На севере нежить

За окном — Ничто. Оно висит там уже третью неделю, тяжелое, плотное, как войлок, из которого сделаны мои валенки. Полярная ночь — это не просто отсутствие солнца. Это субстанция. Она просачивается в щели рассохшихся оконных рам, забивается в горло при дыхании и оседает на стенках алюминиевой кастрюли, в которой поспевает моя Истина.

Я живу на краю географии и, кажется, на краю мироздания. Хрущевка наша, пятиэтажка, стоит здесь с тех времен, когда еще верили в светлое будущее, а не в то, что светлое будущее — это когда лампочка в подъезде не перегорела. Сейчас здесь светло только у меня. Но свет этот — искусственный, наведенный. Исходит он не от лампы Ильича, а от перегонного куба, который я ласково зову «Аппарат». Бульканье змеевика — единственная литургия в этом забытом богами и партией месте.Истинная жизнь течет здесь, по этим трубкам. Капля за каплей. Дистилляция бытия.

Сначала я думал, что гоню самогон, чтобы согреться. Потом — чтобы забыться. Теперь я понимаю: самогон гонит меня. Сквозь время, сквозь пространство, сквозь эту полярную ночь, которая есть не что иное, как застывший лик Вечности.

Процесс — вот истинная медитация. Брага бродит в трехлитровых банках, укутанных в бабушкины одеяла. Дрожжи пожирают сахар, превращая его в спирт и углекислоту. Они живут, размножаются и умирают в этой мутной жиже, не подозревая, что являются лишь переходным звеном, сырьем для Высшего. Как и мы. Сидишь, бывало, смотришь на гидрозатвор — пузырек, пузырек, пузырек. И думаешь: а есть ли я вообще? Или я — просто функция от температуры брожения?

Мысль — она ведь как самогон. Сначала кажется, что управляешь процессом: отсекаешь «головы», собираешь «тело», вовремя останавливаешь «хвосты». А потом процесс начинает управлять тобой. И вот уже не ты отделяешь сивуху от чистого продукта, а сама жизнь отделяет тебя от чего-то главного, отсекает, год за годом, оставляя лишь то, что можно употребить.

Вчера я забылся. Уснул прямо за столом, уткнувшись лицом в стружку медной трубки. И сквозь сон, сквозь ровное бульканье, я услышал Голос. Он шел не извне — он сочился из змеевика, капал вместе с дистиллятом прямо мне в кружку.

— Ты думаешь, это алхимия? — спросил Голос. — Ошибаешься. Алхимия пытается превратить свинец в золото. А ты превращаешь сахар в забвение. Это более честный, но более страшный путь. Свинец мертв. А сахар — это структурированный свет, убитая воля миллиардов свекл. Ты высвобождаешь эту волю. Ты перегоняешь не брагу. Ты перегоняешь собственную душу, отделяя иллюзию от пустоты.

Я открыл глаза. В комнате никого не было. Только Аппарат. Он стоял на плите, поблескивая медью, и казался мне живым существом — древним, мудрым и абсолютно равнодушным. Холодным, как полярная ночь за окном. Как рука Великого Ктулху, если бы тот вместо щупалец имел патрубки и термометр.

Я налил себе полный граненый стакан мутной, еще теплой жидкости. Руки тряслись. Я посмотрел на стакан. На свету, в дрожащем мареве лампочки, в мутной глубине мне почудились очертания иных миров — циклопические города с башнями не из камня, а из спрессованного времени, и в этих башнях сидели такие же, как я, существа и смотрели на пузырьки в своих стаканах, пытаясь разглядеть в них ответ.

Я зажмурился и выпил залпом.

Обжигающая горечь растеклась по пищеводу, ударила в мозг и разорвала пелену ужаса. Стало тепло. И почти смешно. Действительно, ну какая разница, что там скрывается во тьме? Азатот, Йог-Сотот, Шуб-Ниггурат или просто участковый с проверкой? Все они — лишь разные сорта. Разная крепость. Разное послевкусие.

Главное — чтобы змеевик не забился. И чтобы было чем закусывать.

Я сижу на кухне, смотрю, как запотевает стекло от моего дыхания, и сквозь этот налет вижу тьму. Она стала чуть ближе. Но теперь я знаю: тьма — это не просто отсутствие света. Это бескрайнее поле для перегонки. Это сырье. Из нее, если правильно настроить куб, можно получить такой напиток, от которого сам Дагон запляшет на своих рыбьих хвостах.

