На севере 6 (жуть в теплой воде)

Чья-то рука грубо тряханула меня за плечо, выдергивая из темноты джунглей обратно в салон патрульной машины.

— Эй, философ, поднимайся!

Я моргнул, прогоняя запах сосновой смолы. Вместо него в ноздри тут же ударила вонь освежителя. Резкий переход, доложу я вам. Хуже, чем из бани в сугроб.

Напарник — местный, латинос с усиками и золотой цепочкой, которая поблескивала в свете уличных фонарей, — смотрел на меня с выражением лица, которое бывает только у людей, которые не спали трое суток и только что доели буррито сомнительной свежести.

— Вызов, — сказал он. — Пятизвездочный отель на Бискейн-бульвар. Отдыхающая упала с двадцать второго этажа.

Я попытался сесть ровнее, но ремень безопасности впился в плечо, как будто специально. Всё здесь было чужое: и эта машина с кондиционером, который морозил спину, и форма, которая сидела как на корове седло, и этот город, где даже ночью душно, как в бане.

— Упала? — переспросил я, вспоминая, где у нас тут дверь открывается. Американские машины — вечная головная боль. Всё не как у людей.

— Не просто упала. Выпрыгнула. Голая. Из королевского номера. — Напарник уже заводил мотор. — Прямо во время утреннего круиза яхты какого-то русского олигарха. Говорят, он ей рукой помахал.

Я хмыкнул. Русский олигарх. Надо же. Земляк, блин. Отель сиял белизной, как свежий надгробный камень. Я вышел из машины и первым делом чуть не споткнулся о собственную ногу — подошвы скользили по этой их тропической растительности. Дома, в Мурманске, я бы уже давно оценил наледь, а тут — пальмы, блин. Красота.

У входа толпились туристы в дурацких рубашках, тыкали в нас айфонами. Наверное, думали, что мы как в кино — сейчас будем стрелять и кувыркаться через капот. Полицейская академия, блин. Только там всё смешно было, а здесь — мокрое место на асфальте и запах, который ни с чем не перепутаешь.

Нас встретил менеджер — лысеющий тип в костюме, который, наверное, стоил как моя квартира в хрущевке. Улыбка у него была такая, будто её гвоздями прибили.

— Джентльмены, огромное спасибо, — затараторил он, косясь на фонтан, рядом с которым суетились какие-то люди в форме. — Небольшое недоразумение. Наша гостья... выбрала нетрадиционный способ выписки.

Я оглянулся на фонтан. Там работали криминалисты, но главное уже убрали. Только ограждение стояло и охрана курила в стороне.

— Недоразумение? — переспросил напарник. — Чувак, это не недоразумение. Это перформанс.

Я не понял, что такое «перформанс», но спорить не стал. Вместо этого закурил — свои, «Приму», вроде не курил раньше. Напарник скривился, но промолчал. Привык уже.

Я посмотрел наверх. На фоне ночного неба, подсвеченного прожекторами, зиял черный проем разбитого окна. Огромный номер. «Королевский люкс».

Интересно, о чем она думала, переступая через подоконник? Может, просто надоело всё? Или денег не хватило? Или любовь какая дурацкая? Здесь же всё через одно место — любовь, деньги, смерть.

Вьетнам всплыл сам собой. Джунгли, узкоглазые в черных пижамах, которые вылезали из тумана бесшумно, как черти. Серёга из соседнего подъезда, с которым мы вместе попали под призыв. Он всё говорил: «Вернемся, брат, у меня самогон пятилетней выдержки, батя в подвале схрон оставил». Серёга не вернулся. Остался там, в рисовых полях. А я теперь здесь, в Майами, смотрю на разбитое окно и думаю: может, смерть — это просто переход? В голосовой интерфейс автомата Калашникова. Или в коллекцию ушей психопата. Или просто в тишину, которая иногда наступает между выстрелами, и тогда можно вспомнить, как пахнет сосновой смолой и самогоном там, далеко. Где нет ни войны, ни этой дурацкой жары. — Эй, Русский! — напарник тронул меня за плечо. — Пошли наверх. Осмотрим место вылета.

Я кивнул, затушил «Приму» и пошел за ним.

Лифт в отеле оказался стеклянным. Прозрачным, блин. Со всех сторон. Я стоял и чувствовал себя, как в аквариуме. Город проплывал где-то внизу, огни, пальмы, бассейны. Напарник смотрел на меня с усмешкой.

— Никогда в таких не катался? — спросил он.

