла, как глубоко и жадно соскучилась по его поцелуям; теперь же она не могла нацеловаться, желая снова и снова ощущать его губы и язык, чувствовать его, отдаваться ему, делить с ним одно дыхание на двоих.

Все обиды и страхи вылетели из её головы — это был Грэхард, её Грэхард, и вся она в этот момент дышала им одним.

Вдруг, оторвавшись от неё, он зарылся лицом в её волосы и глухо произнёс:

— Убей. Обмани. Только не оставляй.

Все эти его массивные боевые накладки, определённо, мешали ей обнять его так, как ей теперь хотелось, поэтому она ловко начала распутывать завязки его плаща.

Осознав, что и зачем она делает, он издал одобрительный смешок.

Ей пришлось отстраниться, чтобы снять с него плащ, и она воспользовалась этим, чтобы стрельнуть в него лукавым взглядом.

— Какие у вас странные пожелания, мой повелитель! — томно посетовала она, освобождая его от плаща и подцепляя ремешки нагрудника.

Он ничего не ответил, но взгляд его показался ей непривычно беспомощным — как будто вместе с деталями обмундирования она обнажала и саму его душу.

Недораспутывав ремешок, она снова потянулась его поцеловать — не понимая, как она так долго могла без этого жить и не замечать, как бесконечно остро ей его не хватает.

Его чувства явно были схожими — он целовал её так жадно и настойчиво, что у неё закружилась голова от нехватки воздуха. К счастью, его плащ оказался достаточно удобен, чтобы расположиться на нём.

Дальше, кажется, она совсем потеряла связь с реальностью, превратившись в одну сплошную мучительную потребность касаться его и чувствовать его прикосновения. Всё потеряло значение — обиды и страхи, неловкость и стыд, — осталось только тепло его тела и нежность его губ.

Эсна совсем забыла, как это упоительно сладко — принадлежать ему — и, снова с головой упав в бездну этих ощущений, долго потом не могла прийти в себя и выровнять дыхание, и успокоить сердце, и…

Ей неожиданно вспомнилось, что их первый раз тоже был здесь, на крыше, — и что она тоже тогда была так же ошеломлена тем, что близость с мужчиной может принести столько удовольствия. В первом её браке страсти не было, и именно Грэхард открыл ей этот мир, и странно было теперь вспоминать, как она боялась его тогда, когда они только поженились.

Удобно устроившись на его груди — и порадовавшись тому, что и он до сих пор не может успокоить сердцебиение — она доверительно призналась:

— А в первый раз я так тебя боялась!..

Он выдал недовольную игру бровями и, ткнув в неё пальцем, обличающе напомнил:

— Ты вообще расплакалась тогда!

Эсна звонко рассмеялась, припомнив, в самом деле, тот факт, что ей было крайне обидно, что он сразу набросился на неё, без долгих романтичных вступлений.

Грэхарду не было смешно; его факт её тогдашних слёз до сих пор задевал.

— Я с тобой носился, как с фарфоровой! — обиженно произнёс он.

Услышав по его голосу, что он в самом деле до сих пор негодует, она оборвала смех и принялась покрывать поцелуями его лицо и бороду, сопровождая это словами:

— Ну да, вот такая у тебя невыносимая жена, мой грозный повелитель!

Он зажмурился от удовольствия; губы его дрогнули улыбкой и, подловив момент, он увлёк её в поцелуй — в котором ей отчётливо чувствовалась эта его улыбка.

Впрочем, отстранившись от неё, он откинул голову и пожаловался облакам:

— О Небесный! И как мне теперь тебя отпустить?

Эсна нахмурилась.

— Зачем тебе меня куда-то отпускать? — настороженно уточнила она, чувствуя, как светлое любовное настроение неумолимо ускользает от неё.

Ей думалось, что дело сложилось наилучшим образом, и они совершенно примирились.

Грэхард, впрочем, явно придерживался другой точки зрения. Сев — и вынудив тем сесть и её — он мрачно утвердил:

— Ты должна уехать, солнечная.

Приняв сам в себе это решение, он выпутался из её рук и, встав, принялся приводить свою одежду в порядок.

От возмущения Эсна не сразу нашлась с ответом.

