На станции без перемен

Часть 1

В метеорологии Сергей Иноземцев разбирался, как тот кирпич из анекдота: если он мокрый, значит, идёт дождь, если горячий – значит, лето, если обосранный – значит, рядом кто-то опять подкармливает голубей. Но когда умерла мать и оставила несколько миллионов долгов, о которых он знать не знал (потому что деньги, взятые тайно в кредит, были на «безопасном счете»), пришлось срочно искать варианты заработка. Предлагали много сомнительных схем, но Серёга – парень тревожный и подозрительный, поэтому по левым номерам с обещанием заработка в 10 тысяч в день звонить не стал. Именно тогда увидел объявление, что ищут человека на труднодоступную метеорологическую станцию где-то на Дальнем Востоке. С географией было плохо, и что там было, кроме Сахалина и Камчатки, он представления не имел. Для него за Уралом вообще была одна сплошная Сибирь, куда ссыльных отправляли и где был лесоповал. А какая она там, ближняя или дальняя – разницы не было. Но обещание зарплаты в 150 тысяч плюс покрытие расходов на питание сделали своё дело: Иноземцев прошел трехмесячные курсы и в конце весны полетел на другой конец страны.

Сергей усмехнулся... Каким наивным дураком он тогда был! Он думал об этом постоянно, когда не приходилось думать о сохранении своей шкуры. И вот снова с улицы послышался вой: дикари знали, что нужно лишь ещё немного подождать, и он сдохнет сам. Для них это было плохо, значит, скоро они всё же придут за ним. Он прикрыл глаза, надавил на них большим и указательным пальцами правой руки. Сколько раз он вот так закрывал их в надежде, что сейчас откроет и окажется, что всё это приснилось.

Левая рука уже совсем плохо двигалась, ладонь распухла так, что он даже не пытался снять куртку, боялся, что не сможет натянуть её снова. Да и еды осталось совсем немного, всего-то горсть сухарей и пара банок сайры, которые он нашёл в одном из недоразобранных ящиков. Как же он ненавидел суп из сайры, который варила мать! Мама... Думать о матери было больно, а о своей невезучей судьбе – ещё хуже, поэтому он продолжал вспоминать и записывать всё происшедшее за последние несколько дней. После него сюда наверняка отправят ещё одного дурачка! Пусть хоть он знает и, возможно, успеет спастись до того, как они придут.

В Магадане по прилету он явился к начальнику местного Управления по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды, как было написано на табличке у входа, который ему объяснил основные нюансы и сказал найти кота, мол, на станции водятся мыши. Взрослого рыжего котище Сергей нашел в тот же вечер, купил ему корма, игрушек всяких, назвал Антохой. Он тогда ещё подумал, что это странно, что в таком месте нет кота. Но решил, что, возможно, кот был стар и сдох, а может быть, на станции никто не жил некоторое время, поэтому животных тоже не было. Начальник об этом ничего не сказал, а спросить он не подумал – затупил.

Следующим утром, совсем рано, около половины седьмого утра, его ждал катер, который по реке должен был доставить к месту назначения. Оказалось, что идти на катере нужно было далеко, дорога заняла больше половины дня. С ним на станцию ехал мужик лет пятидесяти, Антон Палыч. «Как Чехов прям», – подумал Сергей. Ещё и коту пришлось срочно новое имя придумывать, но это громко сказано – придумывать, потому что без затей стал звать его Рыжим. Иноземцев поначалу было решил, что именно с Палычем они вместе будут работать. На станции раньше служила целая группа в пять человек, но, как сказал тот самый начальник, технологии позволили сократить штат до двух: начальника станции и техника-метеоролога. Вот Сергея на место начальника и назначили, а Палыча, видимо, вторым. Это потом он понял, что эти технологии в своих головах придумали, видимо, какие-то «эффективные менеджеры», которые решили заменить один прибор на более современный и под этим предлогом порезать штат. Работы там по-прежнему было на пятерых: датчики ветра, термометры, осадкомеры и прочее – всё требовало регулярного, в том числе ночного, наблюдения. Отсюда и зарплата стала понятна: подняли за счёт сокращения штата.

Чехов вез с собой пса Шустрого, среднего размера, длинноногого, с лохматой чёрной шерстью. С котом они вызвали взаимную антипатию, и Рыжего пришлось закрыть в сумке на верхней полке.

Палыч вел себя по-хозяйски, как человек опытный и бывалый, но как будто нервничал. Сергей хотел было поспрашивать его на предмет реальной жизни на станции, но тот бросил свою сумку, отвернулся к стене на полке в каюте и уснул. Или сделал вид, что уснул. Сергей тогда подумал, что Палыч – порядочная свинья, раз не захотел даже познакомиться. Позже убедился, что был прав.

Приехали почти к вечеру. Сам станционный дом, где предстояло жить, а также хозпостройки и оборудование находились на возвышении, поэтому кучу привезенных вещей, каких-то ящиков, досок и прочего пришлось до темна таскать своими силами с Палычем вдвоём: катер отчалил в тот момент, когда земли коснулся последний ящик. Водитель катера, или чёрт знает, как он называется, слишком сильно торопился…

«Оно и понятно», — хмыкнул про себя Сергей. Снова выглянул в окно снизу, никого не увидел, но знал, что они там и ждут его. Интересно, его найдут хотя бы по весне? Или раньше обнаружат, что не выходит на связь, и приедут? Найдут ли вообще хоть какие-то кости? Он слабо успел узнать округу, но никакого подобия кладбища или останков крупных животных ему не встречалось.

С Палычем работать оказалось тяжело. Сергей прошел лишь теоретические курсы, пару раз трогал приборы руками, но работа на станции оказалась гораздо сложнее, а Антон не хотел объяснять, вдаваться в подробности. Сергей отметил, что Палыч реально считал дни, когда его заберут. Каждый вечер он в календарике обводил кружочком прошедшее число. Иноземцев почему-то был уверен, что на смену Чехову приедет его постоянный напарник, с которым они будут жить на станции как минимум до следующей весны, а если всё пойдет нормально, то и дольше, и тот будет не в пример дружелюбнее Антона. И сейчас стало понятно, что с его стороны это было непростительное легкомыслие.

– Ты не рассчитывай, я с тобой только на месяц. – сказал Палыч на следующий день после приезда. – Потом сменщика пришлют. Покажу тебе основное, дальше сам разберешься. Недолго, небось, поработать придется.

– Почему же недолго? – удивился Сергей. – Я на год контракт подписал.

Сергею казалось, что он просто чем-то Палычу не понравился. Сейчас он понимает: Антон не мог не знать, что на станции пропадают люди, но ничего ему, Сергею, об этом не сказал. Скотина. Он уехал через три недели, ничего опять же не сказав и не предупредив. Просто, когда прибыл катер с новой партией грузов, пока Серега тащил наверх очередной ящик, Антон прыгнул в каюту со своей сумкой, которую, сука, втихаря заранее собрал. Катер ушел так же быстро, как и в первый раз. Палыч уплыл, и Сергей остался на станции один. Он не сразу это понял, только через пару часов, когда заметил, что Палыч собрал свои пожитки, но оставил постель, видимо, чтоб Серега не сразу догадался. Так и получилось. При этом Чехов оказался непорядочным не только по отношению к Сергею, которому он вроде бы ничем и не был должен, если опустить нормы морали и вежливости. Палыч бросил на станции Шустрого, а пёс, как видно, был к нему привязан и заметно скучал.

Твари появились впервые в ночь на двадцать первое июня. Серега долго думал, почему именно тогда, но так и не понял. Единственным объяснением была самая короткая ночь в году. После тяжелого дня, когда в одиночку пришлось обходить все приборы и фиксировать данные, чтобы передать в Управление, он лег спать ещё засветло. Проснулся среди ночи от того, что Шустрый громко залаял около двери, а кот выгнул спину и зашипел. Серега скинул с себя теплого кота, подошел к выходу, но открывать не стал, прислушался. Мало ли, вдруг зверь какой пожаловал. Признаться, ему и без того было страшно ночевать одному, а тут ещё и это.

Уже неделю стояла жара, и основная толстая дверь в дом была всегда открыта. Сергей закрывал только дощатую дверь с веранды на улицу, и то на шпингалет, который наверняка помнил ещё Брежнева, хотя имелась и более серьёзная задвижка. От кого, собственно, закрываться? Зверь не проберется, а людям здесь неоткуда взяться. Так он думал.