— В Мурманске лифты другие, — буркнул я. — Они ездят, а не летают. И в них не видно, как ты падать будешь, если трос оборвется.

Он заржал. А я подумал: и правда, что за страна? Всё напоказ. Даже смерть — и ту через стекло показывают.

Номер, куда мы вошли, поражал. Я такие только в кино видел. Огромная кровать, шампанское в ведерке (початое), на полу — разбросанная одежда. Дорогая. Пахло духами, потом и еще чем-то кислым.

На журнальном столике, среди остатков какого-то белого порошка, лежала записка. Напарник прочитал вслух:

— «Мир — это просто отель. Всё равно когда выезжать. Главное, чтобы номер был оплачен».

Он присвистнул.

— Ни хрена себе предсмертная. С юмором была тетка.

Я подошел к разбитому окну. Стекло хрустело под ногами, как сахар. Внизу, вокруг места падения, уже оцепили зону. Люди казались муравьями, а яхта, сверкая огнями, медленно уползала за горизонт.

Напарник тем временем копался в сумочке погибшей. Вдруг он извлек на свет божий предмет, от которого у меня глаза на лоб полезли. Силиконовый. Розовый. И размером — как лом.

— Ого! — заржал он, поднимая эту штуку вверх, как трофей. — Смотри, Русский! Она, похоже, собралась продолжить банкет даже на том свете. Думаешь, у них там тоже это... ну... — он покрутил в воздухе, изображая.

Я стоял и смотрел на это розовое чудо. В голове у меня сначала была пустота, а потом начало накрывать.

Мы, в Мурманске, конечно, тоже не ангелы. Пьем, гуляем, бывает, что матом ругаемся. Но чтобы такое — в сумочке носить? Да у нас в Союзе за такое знаешь что было? Статья. Позор на весь дом. А здесь — норма. Бизнес. Игрушка.

И вдруг между этими картинками — дурацким розовым ломом и застывшим телом внизу — прозвучал выстрел. Тот самый внутренний выстрел.

Смерть — это не конец и не новая должность. Должности нет. Есть только вот это: абсурд. Бесконечный, тошнотворный абсурд. Мы все — просто гости в отеле. Кто-то выезжает раньше, кто-то позже. Кто-то оставляет записку, кто-то — долги, а кто-то — коллекцию розовых игрушек. А мы приходим убирать номера. Смывать следы.

Вьетнам хотя бы был честен. Там была война. Враг был виден. Даже «Эйджент Оранж» — и тот был честным: он просто убивал. Медленно, но честно. А здесь? Здесь война идёт внутри. И враг — это пустота. И Серёга так и не вернулся в свою хрущевку, не попробовал батиного самогона. И я теперь здесь, в этой стеклянной башне, смотрю на розовый силикон и думаю: а зачем всё это?

— Эй, Русский! — напарник ткнул меня этой штукой в плечо. Я аж отшатнулся. — Ау, прием! Ты завис. Давай, собираем показания с охраны и сваливаем. Надо отчет писать. Как ты думаешь, как это сформулировать? «Погибла при невыясненных обстоятельствах, связанных с тяжелой артиллерией интимного назначения»?

Он снова заржал, довольный своей шуткой.

Я посмотрел на него. Для него это просто работа. Еще одна история для бара. А для меня?

Я вспомнил запах сосновой смолы. Самогон. Тишину перед атакой. Серёгу, который курил со мной одну папиросу на двоих. Узкоглазых вьетнамцев, которые утром стреляли, а вечером торговали на рынке ананасами. Там, далеко. Там, где всё это — и война, и смерть, и розовый силикон — было просто фоном.

А смысла нет. И не было никогда. Мы просто занимаем место, пока нас не попросят на выход. Иногда вежливо, иногда — через окно двадцать второго этажа.

Прозвучал отбой моей утренней спячки. Я раздавил окурок о мраморный подоконник.

— Пошли, — сказал я, отворачиваясь от огней и пустоты. — Поехали. Работаем.

В лифте я опять стоял как истукан, глядя, как земля уходит из-под ног. Напарник спросил:

— Ты чего такой задумчивый? Устал? — Да нет, — ответил я. — Просто вспомнил, что Робокоп в таких лифтах не ездил. Он по лестницам ходил. Потому что нормальный мужик был, из стали. Напарник посмотрел на меня странно, но промолчал.

А я подумал: и правда, из стали сейчас только мои нервы. И те уже на износе.