Пойду поставлю новую брагу. Дрожжи кончаются, а в гости, кажется, кто-то намылился. Слышу — скребутся. То ли мыши в подполе, то ли Р’льех просыпается.

— Опять залипаешь?

Я вздрогнул. В дверном проеме стоял Серёга. Как он вошел — хоть убей, не помню. Дверь вроде была заперта на все щеколды, а тут — стоит. В валенках, в телогрейке, шапка в руках. И не стучит, не звонит, просто материализовался из прихожей, где тоже висит эта проклятая тьма.
— Ты как зашел? — спросил я, чувствуя, как внутри шевелится древний ужас, тот самый, что заставлял первых людей прятаться в пещерах от ночных хищников.
— Дверь была открыта, — пожал плечами Серёга. — А ты чего такой дерганый? Опять на ночь глядя философствуешь?
Серёга — друган старый. Мы с ним еще в девяностых на Севера мотанулись, когда тут работы было — залейся. А потом работа кончилась, люди разъехались, а мы остались. Он вообще странный. Не пьет. Совсем. Говорит, закодировался еще в две тысячи пятом. Но при этом про самогон знает всё. Какую брагу ставить, когда отсекать головы, какой уголь лучше для очистки. Знает, но не пьет. Сидит, смотрит, как я потребляю продукт, и молчит. Или спорит.
— Наливай, — кивнул он на стакан.
— Ты же не пьешь.
— Тебе наливай. Посмотрю.
Я налил. Мутная жидкость плеснулась о граненые стенки, отразила тусклый свет лампочки и снова замерла, скрывая в своей глубине тайны мироздания.
— Ты вот что думаешь? — начал Серёга, усаживаясь на табуретку и зачем-то поправляя фитиль на плите, хотя плита была холодная. — Ты думаешь, ты тут один такой просветленный? Сидишь, пузырьки считаешь, про дрожжи рассуждаешь. А по факту — просто алкоголик на Крайнем Севере.
— Это не просто алкоголик, — обиделся я. — Это экзистенциальный поиск. Понимаешь, в каждом глотке — откровение. Вот смотри.
Я поднес стакан к свету.
— Видишь муть? Это не просто сивуха. Это материя, не прошедшая полную дистилляцию. Как наша жизнь. Мы все — муть. А чистый спирт — это абсолют. Это ничто. Это пустота, которая не обжигает, а освобождает. Великий Ктулху, если бы он пил, пил бы именно чистый спирт. Потому что только в абсолютном нуле, в полном отсутствии примесей, можно узреть истинную природу реальности.
Серёга хмыкнул. Достал из кармана телогрейки вязку сушек, отломил половинку, сунул в рот.
— Ты Ктулху своего в учебнике по химии видел? — спросил он с набитым ртом. — Нету там Ктулху. Там формулы. С2Н5ОН. Два атома углерода, шесть водорода, один кислорода. Никакой мистики. А ты тут развел… культ.
— А тьма за окном? — я ткнул пальцем в стекло, за которым не было ничего, кроме вязкого, плотного, давящего Ничто. — Это, по-твоему, тоже формула? Вот это? — я постучал по стеклу, и мне показалось, что с той стороны кто-то тихонько постучал в ответ. — Это не просто полярная ночь, Серёга. Это лик Дагона. Это бездна, смотрящая на нас. И мы, вглядываясь в нее, должны либо сойти с ума, либо...
— Либо нажраться, — перебил Серёга. — Ты просто боишься признать, что тебе страшно. Что тебе одиноко. Что тут, за полярным кругом, в этой бетонной коробке, ты сидишь один, как сыч, и гонишь самогон не для просветления, а чтобы забыть, что жизнь прошла. А все эти разговоры про древних богов — просто защитный механизм. Легенда, чтобы оправдать свою слабость.
— Слабость?! — я вскочил, едва не опрокинув Аппарат. — Да я единственный здесь, кто противостоит хаосу! Я перегоняю брагу, я упорядочиваю материю, я создаю структуру из первозданного бульона! Это ли не подвиг Прометея? А ты... ты просто трезвенник, который пришел поглумиться. Ты даже не представляешь, какие сущности бродят там, за порогом!