Вот за этой тонкой дверью кто-то стоял. У Сереги волосы на затылке поднялись, ладони вспотели – высоко, на уровне своего лица в ночной тишине он отчетливо слышал дыхание... На несколько сотен километров вокруг никого не было. Не должно было быть. Присутствие ощущалось ещё и по тени, которая падала сквозь щели между дверью и притвором – ярко светила луна. Это мог быть медведь или лось… За дверью стоял человек. Сергей замер, его колотило. Гость молча постоял, спустился по ступенькам на камни и, судя по удаляющемуся шуршанию травы, ушел в лес.

Серега ещё долго стоял, не шевелясь, ноги онемели, руки не поднимались. Страх обездвижил, но в то же время внутри шевелилось липкое чувство стыда за свою трусость. Он вернулся в дом, решив достать ружье. Крепко закрыл толстую зимнюю дверь. Замешкался. Ружье, старая охотничья двустволка, лежало заряженным в сейфе на случай, если к жилью выйдет дикий зверь. Новые патроны нужно было готовить, а Сергей этого не умел. Как-то попросил Антона показать, но тот отмахнулся, некогда, мол. Но даже если бы Сергей и мог сам это сделать, нужно было зажечь свет, но что, если этот неизвестный где-то рядом?

И вообще, откуда здесь человек?! Ладно бы волк, медведь или даже росомаха, но в такой глухой тайге человек? Ни туристов, ни охотников здесь быть не может – слишком далеко от населенных пунктов. Даже если охотник, почему не постучал? Почему ушел молча, ведь он его слышал?!

Сергей достал ружье, сел у стены, и так всю ночь и просидел. Вышел из дома, только когда солнце взошло достаточно высоко. И только потому, что хотел связаться с Управлением, но связи не было. Уже несколько дней не работал интернет. На доме висела тарелка, обычно сеть позволяла загружать тексты с отчетами в базу и смотреть тексты в соцсетях, но картинки и видео не проходили. Сейчас Сергей остался и без этого средства связи с миром. У него было устойчивое ощущение, что ему перерезали пуповину, связующую с прежней жизнью среднестатистического россиянина.

Утром он уснуть не смог, хотя пытался. Ночной испуг прошел, Сергей даже начал ругать себя за трусость и убеждать, что это мог быть охотник, который не хотел пугать ночью... Но внутреннее напряжение не отпускало.

Нужно было срочно наладить связь с Управлением. После завтрака и выполнения ежедневных рутинных задач он залез на крышу, к спутниковой тарелке, и там обнаружил обрыв провода. Полдня потратил на ремонт, дважды чуть не свалился с крыши, испугавшись резких звуков в лесу.

К ночи связь появилась. В очередном отчете Сергей сделал приписку: «Около полуночи к станции вышел человек, через несколько минут ушел. Сообщите, не пропадали ли охотники в тайге в течение последнего месяца».

Ответа ни в тот же день, ни в последующие не поступило. Отчеты уходили исправно дважды в сутки, но раньше хотя бы какую-то информацию присылали в ответ. Здесь же – тишина.

Через несколько дней Сергей совсем почти успокоился. Ночных гостей больше не наблюдалось, рутина продолжала поглощать. Иноземцев уговаривал себя, что за это одиночество он неплохо заработает, но, пожалуй, через год контракт продлевать не будет.

В один из дней погода выдалась удивительно приятной: летний зной отступил, облака барашками лениво ползли по небу, дул легкий ветерок. Ежедневный труд на протяжении нескольких недель без выходных вымотал. Сергей чувствовал усталость и раздражение. Хотелось взять топор и разбить эти дурацкие приборы! Каждый день одно и то же... И ответа от Управления всё нет. Он знал, что за раздражением прячется страх, но не признавался в этом себе.

Уже начало казаться, что про него забыли, и он останется здесь навсегда. Сергей в свободное время изучал старые советские карты, думал, что делать, если в течение месяца не будет никаких новостей. Идея идти пешком вдоль реки, а потом по морскому побережью, как шли на катере, только в обратную сторону, не казалась уже безумной. Всего каких-то пара-тройка сотен километров! Хорошенько собраться, подготовиться, и можно идти.

Поэтому в один из теплых, без изматывающей жары, дней Сергей решил устроить себе выходной. Он уже хорошо разбирался в показателях, которые передавал, и знал, что такая погода продлится до середины следующей недели. Можно сходить в разведку, обойти хотя бы округу дальше привычного периметра, прежде чем пускаться в дальний и опасный путь.

После завтрака взял куртку, карту, компас и немного еды и вместе с Шустрым отправился в сторону от реки. Идти было тяжело: дикая тайга почти непроходима, сплошной бурелом. Несколько раз он подворачивал левую ногу, щиколотка болела. Ноги утопали во мху. Один раз напоролся ладонью на гнилой сучок, пропоров кожу между пальцами. Ещё через пару часов желание плюнуть и вернуться почти совсем возобладало над всеми остальными, но вскоре он набрел на звериную тропу и идти стало легче. Чтобы не думать о неприятном, вспоминал счастливое студенчество – время широких надежд и слабой ответственности. Как-то он с приятелями ходил в поход, и остался крайне доволен им: идти было легко, он был гораздо моложе, безбашеннее, они с парнями забирались на огромные валуны и на спор прыгали с них – кто дальше; девчонки делали вид, что осуждают такое ребячество, но искоса внимательно следили за ними; в том походе они со Светкой в первый раз целовались.

За этими мыслями Сергей почти не заметил, как резко наступил вечер. В сгустившихся сумерках он нашел огромную валежину, присел отдохнуть. Закрыл глаза. Шустрый устроился у ног, положил голову на лапы. Нужно решить, что делать дальше. Посмотрел на часы. Он шёл около семи часов, и вероятно, зашёл слишком далеко. Возвращаться прямо сейчас? Нереально, в темноте легко сбиться с пути и вообще не найти выход из этой чёртовой тайги. Ещё и рука ноет… Голова гудела. Рана на ладони была небольшой, кровь почти сразу перестала течь, но сжимать ладонь было больно. Он порылся в карманах куртки, но ничего подходящего не нашёл. Аптечку или хотя бы какие-то примитивные средства типа пластыря и обезболивающего он не взял.

– Идиот, – выругался громко вслух. Шустрый лапой смахнул с носа паука и чихнул.

В кустах позади что-то хрустнуло и зашелестело. Обернувшись, Сергей увидел, что от него убегает какое-то животное. Крупное и высокое. Оно отбежало за деревья и, видимо, остановилось, видно его не было, но звуки стихли. Сергей резко встал… и чуть не упал на бок. Левая ступня съехала со скользкой гнилушки и в третий раз подвернулась: щиколотку охватило огнём, не наступить. Он застонал, снова выругался, схватился за ногу. Попытался шагнуть – не вышло. Опираясь на здоровую ногу и цепляясь за гнилые сучья руками, забрался на валежину. Посмотрел в сторону, куда убежало животное, и увидел его… По шее сзади побежали холодные муравьи. Съеденный на привале хлеб встал в горле.

Метрах в десяти за деревом прятался человек. Он втягивал голову в плечи, накрытые какой-то шкурой, пытаясь скрыться, но дерево было молодым, и человека было явно видно за стволом.

Первое, что Сергей понял, это то, что человек не был ни охотником, ни потерявшимся туристом. Он походил на… лешего. Был одет в мохнатую шерстяную хламиду. Волосы торчали сосульками, полуседую бороду будто и не стригли никогда.

– Ты, это… – начал Сергей. – Ты кто?

Он знал, что ответ вряд ли получит, но сейчас он, во-первых, слабо отдавал себе отчёт в действиях, а во-вторых, хотел хоть как-то наладить связь с незнакомцем, потому что иначе вообще было непонятно, чего от него ожидать.

Мохнач пригнулся, медленно двинулся назад в кусты и скрылся с глаз. Сергея охватила паника. Бежать! Сейчас же бежать назад! Чёртова нога… Он попытался сползти и опереться на больную ногу. Она уже не горела, но сразу стало ясно, что идти никуда не получится. Сердце колотилось.