Позабыв о своей наготе — платье, конечно, давно и прочно проиграло в борьбе с его ласками, — она вскочила и гневно заявила:

— Даже не надейся от меня избавиться!

Грэхард сбился с попыток что-то у себя завязать и закрепить, засмотревшись на жену. Решимость точно её отправить вслед за дочерями таяла в нём с каждой секундой.

— Я останусь с тобой, и это не обсуждается! — притопнула Эсна ногой. — Только попробуй меня отослать! — яростно сверкнула она глазами.

— Толку тебя отсылать, — буркнул он, пытаясь отвести от неё глаза, но невольно снова возвращаясь к разглядыванию. — Либо сбежишь, либо… сбежишь, — не нашел альтернативы он.

Эсна гордо задрала нос, довольная тем, что он признал факт её упрямства и упорства.

Проиграв в своей внутренней борьбе, Грэхард тяжело вздохнул, шагнул к ней и обнял. Она податливо прижалась к нему всем телом и спрятала лицо в его бороде, пытаясь надышаться его запахом.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — через минуту глухо признался он.

Эсна несколько секунд размышляла над этим; потом, отстранившись, чтобы заглянуть ему в глаза, положила руки на его плечи и уверенно сказала:

— Помнишь, ты сказал, что не сможешь жить, если отнять у тебя Ньон? — он сделал бровями движение, побуждающее продолжить эту мысль, и она утвердила: — А я не буду счастлива, если брошу тебя.

Несколько секунд он задумчиво разглядывал её, затем отметил:

— Неожиданно.

Он так привык к тому, что она просто вычеркнула его из своей жизни, что теперь ему было странно слышать от неё такие слова — и, к тому же, они ставили с ног на голову принятые им решения.

Он был уже совершенно уверен, что единственным здравым выходом будет отправить её из Ньона — потому что в их личных отношениях уже ничего не исправить, а для неё было бы лучше начать другую жизнь в месте, где она сможет реализовать себя.

Он смирился с этой жестокой мыслью. Принял её. Сжился с ней.

Настойчивое желание Эсны снова вернуться к близким отношениям погрузило его в смятение. Он не был готов к такому повороту и не знал, как теперь поступить. Как это всегда с ним бывало, он обнаруживал досадную беспомощность перед своим чувством к ней. Он мог отказаться от неё, когда думал, что всё кончено, и она теперь ненавидит его; но он не мог отказаться от неё теперь, когда она льнула к нему и говорила слова любви. Он знал, что должен её оттолкнуть и настоять на своём — так было бы лучше для неё — но он не находил в себе сил и воли сделать это.

Мучительно остро из сердца его прорастала мольба: «Останься, останься со мной!» Её близость бередила в нём чувства уже забытые, пробуждала совершенно похороненное под пеплом горечи желание жить и бороться.

— Я люблю тебя, понимаешь? — спросила она, прикасаясь ладонью к его щеке.

— Нет, — честно ответил он, обескуражив её этой честностью.

Конечно, он не понимал. Он сомневался в её любви всегда, и уж тем более он не понимал, почему она именно теперь вздумала говорить об этом — теперь, когда ему самому уже казалось, что всё кончено, когда он принял этот факт, был совершенно сломлен им — и был готов отказаться от неё.

Эсна жалобно сморгнула. Ей сделалось невыносимо больно от того, как она виновата перед ним, и, не в силах справиться с этим чувством, она заплакала.

— Ну что ж, опять я довёл тебя до слёз, — со смирением в голосе констатировал он, прижимая её к себе и гладя её роскошные волосы.

— Не ты довёл! — воспротивилась она, вжимаясь в него покрепче.

Он тяжело вздохнул, потом признал:

— Я бы хотел, чтобы ты осталась.

За этой простой лаконичной фразой стояли долгие месяцы боли и безнадёжности. В его жизни хватало потерь — страшных и безвозвратных — но, когда от него отвернулась она, это подкосило его внутренние силы.

Эсна была тем островком мира, спокойствия и любви, в который он возвращался из своих суровых будней повелителя Ньона. Наблюдая игру её живой мимики, слушая её серебристый смех, принимая её ласки и поцелуи, он вспоминал, ради чего и за что борется, ради чего каждый день ведёт свою вечную битву с судьбой и с врагами. Всё имело смысл — когда он знал, что наступит вечер, и в этом вечере будет Эсна, его нежная светлая Эсна.

