На севере нежить 2

А потом была тишина. Такая, знаете, когда даже пузырьки в гидрозатворе замерли, испугавшись собственного звука. Серёга сидел на табуретке, я — на другой. Мы смотрели друг на друга и понимали: обратной дороги нет. Не потому, что мы выпили его самогон (он не пьет, но тут выпил), а потому что Оно за окном теперь знало, что мы знаем. — Пойдем, — сказал Серёга. Не спросил, не предложил. Сказал.

— Куда?

— В овраг. Проверим твой трансформатор.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что там, в овраге, не трансформатор, а Нечто, что там бездна, смотрящая в нас, что там ответы на вопросы, которые лучше не задавать. Но вместо этого встал, натянул валенки, телогрейку, шапку-ушанку, которая помнила еще те времена, когда я верил в светлое будущее.

— Фонарь возьми, — буркнул Серёга.

— Бесполезно.

— Возьми.

Я взял. Мы вышли.

Тьма встретила нас, как встречают старых знакомых, которых давно не видели и не особо-то скучали. Она облепила лица, залезла в рукава, в рот, в глаза. Фонарик я включил, но луч его просто лег на снег метрах в двух и умер от тоски. Бесполезная железяка.

Мы шли на ощупь. Вернее, Серёга шел, а я просто двигался за звуком его дыхания. Мимо пятого подъезда, где уже лет пять никто не живет. Мимо детской площадки с ржавыми качелями, которые скрипели, даже когда ветра не было. К оврагу.

И вдруг — свет.

Не наш, фонариковый. Яркий, белый, бьющий прямо в небо, которого не видно. И голоса. Много голосов. Они говорили на языке, похожем на птичий щебет, если бы птицы сошли с ума и решили обсуждать кантовскую философию.

— Ни хрена себе, — сказал Серёга.

Мы подошли ближе. У края оврага стояла группа людей. В пуховиках. С фотоаппаратами. С большими штативами, на которых крепились какие-то хитрые приборы. Они фотографировали небо. То есть фотографировали тьму.

— Китайцы, — шепнул Серёга. — Туристы.

Один из них, молодой парень в очках с круглыми линзами, обернулся и увидел нас. Лицо его расплылось в улыбке, такой искренней, такой светлой, что даже тьма вокруг чуть отступила.

— О! Местные! — закричал он на чистом, но очень странном русском. — Скажите, пожалуйста, северное сияние скоро будет? Мы очень ждем! Очень!

— Какое сияние, парень? — Серёга хмыкнул. — Тут полярная ночь. Месяц еще солнца не будет.

Китаец закивал, заулыбался еще шире:

— Мы знаем! Мы специально приехали! Северное сияние — это когда солнца нет, а свет есть! Магия! Мы хотим детей!

— Кого? — не понял я.

— Детей! — вмешалась девушка, такая же молоденькая, в таком же пуховике. — Легенда говорит: если зачать ребенка под северным сиянием, он будет счастливым всю жизнь! Умным, красивым, богатым! Мы с мужем — вот он, Вэй, — она ткнула пальцем в парня, — уже три года пытаемся. Врачи говорят — все хорошо, а детей нет. Мы объездили весь мир! Были в Норвегии, в Исландии, на Аляске! Нигде не видели сияния! Теперь мы здесь! Последняя надежда!

Она смотрела на меня с такой верой в глазах, что мне стало не по себе. Не от того, что она верит в магию сияния. А от того, что я вдруг понял: они ищут свет там, где его нет по определению. Как и я. Как и Серёга. Как и все мы.

— Не будет здесь сияния, — буркнул Серёга. — Проваливайте, пока целы.

Но Вэй не слушал. Он смотрел в небо и вдруг закричал:

— Смотрите! Смотрите!

Мы подняли головы.

Тьма... она менялась. В ней, глубоко-глубоко, за миллионами километров черноты, что-то зашевелилось. Зеленое. Фиолетовое. Красное. Оно пульсировало, дышало, жило. И медленно, очень медленно, начало опускаться вниз, к нам, к оврагу.

— Сияние! — закричали китайцы хором. — Сияние!

Они забегали, защелкали фотоаппаратами, засуетились. А я стоял и смотрел. И видел то, чего не видели они.

Это было не сияние.

Это был Разлом.

Там, где тьма расступалась, открывалось Нечто. Я видел очертания городов, которых нет на картах. Видел башни из материала, которого не существует в природе. Видел существа, которые двигались между этими башнями, и движения их были плавными, как течение самогона по трубкам змеевика.

— Ё-моё, — сказал Серёга.

— Ты видишь? — спросил я.

— Вижу.

— А они? Мы посмотрели на китайцев. Они фотографировали тьму. Для них там было сияние. Красивое, цветное, магическое. То, что даст им детей. То, что исполнит мечту.

— Они не видят, — прошептал я.

— Они видят то, что хотят видеть, — ответил Серёга. — Как и мы. Только мы хотим видеть правду. А они — надежду.