«Этот дикарь найдёт меня и сожрёт», – думал Сергей, судорожно пытаясь понять, как же быть дальше. Стадия отрицания не позволяла поверить, что его жизнь закончится так бесславно: это только в книжках про такое пишут, исторических или приключениях… Точно, этого же съели, как его… Кука! А в его мире интернета и электросамокатов такого не бывает, чтобы кто-то съел человека. Ну это если не считать каких-нибудь маньяков-каннибалов… Мысль про Кука потянула за собой другую, ещё хуже. Того сожрало племя дикарей. Этот, судя по виду, тоже дикарь. А значит, он не один.

Идти было страшно и больно. Нога безбожно ныла, но ладонь вроде приутихла, если ей не шевелить. Оставаться было ещё страшнее. Сначала он подумал залезть на дерево, но это оказалось почти невозможно – больные конечности не позволяли забраться выше двух метров. Кроме того, дикари могли уметь успешно лазить по деревьям или иметь какое-то примитивное оружие типа лука или копья.

Поэтому пришлось развернуться и ковылять обратно, внимательно глядя по сторонам. Вскоре он нашёл кривую сухую ветку, которая вполне сгодилась в качестве посоха – при опоре она звенела, но не ломалась. Пару раз ему казалось, что он видел дикаря, но хотелось верить, что это только «показалось», ведь солнце очень быстро скрылось, и идти, а точнее, ковылять, продираясь сквозь тайгу, пришлось в темноте. Облака всё так же лениво тянулись по небу и почти не пропускали лунный свет.

Где-то после полуночи идти стало совсем невозможно. Шустрый убежал вперед, глаза совсем ничего не видели, а доставать фонарик он побоялся, тогда Сергей нашел раскидистую ель, забрался под неё и, хоть и дрожал от возбуждения, моментально глубоко уснул. Шорохи ночной тайги не могли его разбудить. Пройди рядом хоть зверь, хоть человек, Сергей бы не услышал, слишком сильна была усталость, сильнее страха.

А человек рядом был. Дикарь потерял хромого из виду, но увидел пса, как тот забирается под дерево. Он не стал трогать человека, ведь его охраняло это странное животное, похожее на волка. Этих животных предки считали священными и запрещали убивать и есть. Нужно было вернуться домой и сообщить о находке.

Мысли в голове дикаря не были такими четкими и плавными, они даже не были образами. Это были какие-то осколки настоящего разума, связанные эмоциями и чувствами долженствования, страха, радости. Он действовал почти на инстинктах.

Несколько поколений, возникших в результате тесного кровосмешения и подвергавшихся влиянию нескольких вирусов, передающихся через животных, грызунов, птиц и насекомых, свели практически на нет достижения эволюции и культуры. Нынешняя молодежь знала историю рода, но она не имела для них почти никакого смысла. Старики учили, что много снегов назад, когда люди поклонялись большой шкуре цвета клюквы и триединому богу Леину-Макрусу-Ингельсу, их праотцы и праматери отправились в леса искать черную кровь земли для больших железных лосей. Их волшебные коробочки перестали работать, два праотца приняли муки и погибли, остальные же остались в лесу и стали жить. Своим детям они завещали не оставаться на одном месте, а двигаться на полдень. С тех времён снега приходили очень много раз, а семья несколько раз переезжала на другое место. Легко ли – разобрать, перенести и заново выстроить большой общинный дом!

С тех пор, как семья пришла в этот лес и им встретился первый безбородый, стало хорошей традицией при проведении обряда взросления детей племени угощаться чужаками. У них был особый запах, мясо нежное, а у некоторых – жирное, сытное, такое, что при жарке над очагом жир капал в огонь и шипел. А ещё их легко было поймать, потому что почти все они очень плохо бегали и совсем не знали леса.

Надо сказать, что такие обряды проводились нечасто, семья стала совсем небольшой. А в последний раз и вовсе пришлось обойтись без такого угощения и есть обычную медвежатину, потому что у большого дома на берегу, который Отец называет станцией, не было жизни. Умершие предки негодовали, посылали на семью болезни и требовали новую безбородую голову. Поэтому, когда они увидели на реке другой большой дом, плывущий против течения, в семье была радость.

Сергей проснулся, когда солнце уже было высоко. Рядом с ним свернулся калачиком Шустрый, грел ему бок. Он аккуратно выполз из-под ветки, посмотрел по сторонам, прислушался. Пошевелил руками и ногами, они почти не болели, но когда встал, то мышцами почувствовал, сколько прошел накануне.

Страх притупился, но не ушел совсем, хотя сейчас, при свете дня, ему было стыдно вспоминать свою вчерашнюю панику. Не по-мужски это как-то – истерить и метаться, как баба.

Направление он выбрал вчера не совсем верное и возвращался не прямо к станции, а под углом в сторону от неё. Поэтому, когда вышел к реке, оказалось сложно определить, в какую сторону идти, вниз по течению или вверх. Решил идти вниз, но Шустрый повернул вверх, и он пошёл за ним. Спустя ещё несколько часов он открыл дверь дома и едва сдерживался, чтобы не начать целовать и дверь, за которой можно было спрятаться, и пса, выбравшего верное направление, и кота, развалившегося на его подушке, – просто так, за то, что дождался. За стенами он чувствовал себя куда безопаснее.

Первым делом проверил связь: сообщения по-прежнему уходили, но не приходили. Вместо отчета по приборам отправил текст с требованием срочно его отсюда забрать. Потом нашел аптечку, обработал рану на руке, ладонь как будто припухла. Эластичным бинтом зафиксировал щиколотку.

Отдохнув, Сергей решил подкрепиться. Подошел к шкафу, открыл... И попятился. Шкаф был наполовину пуст. На полке остались лишь крошки по окружности баночных донышек. Не было чая, консервов, сахара и соли. То есть почти ничего, остались только приправы, но они были плохим обедом.

Сергей лизнул палец, провел по крошкам, сунул в рот... Сахар и, кажется, крахмал. Он в панике начал открывать остальные шкафы, думал, может, сам всё переставил, переложил куда-нибудь, но муки, макарон, круп и консервных банок тоже не было.

В голове звенело. Может, он тут в одиночестве начал кукухой съезжать? Может, он эти продукты уже давно съел? Как сходят с ума? С чего это начинается? Кажется, в сумасшествие поверить было проще, чем в то, что твари здесь были и вынесли припасы.

На улице раздался какой-то громкий шорох, он резко сел, пригнулся. Увидел, что дверь приоткрыта, ноги подкосились, он сел на пол. Кот спрыгнул со стола и выскочил в дверную щель.

– Стой, твою мать! – крикнул Сергей и кинулся было за ним, но увидел лишь, как рыжий комок, убегавший в лес, внезапно отлетел в сторону и остался пригвожден к стене хозпостройки. Кот не кричал, Сергей не слышал ни звука, только видел, как дрожали перья на конце стрелы, а лохматый загребал лапами и через несколько секунд затих... Сергей выскочил, захлопнул дверь, закрыл на замок. Попятился назад, зайдя в дом, захлопнул вторую. Случившееся не укладывалось в голове.

Часть 2

Он осторожно прополз вглубь дома, попытался увидеть стену с котом. Шустрый, заскулив, снова заполз под стол. Смотреть мешал куст за окном, но Серега всё же разглядел, как одна мохнатая рука схватила его пушистого товарища за задние лапы, а вторая выдернула из него стрелу. Потом дикарь повернулся и посмотрел на Сергея, тот сразу же опустился на пол. В глазах стояла огромная рыжая борода человекоподобной твари и его мощные волосатые руки. Сердце стучало уже не в горле, а где-то между ушей било набатом, призывая скорее убираться отсюда подальше.

Он прополз к ноутбуку, через который передавал сообщения. Написал: «Миня здесь убьют! Заберите меня срочно! Прешлите вертолёт!», отправил. Заметил ошибки и усмехнулся. Чувство надежды не появилось, а вот чувство обречённости... Если бы он зимой на снегу топтал знак «SOS», эффект был бы примерно такой же.

Значит, он был прав. Тот, в лесу, был длинный с полуседой бородой. Этот рыжий и… могучий какой-то, если можно так сказать про дикаря. Сколько их всего? Он пытался следить за ними через окна, но мало что увидел. Обзор закрывали кусты и деревья, было лишь видно, как изредка шевелилась растительность за площадкой перед домом, но был это ветер или кто-то живой – неизвестно.