Без неё смысл был потерян.

Он жил по инерции; по привычке; на чистом волевом импульсе.

Он продолжал делать то, что делал всегда, воплощал те стратегии, что уже утвердил, ежедневно методично выполнял свою работу — но за всем этим была теперь пустота.

Вечера без неё.

Пустые, бессмысленные вечера человека, которому не за что больше бороться.

Надвигалась гроза, в обществе бурлили волнения, князья погружались в заговоры, разведка собирали всё новые тревожные данные — намечалась битва, возможно, решающая для его правления.

А он не чувствовал готовности сражаться, потому что сражаться ему было больше не за что.

Грэхард крайне редко хотел чего-то для самого себя; и никогда ничего он не желал так отчаянно и болезненно, как любви Эсны. Лишившись Эсны — он потерял стимул, который двигал его вперёд. Он лишился своей причины бороться.

И вот, теперь она смотрела на него своими светлыми глазищами — смотрела и говорила…

Он сморгнул, заставляя себя сосредоточиться на её словах.

— …хочу остаться, — лихорадочно говорила она, стирая слёзы. — Я люблю тебя и хочу быть с тобой!

Грэхард так сильно и исступлённо желал услышать от неё именно это, что теперь ему было сложно поверить в то, что она вправду это говорит.

— Не прогоняй меня, пожалуйста! — просила она, прижимаясь к нему. Ей было теперь страшно, что он не простит ей этого года, и не захочет ничего слушать, и просто постановит, что всё кончено — а она ничего, ничего не сможет с этим сделать, потому что совершенно невозможно его переубедить!

— Глупости говоришь, солнечная, — тихо ответил он, зарываясь пальцами в её золотые пряди, — как я могу хотеть тебя прогнать? — в голосе его ясно слышался горький упрёк.

— С тебя станется, — буркнула она ему в бороду, впрочем, успокаиваясь и чувствуя, что он, в самом деле, её не прогонит.

— Я люблю тебя, родная, — просто ответил он, пропуская сквозь пальцы её волосы и любуясь тем, как на них играют закатные лучи солнца.

Она, удивлённая неожиданным ласковым обращением, вскинула на него открытый беспомощный взгляд.

Лицо его показалось ей мягким и умиротворённым, и она успокоилась, осознав, что он точно оставил свою идею отослать её.

— Люблю, — уверенно повторил он, нежно проводя пальцами по её лбу и скуле.

Улыбнувшись, она перехватила его руку своей и поднесла к губам; поцеловала каждый палец и ладонь. О чём-то задумалась; по губам её скользнула улыбка; она бросила на него лукавый взгляд и переспросила:

— Любишь? — и тут же потребовала: — Докажи!

Он в весёлом изумлении приподнял брови. Впрочем, в выражении его глаз не было ни гнева, ни раздражения — он увидел в её словах флирт, и почувствовал, что ужасно соскучился по этому лёгкому весёлому флирту, который она умела привносить в его жизнь.

Эсна, однако, была настроена куда серьёзнее, чем ему думалось. Прикусив губу, она собралась с мыслями и потребовала:

— Если любишь — живи! — и с упрямым выражением лица упрекнула: — А то, тебя послушать, так ты уже в гроб собрался ложиться!

На лице его расплылась широкая искренняя улыбка.

— Нет уж! — решительно ответил он и твёрдо постановил: — Теперь никаких гробов! — и, сильным движением подхватив её на руки, поцеловал её.

Сердце его теперь переполняло желание жить — совсем уже позабытое им чувство, про которое он думал, что оно больше никогда к нему не вернётся.

«В самом деле, и что это я надумал капитулировать?» — удивлённо спросил он сам себя, припомнив свой пессимистичный настрой.

С каждым её поцелуем, с каждым её «Люблю», с каждым прикосновением — сердце его билось всё решительнее и сильнее, и глубокая, всепоглощающая жажда жизни овладевала всем его существом.

Ему снова было, за что бороться, — и горе было тем, кто попытался бы встать у него на пути!