Яхта олигарха не уплыла далеко. Её перехватили в полумиле от берега, и теперь наше патрульное корыто покачивалось рядом с этой белоснежной махиной, похожей на надгробный памятник чьей-то несбывшейся скромности.

— Ни хрена себе лодка, — присвистнул напарник, задрав голову. На нём были дурацкие солнечные очки даже в сумерках. — Слушай, Русский, а у вас там такие есть?

— У нас там лодки, — ответил я, цепляясь за трап, который болтался под ногами, как пьяная девка. — Называются «казанки». Мотор «Вихрь». Если повезёт — не тонет. А это... это не лодка. Это плавучий позор.Напарник заржал и полез наверх.

На палубе нас встретил дворецкий — в белых перчатках, с лицом, не выражающим ничего, кроме презрения ко всему живому. Провёл в гостиную. Мягкие диваны, барная стойка длиной с мою хрущёвку, а на стенах — картины. Настоящие, не печать. Я в этом не разбираюсь, но видно, что дорого. Очень дорого.

Олигарх сидел в кресле у иллюминатора и смотрел на ночной океан. Лет шестидесяти, лысоват, в дорогом халате. Перед ним стояла пепельница, полная окурков, и недопитый стакан виски.

Увидев нас, он не встал. Только повернул голову и посмотрел устало. Как смотрят люди, которые уже всё видели и ничего не боятся, потому что бояться уже поздно.

— Садитесь, — сказал он по-английски с таким акцентом, что у меня аж в груди защемило. — Выпить хотите?

Напарник сразу оживился:

— А что, можно? Мы при исполнении, но вообще...

— Садись, — сказал я напарнику по-русски, но так, чтобы олигарх слышал. — Не позорь форму.

Олигарх вдруг улыбнулся. Криво, одними уголками губ.

— Земляк, — сказал он по-русски чисто, без акцента. — Давно не слышал родной речи. Откуда будешь?

— С Севера, — ответил я. — Мурманск.

Олигарх кивнул, как будто я назвал не город, а номер лагеря.

— Бывал. Холодно там. Рыбой воняет.

— Зато понятно, — сказал я. — В отличие от этого... — я обвёл рукой яхту.

— Привыкнешь, — усмехнулся олигарх. — Я тоже не сразу привык. Всё думал: как же так, я, член КПСС с пятнадцати лет, секретарь парткома на заводе, вдруг — капиталист. А потом понял: партия — она тоже бизнес. Просто раньше доходы были не деньгами, а властью.

Напарник сидел рядом и хлопал глазами. Он не понимал ни слова, но чувствовал, что происходит что-то важное. На всякий случай положил руку на кобуру.

— Вы про женщину? — спросил я, чтобы перевести разговор.

— А что про неё говорить? — олигарх пожал плечами. — Работала у меня. Иногда. Не знаю, что на неё нашло. Может, крыша поехала. Может, начиталась чего.

— Чего можно начитаться в королевском номере? — спросил я.

Олигарх вдруг оживился. Глаза блеснули.

— А ты знаешь, что она читала? Я когда в номер зашёл — она как раз на подоконнике сидела, — она книжку в руках держала. Ленина. «Материализм и эмпириокритицизм». Представляешь? Девушка по вызову, с дипломом философского факультета МГУ, между прочим, читает Ленина перед смертью.

Я промолчал. Напарник заёрзал.

— И что? — спросил я.

— А то, — олигарх встал и подошёл к бару, налил себе ещё виски. — Я ей говорю: «Ты чего, с ума сошла? Слезай». А она мне: «Вот скажи, товарищ бывший партиец, Ленин правду писал? Про то, что материя первична, а сознание вторично?»

Я невольно усмехнулся.

— И что ты ответил?

— А что я мог ответить? Я сорок лет в партии состоял, пять томов Ленина наизусть знал. Ну и ляпнул: «Конечно, правда. Материя — это вот этот отель, эти яхты, эти деньги. А сознание — это то, что ты сейчас с подоконника сигаешь. Вторично оно, поняла?»

Олигарх залпом допил виски.

— А она засмеялась и говорит: «А если я сейчас прыгну, то материя станет первичной? Или сознание всё-таки возьмёт верх?» И прыгнула. Прямо с книжкой в руке.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за бортом плещется вода и где-то далеко играет музыка — наверное, в другом конце яхты веселились гости, не зная, что случилось. — Дура, — сказал напарник по-английски, когда я перевёл ему суть. — Просто дура. Из-за какого-то Ленина сигать с двадцать второго этажа.

Олигарх посмотрел на него с интересом.

— А ты, американец, Ленина читал?