Дом, который Сергей считал крепостью, стал капканом. Часть продуктов хранилась в небольшом подсобном помещении – той самой хозпостройке, но, чтобы попасть туда, нужно было выйти из дома. О том, что может произойти в этом случае, напоминали кровавые мазки, оставшиеся на стене от кота. Именно сейчас Сергей окончательно понял, что перспектив у него нет. Даже бредовая идея идти пешком вдоль реки не может быть реализована. Единственной надеждой оставались сообщения, которые он отправлял, но уверенности, что они были доставлены, не было. Он остался практически без связи и без пищи, с больной рукой. Перемещаться по дому можно было только на корточках, чтобы его не увидели снаружи. Он подумал было про ставни, но они закрывались с улицы, и этот вариант сразу отпал. Закрыть окна одеялами? Можно, но тогда он и сам не увидит, если твари приблизятся.

Полежав немного на полу, Сергей переполз к кроватям и стащил постель на пол. Затем ещё раз обошёл, пригнувшись, весь дом, проверил все шкафы, ящики, сумки: оказалось негусто – упаковка сухарей и три банки рыбных консервов. В животе снова засосало, он открыл одну банку и торопливо, прямо пальцами, закинул в рот её содержимое. Надеясь утолить чувство голода, он его только распалил, есть захотелось ещё сильнее. Сергей понимал, что другие две банки пока трогать нельзя, поэтому открыл упаковку сухарей, отделил треть и начал есть. Когда они закончились, насыпал ещё немного. Потом ещё. Затем волевым движением запихал пакет с сухарями под тумбочку и отвернулся. Шустрый вылез из-под стола и смотрел голодными и испуганными глазами. Корм для собаки Палыч не покупал, кормил его объедками со стола, но вот кошачий корм… Он хранился в сенях, и его дикари наверняка прихватили с собой. Даже если… Да нет, точно утащили.

Спустя ещё несколько часов Шустрый начал скулить… Сначала Сергею было его жалко, но вскоре этот звук начал раздражать. Он пробовал разговаривать с собакой, даже дал ему несколько сухарей, но пёс не унимался и начал выть. Его вой подхватили на улице. Парень не выдержал, и, открыв дверь, осторожно выполз в сени. Корма для кота не было, как он и ожидал. Но тут взгляд упал на закрытый ящик, который был в последней привезённой партии. Внести его в дом одной рукой было невозможно, поэтому он взял валявшуюся рядом веревку, обвязал ящик вокруг и потащил. Ящик громко заскрипел, Сергей испугался, что сейчас привлечет внимание, бросил веревку и быстро забежал обратно в дом. Выглянул в окно, солнце уже почти село, но движения около дома по-прежнему не было видно. Шустрый перестал выть и лежал, тихонько поскуливая. Сергей достал плоскую отвертку, вернулся к ящику и, озираясь по сторонам, начал торопливо, но аккуратно поднимать прибитую крышку. Гвозди в ней тоже скрипели, но уже куда тише, чем сам ящик, в котором оказались запчасти для приборов, какие-то журналы, петли для дверей и на самом дне пакет с кормом.

Корм Сергей сразу разделил на пять порций, одну дал Шустрому. Подкрепившись, пёс снова залез под стол и свернувшись, уснул. Сергей лёг на свою постель на полу и уставился в потолок. Голова гудела, но каких-то конкретных мыслей не было. Больная ладонь пульсировала. Он решил ещё немного полежать, а потом поискать аптечку, но на глаза попался блокнот и вспышкой возникла идея – записать всё, чему стал свидетелем. Просидев с блокнотом и ручкой несколько часов, он так устал, будто снова устроил марафон по лесу, поэтому отложил бумагу и ручку, лёг и уснул.

Открыв глаза, зажмурился: слепило яркое солнце, часы показывали одиннадцатый час. В доме и на улице – тишина. Под столом – пусто. Сергей дернулся проверить обстановку, оперся на руку – ту, повреждённую, раскалённый жезл пронзил её от кончиков пальцев до плеча. Он посмотрел на руку, как будто впервые её увидел. За прошедшее время ладонь опухла, кожа натянулась, как будто после укуса пчелы. Ну хоть подвёрнутая нога болеть перестала.

С улицы снова послышался вой. Шустрый, скрипя когтями по крашеному полу, выскочил из соседней комнаты и прижался к плечу Сергея. Тот равнодушно подумал, что, наверное, нет разницы, волки это воют или дикари, которые хотят его запугать. Кое-как прополз по периметру, повыглядывал в окна – в них по-прежнему было ничего не разглядеть. Вернулся на то же место и долго лежал. Потом взял брошенный вчера блокнот и продолжил писать.

Мысли ложились на листки в беспорядке, как приходили, но такое переосмысление прошедших на станции недель позволило структурировать хаос в голове, увидеть слабые места, понять, где ошибся. Сергей посмотрел на свои записи, неровный почерк, и усмехнулся. Учителя часто говорили, что пишет он, как курица лапой. Что ж, вполне возможно, что они были правы, и скоро ему предстоит стать курой-гриль… В голове возник образ, когда дикари привязывают свою жертву за руки и ноги к длинной жерди, которую вешают над костром. В животе заурчало.

Когда мысли стали всё чаще перетекать от блокнота к банкам с сайрой, Сергей решил пообедать. Выскреб кое-как одной рукой из-под тумбочки пакет с сухарями, не без труда открыл консервную банку, достал порцию кошачьего корма, угостил Шустрого. На половине банки вспомнил, что у него оставался спирт, и он вроде бы даже не медицинский и его можно пить. Хотя если и нельзя, то, может, хотя бы умрёт не на костре у дикарей. Крепкий алкоголь он никогда не любил, потому что быстро пьянел и уже после первой рюмки начинал глупо улыбаться даже в самых неподходящих ситуациях. Однажды из-за этого его выгнали с похорон соседки. Вредная была старуха, он и приходить-то не хотел, мать настояла.

Он нашёл банку со спиртом, подержал в руке и поставил обратно. Доел рыбу, закусил сухарями и, с ужасом глядя на остатки, думал о том, что хватит максимум ещё на два дня: завтра он доест третью банку рыбы и сухари, а послезавтра – последнюю порцию кошачьего корма. Когда-то в детстве он ради интереса попробовал вискас, и он ему даже понравился… Потом пару месяцев он таскал по горсточке из пакета и ел, как семечки, а мама удивлялась, почему корм заканчивается так быстро. Нужно было что-то делать с рукой, пока заражение не пошло дальше.

После «обеда» Сергей провел ревизию в аптечке, приготовил бинты, пластыри. Антибиотиков не было. Нашёл в холодильнике мазь Вишневского, на краю тюбика были выбиты цифры 16.05.200… Последнюю было не разглядеть, хотя и так было ясно, что срок годности лекарства вышел уже давно.

Спустя пару часов достал спирт. Сразу после еды резать руку побоялся – ещё стошнит, но теперь можно было пробовать. Он не представлял, как будет это делать, потому что абсолютно ничего не понимал ни в медицине, ни хотя бы в анатомии, а кроме того – в школьные годы падал в обморок от вида крови. Вспомнив, как в фильмах сначала пьют спирт, потом делают операции ножом и вилкой, решил всё же навернуть стопочку. Достал стакан, налил немного спирта. Потом достал второй, туда тоже налил. Подвинул здоровой рукой стакан Шустрому под нос – тот понюхал, смачно чихнул и отодвинулся. Он уже не уползал под стол, а всё время лежал рядом с Сергеем. Чтобы он и пёс могли ходить в туалет, он открыл крышку подполья, куда умница-Шустрый аккуратно спускался по лестнице, когда ему приспичит. Оттуда тянуло холодом.

В один стакан со спиртом Иноземцев добавил воды, в другой сложил бинты. Подержав немного первый стакан, Сергей подумал, что это, наверное, как с купанием: лучше сразу нырнуть в холодную воду, чем заставлять себя понемногу заходить, чтобы тело «привыкало». Он никогда этого не понимал. И здесь, кстати, за половину проведённого лета даже ни разу не искупался – вода казалась ледяной.