Разлом ширился. Из него потянуло холодом. Не тем холодом, который бывает на улице, а внутренним, ледяным, пробирающим до самых костей, до самых глубин существа, где прячутся главные страхи.

— Нам туда, — сказал я.

— Ты с ума сошел.

— Мы затем пришли. Чтобы узнать.

Вэй подбежал к нам, глаза его горели восторгом:

— Какое красивое! Самое красивое в мире! Спасибо вам! Спасибо! Мы сейчас, еще фото — и пойдем в гостиницу, делать детей! Вы нам удачу принесли!

Он обнял меня. Крепко, по-дружески. И в этом объятии я почувствовал тепло. Настоящее, живое, человеческое тепло. Там, где его быть не могло. Там, где царила тьма и стылый ужас мироздания.

— Удачи вам, — сказал я. И сам удивился своим словам.

Китайцы собрали аппаратуру, закинули рюкзаки на плечи и, продолжая щебетать и смеяться, пошли обратно, туда, где, по идее, должна быть дорога к поселку. Они уходили в темноту, но для них там был свет.

Мы остались одни у края оврага. Разлом висел в воздухе, пульсируя зеленым, фиолетовым, красным. И звал.

— Пойдем, — сказал Серёга.

— Ты же не хотел.

— Я передумал.

Мы шагнули вперед. Вместе. И тьма приняла нас.

Там, внутри, не было ничего. И было всё. Пространство сворачивалось в спирали, время текло вспять, звезды рождались и умирали за одну секунду. Я увидел себя со стороны — маленького человечка в валенках и телогрейке, стоящего на краю бесконечности. И вдруг понял: вся моя жизнь, весь этот самогон, все эти мысли про древних богов — это просто попытка объяснить необъяснимое. А необъяснимое не требует объяснений. Оно просто есть.

— Смотри, — Серёга ткнул пальцем куда-то вглубь Разлома.

Там, в самой глубине, я увидел Аппарат. Мой Аппарат. Только огромный, размером с пятиэтажку. Из его змеевика капала не жидкость, а звезды. Они падали вниз, застывали, превращались в галактики. И каждая галактика была чьей-то жизнью. Чьей-то надеждой. Чьей-то мечтой о детях, которых подарит северное сияние.

— Это и есть Бог? — спросил я.

— Это просто самогонный аппарат, — ответил Серёга. — Очень большой.

Мы стояли и смотрели, как из медных труб рождаются миры. И мне вдруг стало легко. И даже весело.

— Слушай, — сказал я. — А ведь китайцы правы. Сияние было. Для них.

— Для всех оно свое, — кивнул Серёга. — Для тебя — древние ужасы. Для них — надежда на детей. Для меня... не знаю. Может, просто возможность выпить с другом и не умереть от одиночества.

— Ты же не пьешь.

— Сегодня пью.

Разлом начал закрываться. Зеленый, фиолетовый, красный — все цвета сворачивались в точку, как старый ковер. Мы почувствовали, как нас выталкивает обратно, в реальность, в полярную ночь, в хрущевку с рассохшимися рамами.

А потом мы снова стояли у оврага. Тьма была обычной тьмой. Никакого сияния. Никакого Разлома. Только снег и холод.

— Пойдем домой, — сказал Серёга. — У тебя там брага, наверное, перебродила.

— Перебродила, — согласился я.

Мы пошли обратно. Мимо детской площадки с ржавыми качелями. Мимо пятого подъезда, где уже лет пять никто не живет. К моей двери, которая, как оказалось, действительно была открыта.

Вошли. Разделись. Я подошел к Аппарату. Он булькал ровно, спокойно, как ни в чем не бывало.

— Налить? — спросил я.

— Наливай, — ответил Серёга.

Я налил два стакана. Мутная жидкость плеснулась о граненые стенки.

— За китайцев, — сказал я.

— За сияние, — сказал Серёга.

Мы чокнулись и выпили. Обжигающая горечь растеклась по пищеводам, ударила в мозг и разорвала пелену ужаса. Стало тепло. И почти смешно.

— А знаешь, — задумчиво произнес Серёга, глядя в окно, за которым висело Ничто. — Может, оно и к лучшему, что они не увидели того, что увидели мы. Им дети нужны. А нам... нам нужна только правда.

— Правда, — повторил я. — А правда в том, что за окном полярная ночь. И в овраге — старый трансформатор.

— Ты сам-то в это веришь? Я посмотрел на Аппарат. На бульканье змеевика. На два пустых стакана.

— Не знаю, Серёга. Не знаю.

Снаружи полярная ночь — мать порядка и беспорядка одновременно, вечная закваска мироздания — равнодушно смотрела на запотевшее окно. А внутри, на кухне, двое старых друзей сидели в тишине и слушали, как пузырьки в гидрозатворе считают чьи-то жизни.

Пузырек.

Пузырек.

Пузырек.