— Я? — напарник засмеялся. — Я школу еле закончил. Я читаю только меню в «Макдональдсе».

— Вот, — олигарх ткнул в него пальцем. — А туда же — судит. Ленин, между прочим, гений был. Я хоть и капиталист теперь, а книжки его уважаю. Особенно про империализм. Всё про нас там написано. Про то, как мир поделят и кто кого сожрёт.

— И кто кого сожрал? — спросил я.

— А ты посмотри вокруг, — олигарх развёл руками. — Я вот их сожрал. Их систему. Их доллары. Их баб. А они меня — нет. Потому что я марксизм-ленинизм в школе учил, а они — гуманитарные науки. Вот и результат.

Тут напарник вдруг встрял — видимо, почувствовал, что мы говорим о чём-то важном, и решил показать, что он тоже не лыком шит.

— Ленин был плохой, — сказал он на корявом русском, который выучил от какой-то своей бывшей девушки. — Он коммунист. Коммунисты убивают людей.

Олигарх посмотрел на него с выражением лица, с каким профессор смотрит на первокурсника, ляпнувшего глупость.

— Сынок, — сказал он ласково. — Твоя страна за последние сто лет убила людей больше, чем все коммунисты мира вместе взятые. Ты просто газет не читаешь.

— Я читаю! — обиделся напарник.

— Газеты? — уточнил олигарх.

— «Фейсбук».

Олигарх захохотал. Громко, раскатисто, как в молодости, на партийных собраниях, когда надо было показать, что начальник пошутил, а все обязаны смеяться.

— Русский, — сказал он мне, утирая слёзы. — Забери его. А то я его сейчас куплю вместе с кобурой и отправлю на Аляску снег нюхать.

Я встал.

— Мы закончили. Показания ваши запишем. Если что — вызовут.

— Постой, — олигарх тоже встал. Подошёл ко мне близко. От него пахло дорогим табаком и тем особенным запахом, который бывает у людей, которые никогда никуда не спешат, потому что все подождут. — Ты, я вижу, свой. Не из этих... не из продажных. Скажи: как ты здесь оказался? Во Вьетнаме был, в Мурманске родился, а теперь в Майами трупы собираешь?

Я промолчал.

— Ладно, не хочешь — не говори, — он сунул руку в карман халата и вытащил визитку. — Если надумаешь сваливать из этой конторы — приходи. Работа найдётся. Охрана, крыша, или просто посидеть, поговорить. Я тут один скучаю по русскому мату.

Я взял визитку, сунул в карман, не глядя.

— Бывай, земляк, — сказал олигарх и отвернулся к иллюминатору.

Мы пошли к трапу. Напарник всю дорогу бубнил под нос:

— Чего он там про Ленина? Чего он ржал? Я что, смешной? Русский, чего он ржал?

— Он не над тобой ржал, — ответил я. — Он над жизнью ржал.

— А, — напарник успокоился. — Ну ладно.

Мы спустились в нашу лодку, отвязались, завели мотор. Яхта осталась позади, белая, огромная, похожая на призрак.

— Ну что, — сказал напарник, доставая сигарету. — Поехали в участок? Отчёт писать?

— Поехали, — сказал я.

Мы отплыли метров на сто. Напарник курил, щурился на огни Майами. Я смотрел на тёмную воду и думал о Серёге, о Ленине, о девушке, которая прыгнула с книжкой в руках.

И тут яхта взорвалась.

Не знаю, как это описать. Просто вдруг стало светло, как днём, а потом долетел звук — такой, от которого закладывает уши и перестаёшь что-либо соображать. Волна ударила в нашу лодку, подбросила, перевернула.

Я очнулся в воде. Холодной, тёплой, какая-то она была — неважно. Главное, что я плыл. Инстинкт. Наверху горело небо — яхта полыхала огромным факелом, и куски её, чёрные, дымящиеся, падали в воду вокруг.

— Эй! — заорал я. — Ты где?

Тишина. Только треск огня и шипение воды.

Я нырнул, открыл глаза под водой — больно, солёно, ничего не видно. Вынырнул. Ещё раз нырнул.

Нашёл его метров через десять. Он висел в воде лицом вниз, и вокруг расплывалось что-то тёмное, не вода. Я перевернул его.

Глаза у напарника были открыты. Он смотрел на меня, но уже ничего не видел. Золотая цепочка блестела на шее, освещаемая пожаром.

— Эй, — сказал я. — Эй, вставай. Нам отчёт писать.

Он молчал.