Хлебнул залпом разведённый спирт и задохнулся… Перед глазами поплыли белые круги, через целую вечность он наконец смог сделать вдох. Решил, что, наверное, надо было всё же помаленьку, небольшими глоточками. Отдышавшись, достал верхний бинт из второго стакана, протёр руки, намочил ещё и стал протирать нож. Ножей здесь было много – и кухонных, и хозяйственных, но этот он купил специально для поездки сюда, подумал, что в тайге нож пригодится обязательно. Не думал только, что резать им придётся себя.

Когда всё было готово, он положил руку на табуретку и поставил кончик ножа на розовую плёночку, образовавшуюся на месте раны. Вдохнул, закрыл глаза… но с закрытыми глазами резать побоялся, пришлось открыть. Снова вдохнул поглубже и аккуратно, но резко надавил.

Наточен нож был действительно качественно. Натянутая кожа лопнула легко, Сергей даже не почувствовал. Из раны вытекал светло-зелёный гной с кровью вперемешку, он на пальцах чувствовал его тепло. Но потом красной волной через всю руку с головой накрыла боль и день стал ночью…

Очнувшись, Сергей понял лишь, что лежит, и мама гладит его руку, но как-то странно гладит, руки у неё мокрые, что ли. Он открыл глаза и увидел, как Шустрый вылизывает его рану.

Сергей отдёрнул ладонь, вскочил, но голова закружилась, и он снова сел. Достал последний проспиртованный бинт, попытался стереть собачьи слюни, но малейшее давление на кожу доставляло сильную боль. Сжав посильнее зубы, он положил на колено распрямлённую ладонь, закрыл глаза и попробовал второй рукой выдавить остатки гноя, как кетчуп из пакетика. Руку снова охватил огонь, но по пальцам потекло, и Сергей открыл глаза. Что-то мешало смотреть, пот стекал на глаза, он вытер лоб рукавом и почувствовал, что взмок весь.

Когда он надавил ножом, то перестарался и проткнул между пальцев насквозь, разрез сверху получился длинный, но наживую зашивать он бы точно не смог, да и нитки не приготовил. Больше экспериментировать не стал: снова аккуратно вытер кисть, смазал мазью, забинтовал. Выпил из ковшика остатки воды, которой разбавлял спирт, лёг и вырубился.

На этот раз он проснулся ночью. Стареющая луна освещала и дом, и площадку перед ним, и хозпостройки. Чтобы лучше осмотреться, Сергей тихонько подполз к выходу, открыл дверь, вышел в сени и встал так, чтобы лунный свет на него не падал. Он наблюдал около часа, но никого и ничего не было – ночь как ночь. Нужно было действовать быстро.

Он вернулся в дом, взял ключ от подсобки, в которой ещё хранились продукты, тихонько открыл щеколду на тонкой двери, ещё подождал, зачем-то пригибаясь, спустился с крыльца и встал под кустом в темноте. Не было никаких признаков присутствия кого-либо рядом. Подумал, что надо было взять ружьё на всякий случай, но возвращаться не стал. Он медленно вышел из-под куста и двинулся к подсобке. Когда начал открывать дверь, ключи стукнулись друг о друга, Сергей чертыхнулся, что не догадался сначала снять ключ со связки, увидел движение сбоку и перестал о чём-либо думать…

Проснуться довелось от дикой боли, пронизавшей всю голову насквозь, даже глаза было тяжело открыть. И лучше бы не открывать совсем… Понять, где он и что происходит вокруг, было тяжело.

Сергей лежал в неудобной позе на боку со связанными за спиной руками и ногами. Он чувствовал какой-то кислый запах от шкуры, на которой лежал, и его начало тошнить. Перед ним сидели дети, бесстыже и любопытно его разглядывали. Нельзя было понять, кто это – мальчики или девочки, все они были одеты в какие-то куски шкур, волосы были длинные и связаны сзади. Когда он открыл глаза, дети закричали что-то, он не мог разобрать, но как будто что-то знакомое.

К нему подошёл рыжий здоровяк, посмотрел в глаза и сказал кому-то одно слово «готовить», но сказал не чисто, а как умственно-отсталый что ли, Сергей даже не сразу понял. Он попытался перевернуться, освободить руки или ноги, но связали его, по-видимому, хорошо, и выпутаться не получилось. Он перестал дергаться и затих. В горле было сухо, он закашлял. Где-то в стороне женский голос спросил что-то со словом «болеть». Сергей решил, что речь о нём, и, может, больного, его не будут убивать, а бросят, поэтому начал кашлять ещё сильнее, от чего горло и в правду засаднило.

Спустя некоторое время к нему подошли несколько человек. Глаза уже привыкли к темноте, а голова немного успокоилась, и он смог их разглядеть. Это были крупные мужчины с совершенно тупыми чертами одинаковых лиц. Так могли бы выглядеть выпускники школы для умственно отсталых, подумалось Сергею. Они подняли его за локти и потащили. Открылась деревянная дверь, и солнечный свет ослепил пленника на несколько минут, глаза его слезились, в виске снова забилась пронизывающая боль. Не имея возможности видеть, он только чувствовал, что тащили его недолго, пытался сам переставлять ноги, потому что иначе было больно. Потом его отпустили и сняли веревки, крепко держа за руки, затем начали раздевать. Как раз в это время глаза понемногу привыкли, и он смог осмотреться.

Он стоял на небольшой полянке, справа был высокий и какой-то слишком ровный травянистый холм, вдоль которого шла тропинка, по которой его сюда притащили, с остальных сторон – лес. Рядом на ветке сосны сидела красивая рыжая белка и бусинками-глазками смотрела на него. Сергей никогда не видел белок так близко, но разглядеть её получше не позволила ситуация. Двое мужчин держали его, а перед ним стояли рыжий бородач (хотя все трое были бородатыми) в каких-то черных штанах и толстая престарелая женщина, тоже в штанах, футболке и жилетке из кожи. Её большая грудь растянулась и соски, казалось, находились где-то в районе пупка.

Когда с него сняли всю одежду, он не удивился этому, только обрадовался, что на улице лето, не на снегу раздевают. Женщина подошла к нему, осмотрела со всех сторон. Сняла повязку с руки, которая уже почти не болела, опухоль спала. «Наверное, проверяет, не больной ли, можно ли есть» – уже привычно подумал Сергей. Он как будто успел смириться с тем, что станет обедом дикого таёжного племени. Потом женщина тяжело опустилась на одно колено, разглядывая ещё и там. «Стоит, как рыцарь на посвящении перед королем», – думал Иноземцев, осознавая всю абсурдность ситуации, – «Только меча на плече не хватает». Затем женщина зашла ему за спину, бородачи заставили наклониться, и женщина проверила его сзади. Страх Сергея смешался с чувством стыда, беспомощностью и даже каким-то любопытством. Потом женщина вернулась назад, заставила открыть рот и стала трогать зубы… Сергей только надеялся, что палец был другой.

– Хорошо! – Произнесла, наконец, женщина чуть более понятно, чем остальные. Сергей думал только, что, наверное, это «хорошо» лично ему ничего хорошего не сулит.

После осмотра его утащили к реке, она оказалась совсем рядом, где та же женщина обмыла его целиком. От холодной воды кожа стала красной, Сергей продрог. На него накинули его же куртку и увели обратно в дом. Правда, это он уже потом успел рассмотреть, что это дом – настоящий, из крепких вековых брёвен дом, построенный в яме и засыпанный до конька крыши землёй, на которой росла весёлая зелёная травка и цвели лесные цветочки. Внутри же он по возвращению снова ничего не мог видеть, пока глаза не привыкли. Его завели внутрь и, как был, в одной только куртке, поставили на колени перед дряхлым стариком, сидевшим на огромном деревянном кресле, покрытом шкурами. В доме было темно, свет проникал только через несколько отверстий в крыше вдоль конька. Женщина что-то тихо сказала старику, Сергей снова не понял смысл и вздрогнул, когда тот обратился к нему понятным русским языком.

– Как тебя зовут, несчастный? – голос оказался моложе, чем старик выглядел. Пленник ожидал, что старику лет сто и он будет скрипеть, как старый тополь.

– С… Сергей. – ответил Иноземцев. Он так давно ни с кем не говорил, что голос прозвучал странно.