— А ты представляешь? — Серёга тоже встал. Мы стояли друг напротив друга, как два древних воина перед решающей битвой. — Ты хоть раз их видел? Этих твоих сущностей? Или они только в стакане являются, когда градус зашкаливает?
— Видел, — прошептал я. — Вчера. В овраге. Лежало Нечто. Оно дышало. В такт с Аппаратом.
Серёга вдруг расхохотался. Громко, раскатисто, так, что, кажется, даже тьма за окном чуть отпрянула.
— В овраге, — повторил он, вытирая слезы. — Слушай, это же старый трансформатор! Его еще в прошлом году вывезти хотели, да бросили. Лежит, ржавеет. А гудит — потому что ветер в проводах. Нет там никакого Нечто. Там только мусор и снег.
Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. А если он прав? Если все эти годы я... но нет. Не может быть.
— А голос? — спросил я, хватаясь за последний аргумент. — Голос из змеевика?
— Трубы, — вздохнул Серёга. — Медные трубы. Конденсат. У тебя просто слуховые галлюцинации от постоянного нахождения в замкнутом пространстве в условиях полярной ночи. И от продукта, кстати, тоже. Ты бы хоть раз в месяц в город выбирался. К людям.
— К людям, — горько усмехнулся я. — Люди не понимают. Они слепы. Они не видят, что реальность — это всего лишь тонкая пленка на поверхности бездны. Они думают, что живут, а на самом деле... на самом деле...
Я не договорил. Потому что в этот момент что-то изменилось. Тишина стала другой. Бульканье Аппарата — другим. И свет лампочки вдруг стал оранжевым, как закат, хотя заката здесь не бывает уже месяц.
Мы оба медленно повернулись к окну.
Тьма за стеклом... она смотрела на нас. В прямом смысле. Там, где была просто чернота, теперь проступали очертания. Что-то огромное. Что-то, состоящее из складок, глаз, щупалец и, кажется, ржавой арматуры. Оно прильнуло к стеклу, и стекло начало запотевать изнутри.
— Это... — начал я.
— Трансформатор, — сказал Серёга, но голос его дрогнул.
— Трансформаторы не дышат на стекло.
— Дышат, если...
Он не договорил. Потому что в этот момент существо за окном (трансформатор? Дагон? Шуб-Ниггурат?) открыло рот. Или не рот. Отверстие. И из этого отверстия вырвался звук. Низкий, вибрирующий, проникающий в самые кости.
Аппарат зашипел. Из змеевика пошла не жидкость, а пар. Густой, белый, холодный пар, который заполнял комнату, обжигая не жаром, а ледяным ужасом.
— Ё-моё, — сказал Серёга.
Я схватил стакан. Мутная жидкость плескалась, и в ней, в этой мути, я вдруг увидел четкую картину: мы оба, я и Серёга, сидим на этой кухне, только снаружи. Со стороны тьмы. И смотрим на себя изнутри.
— Пей, — сказал я Серёге.
— Я не пью.
— Пей, твою мать! Это не самогон. Это пропуск. Или билет.
Серёга посмотрел на меня. Потом на стакан. Потом на окно, за которым Существо (не трансформатор, точно не трансформатор) ждало, скалясь щербатым ртом, полным полярной ночи.
Он взял стакан.
Мы выпили залпом. Вдвоем. Из одного стакана.
Обжигающая горечь растеклась по пищеводам, ударила в мозг и... ничего не разорвала. Тьма не отступила. Существо за окном не исчезло. Оно стало ближе. Оно просочилось сквозь стекло, сквозь стены, сквозь нас самих.
И в этой последней вспышке сознания, когда реальность схлопывалась в точку размером с брагу в трехлитровой банке, я услышал голос Серёги — удивленный, почти восхищенный:
— А оно и правда есть...
А потом тьма стала нами. А мы стали ею.
И только Аппарат все булькал и булькал в пустой квартире, перегоняя Ничто в Ничто, ибо такова природа всех аппаратов — как перегонных, так и мироздания в целом.
Снаружи полярная ночь — мать порядка и беспорядка одновременно, вечная закваска мироздания — равнодушно смотрела на запотевшее окно, за которым больше никого не было. Только пузырек в гидрозатворе.
Пузырек.
Пузырек.
Пузырек.