– Ты молод и здоров, Сергей. Моя жена посмотрела твою жилу. Поэтому сначала ты дашь женщинам семьи детей.

«Что значит – сначала? Что будет потом?» – мысли метались, усиливая глухую боль в голове. «Каких детей?!» хотел было спросить пленник, но вспомнил тех, которые сидели рядом, когда он проснулся. Поэтому спросил, запинаясь:

– Кк… Как дать-то их?

– Как мужчина. Все наши женщины умеют любить, тебе не будет сложно. Управишься за три ночи. А через три ночи проведём обряд.

И вот здесь Сергея снова начало тошнить, в горле встал комок. Он мгновенно понял, что не о тех детях было подумал сначала. И что если его съедят, то не сразу.

– Если обидишь хоть одну из моих дочерей, то обряд проведём раньше. Предки гневаются на нас и просят поторопиться! – Сказал старик и провёл поднятой рукой над головой.

Тусклый свет не позволял рассмотреть всё подробно, а разговор заставил сосредоточиться на старике, но сейчас внимание Сергея переключилось, и он увидел над троном старика полку, на которой стояли четыре высушенных головы. И все они были без бород. В этот момент крепкие руки снова подхватили Сергея и потащили наружу. Его привели в какой-то маленький дом, стоявший рядом с большим, в котором не было ни окон, ни очага. Втолкнули вовнутрь и заложили дверь снаружи. Через щели вокруг двери проникал свет, и уже в который раз за день Сергей осматривался вокруг. По-видимому, постройка служила дикарям амбаром, потому что там хранились какие-то предметы, назначение которых Сергей не мог угадать. Потом он увидел у дальней стены нагромождение шкур и решил туда прилечь. По дороге обо что-то запнулся, под ногой хрустнуло. Шкуры оказались удобной лежанкой и принадлежали разным животным, видимо, оленям, волкам, лисицам, медведям. Он вытащил какую-то пушистую шкуру, скрутил её и положил под голову, другой шкурой укрылся, потому что одежду ему не вернули, кроме куртки, а в амбаре было прохладно.

Сергей снова усмехнулся: его «жила» была сейчас такой беспомощной, что надеяться на успех ночного мероприятия вряд ли стоило. Тем не менее, он лежал и думал о том, что произошло уже за день, и что ждёт впереди. Ему показалось очень странным, что старик так хорошо и понятно говорил и выглядел как обычный русский дед, даром, что тоже одет в мех, но все остальные? Они плохо говорили и одеты были как попало, то шкуры, то обычная одежда. Кто они такие? Может, это какие-то дикари, которых кто-то пытался окультурить? По телику он видел, как в какой-нибудь Микронезии или Африке белые люди приезжали к диким племенам, привозили им одежду, еду, пытались учить их языку, культуре… Но он ни разу не видел и не слышал, чтобы кто-то вот так приезжал в российскую тайгу. Непонятно.

Ещё думал о предстоящих ночах... Он не знал, скольким женщинам он должен «дать детей». Пока его таскали туда-сюда, видел вскользь, может, трех-четырех, не считая старухи-проктолога. Старик дал ему три ночи, значит, пока он будет делать, что от него требуют, эти дни он ещё поживет. А там, может, удастся сбежать. Он представлял, как вечером к нему придет знойная дикарка или даже две, и у-ух...

Эти мысли занимали его довольно долго, но тут кто-то подошёл к двери, вынул засов, и девочка-подросток внесла в амбар деревянную миску с варёным мясом. От тарелки шёл такой аромат, что Сергей едва сдержался, чтобы не сорваться с места сразу же, но вспомнил, что голый, и остался сидеть. Когда девочка вышла, и дверь закрылась, он схватил кусок мяса рукой и впился зубами. Жевать было тяжеловато, но мясо было в меру солёное и вкусное, Сергей запивал его бульоном. Когда миска была пуста, его вдруг охватила паника – а не накормили ли его куском предшественника?! Но сделать уже ничего было нельзя, мясо действительно было вкусным, а он – голодным, так что оставалось надеяться, что это лосятина или медвежатина.

Наевшись, он снова забрался под теплую и мягкую шкуру, закрыл глаза и испытал неведомое раньше ощущение, когда шерстинки ласково щекотали обнажённую кожу. После многодневного напряжения, когда он постоянно боялся неизвестного, пришло недолгое успокоение. От него уже почти ничего не зависело, и его не собирались убивать прямо сейчас. Чувство сытости и тепла мягко накрыли и опустили в тёплый омут сна.

Проснуться довелось от какой-то суеты вокруг: свет, шорохи, голоса. Рядом с ним стоял неизвестный бородач с дубиной, а мимо, из двери в амбар и обратно, сновали женщины. Через открытую дверь было видно, что уже сумерки, над деревьями виднелись лиловые облака. В самом амбаре было светло: в нескольких местах в стены были воткнуты зажжённые лучины, под ними стояли кривые глиняные миски с водой. Женщины выносили какие-то вещи, кадки, корзины. Пока он спал, амбар заметно опустел.

Потом бородач что-то прошамкал, женщины вернулись в амбар и встали вдоль одной из стен, опустив головы. Кажется, друг друга они прекрасно понимали, а ему всё казалось, что они говорят как-то знакомо, но всё же непонятно. Сергей и сам не заметил, как вжался в угол, и разглядывал дикарок. Их было девять, причём, две из них, по-видимому, совсем девочки-подростки… Все были с длинными волосами, завязанными сзади, среднего роста, жилистые, две – существенно в теле. Та, что стояла ближе к нему, что-то сказала, он разобрал только слово «лица», женщины подняли головы, и взгляд каждой устремился на Сергея. Пара женщин лет двадцати пяти – тридцати смотрели спокойно и даже с каким-то интересом, без стеснения оценивали его «жилу», которая оказалась не прикрыта, когда он сел. Остальные были совсем молоденькими и смотрели со страхом, кожа была бледной. Он заметил, что одна из девушек отличается от всех остальных. Те были похожи друг на друга, как близкие родственники: тёмные волосы, широкие носы, густые брови, большие глаза. У той же волосы были темные, кожа немного смуглее, чем у других, черты лица как будто тоньше и изящнее. И взгляд совсем иной – с сожалением и пониманием. Он надеялся, что это просто собрались все женщины этого дикого рода. Минус дети, остаётся семь. Семь женщин на три ночи.

Это всё он не понял сразу осмысленно, а больше почувствовал, потому что смотрел на них совсем недолго: когда женщины подняли лица, бородач почти сразу скомандовал что-то типа «Нешаеть!». Сергей немного помедлил, но, когда бородач качнул дубиной, он на всякий случай отвернулся в сторону и вниз. Первая женщина прошамкала что-то про «любить мушей», несколько девушек с дальнего края пошевелились. Потом она подошла к Сергею, всё ещё сидевшему на шкурах. Бородач, взмахнув дубиной, скомандовал что-то вроде «Ляшь», пленник лег обратно на шкуры, прикрыв себя сверху той пушистой. Он с ужасом смотрел, как женщина снимает одежду, протягивает грязную руку с обгрызенными ногтями к его «жиле», подбирается ближе лицом. Бородач, к которому Сергей лежал головой, громко выдохнул. Не так он представлял себе ночь с дикаркой, ох, не так!

Пленник закрыл глаза, потому что всё, что сейчас было, происходило не по его желанию, но главным было желание пожить ещё хоть немного и, возможно, сбежать, пусть и такой ценой. Длительное воздержание сыграло свою роль, женщине и не пришлось прилагать особых усилий, всё произошло довольно быстро, но для него длилось какими-то бесконечными мгновениями.

К середине ночи Сергей был измотан больше, чем когда лазил по тайге с подвёрнутой ногой. Ему не позволяли ничего делать, он мог только смотреть и не шевелиться, внутри копилось чувство стыда и какой-то замаранности… Он подумал, что, наверное, девушки, подвергшиеся сексуальному насилию, чувствуют себя примерно так же, только ещё хуже. Ему, по крайней мере, не грозит беременность.

Несколько девушек оказались совсем неопытными, старшим пришлось помогать им, а пленник готов был отрезать уже свою «жилу», лишь бы его оставили в покое. После утреннего речного душа женщины не утруждали себя омовением его, поэтому он чувствовал себя заводским станком, штампующим, штампующим… Когда пришла очередь темноволосой, первая женщина что-то сказала, и к Сергею неуверенно двинулась одна из девочек-подростков. Он было попытался воспротивиться, понимая, что это неправильно, это преступление:

– Она же ребёнок! – воскликнул он.

На что старшая женщина ответила:

– Не дитя. Шеншина!

Сергей начал вставать, но бородач без слов стукнул его дубиной по плечу, и тот упал обратно, скорчившись, подмяв руку под себя. Старшая женщина подвела вторую девочку, велела стоять рядом. Сергей снова лежал с закрытыми глазами, пытаясь думать о чём угодно несексуальном, но и без этого его «жила» уже выдохлась и не давала необходимого ресурса. Старания женщины оказались безуспешными. Сергей увидел, как она поднялась и махнула рукой. Женщины начали подниматься и выходить, а черноволосая сделала шаг вперёд и на удивление чётко и понятно сказала, не поднимая головы:

– Я ещё смогу.

Старшая смерила её презрительным взглядом:

– Паробуй. – Сделала какой-то жест бородачу и вышла вслед за остальными.

Сергей готов был придушить эту…, но рядом стоял бородач, а короткая реплика темноволосой прозвучала непривычно чётко, поэтому он остался лежать. Попросил только:

– Дайте отдохну полчаса. Не могу больше.

Девушка подошла, села рядом на шкуры, не касаясь его. Бородач было возразил, но девушка ответила что-то непонятное, и он, смерив её взглядом, остался стоять на месте.

«Вот это работка!» – подумал Сергей, – «Всю ночь следить, как человека насилуют. Три ночи».

В этот момент девушка коснулась его ноги, он от неожиданности её отдёрнул. Бородач посмотрел на обоих и отвернулся. Сергей скосил взгляд на девушку, она тоже смотрела на него искоса из-под упавших на лицо волос и что-то медленно шептала. Она пыталась что-то ему сказать, но он не понимал, поэтому она снова легонько тронула его ногу, а потом начала водить по коже пальцем. Он было подумал, что это такая эротическая игра, но в ней не было ничего возбуждающего. Она выводила пальцем узоры на его бедре, ему было щекотно, но он старался не шевелиться и никак не реагировал. Когда девушка начала царапать кожу ногтями, он снова посмотрел на неё. Она как-то зло качнула головой, он ничего не понял, но бородач шумно повернулся к ним, и оба сделали вид, что ничего не происходит.

Потом девушка встала, подошла к бородачу и тихо спросила:

– Воды?

Тот кивнул, девушка тихонько вышла из амбара. В отличие от других, она не разделась, когда подходила к Сергею, поэтому и ушла одетой. Лучины в стенах прогорели, за ночь их несколько раз меняли, но и последним пришел конец, поэтому в амбаре стало темно. В дверной проем было видно, что ночная тьма отступила, где-то слева разливалась по небу утренняя заря. Он вроде недолго любовался восходом, но вот проём закрыла тень, девушка вернулась. В руках она несла две глубоких чаши. Подойдя к бородачу, она поставила одну чашу на пол, а вторую резко надела ему на лицо. Тот пару секунд соображал, что произошло, а девушка схватила Сергея за руку, шепнула «Бежим!» и потянула его к выходу. Как был, нагишом, в одной куртке, он побежал за ней, оглядываясь на бородача. Тот откинул миску с лица, что-то рычал, пытался кричать, водил по лицу руками, наступил в миску с водой, она разлилась.

Когда выскочили в проём, девушка скомандовала: «За мной», – и свернула налево в кусты. Он бежал за ней. Ветки деревьев и трава хлестали по коже, оставляя капли холодной росы, босые ноги утопали во мху, но он внимательно смотрел вперёд, боясь оступиться и подвернуть ногу, как в прошлый раз. Она остановилась первой отдышаться, упёрлась ладонями в колени. Сергей пробежал чуть вперёд и тоже остановился. Восстановив дыхание, он спросил:

– Куда бежим?

– Некогда болтать! – ответила черноволосая и двинулась дальше.

Бежать долго не хватило дыхания, поэтому скоро они перешли на быстрый шаг. В боку у Сергея кололо, девушка не жаловалась, но было видно, что ей тоже тяжело, она пыталась выровнять дыхание. Поняв, что далеко убежать не получится, Сергей шепнул: «Надо спрятаться». Даром, что бурелома в тайге хоть отбавляй. Они огляделись, увидели большую сосну, поваленную совсем недавно – иголки ещё не успели пожелтеть и осыпаться, - и нырнули под её ветки. Вскоре мимо кто-то прошёл, потом обратно. Вылезать из убежища было страшно, но и оставаться тоже было нельзя – если их начнёт искать весь род, то найдут наверняка. Сергей прислушался, осторожно выглянул между веток – никого, потом выбрался наружу и ещё раз внимательно огляделся. Там, откуда они убежали, раздавались какие-то крики. Девушка тоже вылезла, и они максимально аккуратно двинулись в самую чащу.

Шли целый день до следующей ночи, останавливаясь только у ручьёв. Девушка отдала Сергею кожаный мешок, в котором оказалась мужская одежда и куски кожи, чтобы замотать ноги. Она рассказала, что её зовут Вика, она работала на станции со своим мужем, приехали из Тулы, но два года назад их поймали дикари, мужа использовали как быка-осеменителя, а потом ритуально убили. Его голова стояла второй слева на полке над троном Отца, как его называли все члены рода. Вику оставили, как она выразилась, «на расплод». С тех пор на станцию никто не приезжал и в качестве мужей выступали мужчины рода, но она так и не забеременела, от стресса менструации прекратились… А теперь вот появился он. Точнее, сначала мужчины принесли трупик рыжего кота, которого отдали детям в качестве игрушки. В тайге рыжие коты не водятся, так она поняла, что на станции новые люди, не знала только, сколько их и кто именно – мужчины или женщины.

Одна она боялась сбегать, но вдвоём у них были шансы. Бородач должен был сразу разбудить всех, за ними наверняка отправили погоню, но удивительно – никакого шума сзади они не слышали, и всё равно продолжали идти. На закате Сергей предложил спрятаться под елью, как сделал это по дороге на станцию в прошлый раз. Оба не спали полтора суток и валились с ног. Подходящее дерево нашли не сразу, но, когда нашли – залезли под него и на тёплой мягкой хвое моментально уснули. Стояла тёплая июльская ночь.

Сергей проснулся, когда солнце уже было высоко. Виктории не было. Рядом с ним свернулся калачиком Шустрый, грел ему бок. Парень аккуратно выполз из-под ветки, посмотрел по сторонам, прислушался. Позади хрустнула сухая ветка, он повернул голову, улыбаясь девушке. Метрах в трёх у высокого кедра стоял человек. Он был одет в мохнатую шерстяную хламиду, волосы торчали сосульками, полуседую бороду будто и не стригли никогда.

Часть 3

Сердце стукнуло ещё два раза и как будто провалилось куда-то. Нет, не может быть, чтобы их выследили… Точнее, конечно, может, ведь он и сам не понимал, куда его вела Виктория и где он находился сейчас, но верить всё же не хотелось. Также он не понимал, куда исчезла его спутница и как Шустрый нашёл его. Мельком возникла гадкая мысль, что, может, Виктория с ним заодно и это всё какая-то глупая игра в кошки-мышки? Мохнач, как в прошлый раз, втянул в плечи голову и, пригнувшись, скрылся за деревьями.

– Пс… – Тихо раздалось сзади.

Сергей развернулся, за огромным поваленным стволом пряталась девушка. Он шумно выдохнул.

– Иди сюда тихо. – Сказала Вика.

– А этот? – прошептал Сергей в ответ, мотнув головой в сторону исчезнувшего человека.

– Он ушёл. – Уверенно заявила девушка, но Серега не поверил. Очевидно, заметив недоверие на его лице, она продолжила. – Он не опасный. Но нам тоже нужно быстро уходить.

– Если нас выследил он, то и остальные найдут! – Внутри у Сергея начинала разгораться паника.

– Может быть. Но сейчас надо идти дальше.

Шустрый неожиданно запрыгнул на поваленный замшелый ствол, Виктория испуганно отскочила. Потом поднесла руку к груди и, усмиряя сердечный ритм, спросила:

– Твоя зверюга? Пришёл ночью, я думала, волк, чуть не померла там же.

Сергей кивнул, и они двинулись дальше.

– Ты уверена, что нам сюда?

– Я не знаю, – призналась девушка.

Сергей снова остановился, и она принялась быстро объяснять.

– Я правда не знаю, куда мы идём, но точно идём в сторону от станции. Если мы отправимся туда, нас снова очень быстро найдут, поэтому просто идём в другую сторону. Я туда не вернусь! Ты не представляешь, что я пережила за это время! Что я видела! Это страшное место и страшные люди… Пусть лучше меня сожрёт медведь, чем я снова окажусь на станции или в этом ужасном доме…

Её голос сорвался. Сергей растерянно смотрел на лицо девушки, думая, что оно красивое, несмотря на сальные сосульками волосы и прыщики на коже от плохого ухода. Ей бы пить кофе с блинчиками на красивом балконе с цветами, а не по тайге бегать… Она с трудом сдерживала слёзы, глубоко дышала, пытаясь успокоиться, но не сдержалась – слёзы потекли. Она отвернулась в сторону. Сначала они капали медленно, она их вытирала грязной ладонью, размазывая по лицу скопившуюся грязь, но скоро плотину, которая позволяла ей держаться и не сойти с ума в деревне дикарей, прорвало, она села и зарыдала.

Сергей мало имел дела с девушками и совершенно не знал, что делать, если девушка вот так плачет. В других условиях он, пожалуй, налил бы ей воды, но здесь её даже в ладони набрать было негде. Он тронул девушку за плечо.

– Вик… Вика. Идти надо.

Она отмахнулась от него, понимая, что он прав, но встать сейчас не могла. Нервное напряжение, которому она не давала выхода очень долгое время, вылилось в истерику, которую, как извержение вулкана, нельзя было ни предсказать, ни предотвратить. Только дождаться, когда оно иссякнет само.

Сергей понял, что не способен сейчас ей помочь, и пошёл в сторону, куда убежал Шустрый: там деревья становились как будто реже, солнце просвечивало между ними. Идти пришлось далековато, но вот он шагнул между двух молодых сосен – перед глазами под обрывом лежал широкий распадок, на дне которого протекал широкий ручей. Когда он ходил в тайгу, он то и дело поднимался на холмы и спускался со склонов, но они были невысокими. Отсюда же было видно, что впереди начинается горный хребёт, который им и с подготовкой и снаряжением не пройти, а у них не было даже еды и нормальной одежды. Сергей нагнулся, поправил шкурки, обвязанные вокруг ступней верёвками, украденными, по-видимому, со станции, и пошёл обратно. Рука уже почти не болела, разрез оказался не сильно большим и уже снова начал затягиваться, но шевелить пальцами было всё ещё не комфортно, а временами рана расходилась и проступала кровь, поэтому руку Сергей старался беречь. Уже было счастье, что инфекция не пошла дальше и рана снова не воспалилась.

Ситуация для них двоих складывалась максимально печальная. Они находились где-то в тайге вблизи горного хребта без карт и каких-либо навигационных приборов и знаний, а за ними наверняка гналась группа лесных дикарей, которые неизвестно что сделают, когда их поймают. Точнее, свою судьбу в этом случае Иноземцев предугадывал, но думать об этом не хотел, поэтому шёл, внимательно глядя под ноги. Виктория уже успокоилась и шла ему навстречу.

– Что там? – спросила она, пытаясь делать непринуждённый вид, но красный нос выдавал недавние слёзы.

– Обрыв. Горы начинаются. Нужно решить, куда дальше идти и что делать…

Они вернулись к распадку. Его левая сторона уходила вверх, и было похоже, что ручей по весне превращается в мощную горную реку: валуны и камни внизу были округлыми, как бы обмытыми суровым потоком. Было похоже, что ручей течет параллельно реке, на берегу которой расположены станция и лесной дом. Посовещавшись, они решили идти по краю обрыва вправо вниз в надежде выйти по ручью к морю, а там уж будет видно.

Внезапно Сергей вспомнил, как Вика его щекотала в амбаре и спросил, что это было. Девушка неожиданно как будто разозлилась, но постаралась ответить спокойно:

– Я тебе пыталась сказать, что нужно сбежать сейчас. Пальцем выводила буквы. А когда ты не понял, пыталась губами показать…

Сергей настолько не ожидал такого ответа, что остановился и тоже начал злиться. «Действительно», – подумал он, – «Я ведь от каждой незнакомой девушки ожидаю, что она меня будет спасать из лагеря дикарей и пальцем буквы чертить на ляжке»! Вслух ничего не сказал, но взгляд его, вероятно, был настолько красноречив, что девушка фыркнула и ушла на несколько шагов вперёд. Не ценишь, дескать, моих стараний! А я, между прочим, вот, всем рискнула… Много ещё слов после этого остались не озвученными. Они вели диалог, каждый в своей голове, но произнести всё это вслух для каждого было невозможно, поэтому случившееся той ночью в амбаре они больше не обсуждали никогда.

Как ни странно, погони за собой они не заметили, хотя и очень ожидали, поэтому к середине второго дня после побега уже не так торопились, старались идти размеренно, но по ночам спали по очереди. Шустрый то убегал вперёд, то возвращался, то надолго пропадал в таёжной чащобе. И парня, и девушку донимали гнус, голод, усталость и страх. Несколько раз в поисках пищи Вика уходила вместе с Шустрым вглубь леса, Сергей плёлся за ними. Она собирала ягоды и грибы – узнала, какие можно есть, пока жила с дикарями. Ему была знакома только черемша, он её рвал, но съесть много на голодный желудок было невозможно – итак животы болели у обоих. Шустрый изредка умудрялся ловить в кустах какую-то мелкую дичь, к вечеру второго после побега дня принёс белку, но добыть огонь они не смогли, поэтому грибы и белку есть не стали, тем более что даже разделать её было нечем. Сергей хотел спросить, почему она не положила в мешок хотя бы нож или еду, раз планировала побег… Не спросил. Однажды она, поймав его взгляд, объяснила, как бы извиняясь:

– Знаешь, я хоть и планировала сбежать, но не верила до конца, что это возможно. И сумку собирать было нельзя: если бы её нашли… А одежду я закинула тогда же утром, когда за водой ходила. – Сергей не ответил, и Вика не стала продолжать.

После долгого молчания они всё же разговорились. Девушка успела рассказать Сергею много интересного, когда он спросил, откуда она знала, что седой дикарь ушёл совсем, а не для того, чтобы позвать подмогу.

– Ты заметил, что они странные? – вместо ответа спросила она его.

– Ну… Да. Одинаковые какие-то. Говорят странно, что-то понятно, что-то нет. Вроде по-русски, а не разберёшь, с дикцией проблемы какие-то у них. И одеты тоже странно: шкуры и обычная одежда. Кто они? Откуда?

– Я не знаю. Вернее, точно не знаю. За два года я научилась их понимать… Они живут своей деревней и с миром не общаются совсем. Точнее, это не совсем деревня. У них есть один большой общий дом и общие хозяйственные постройки типа этой, где нас… где тебя держали. Некоторые стали строить землянки для своих маленьких семей. До нас с Сашей… – она назвала имя погибшего мужа спокойно, но после на несколько секунд замолчала. – До нас у них было несколько человек со станции, мужчин. Их головы там же, где и Сашина.

Сергей кивнул. Он у самого в горле встал ком, поэтому он удивился, что она вот так спокойно говорит об убитом муже и его голове на полке над креслом старейшины. С такой же интонацией она могла бы рассказывать ему, как пользоваться барометром и куда записывать показатели.

– Они свою историю рассказывают, как сказку: что предки поклонялись шкуре цвета клюквы – это, как я поняла, советский флаг, что верили в Ленина, Маркса и Энгельса, но они называют их неправильно и не знают, что это три разных человека, а верят, что это триединый бог их предков. Как я поняла, они пошли от группы исследователей, может, геологов, которые в советское время отправились в экспедицию и потерялись. Кто-то из группы погиб, остальные не смогли вернуться и остались жить в тайге. Потом… Из-за того, что их мало, члены общины женятся на близких родственниках, то есть они и не женятся в нормальном понимании, они проводят церемонию, но фактически все спят со всеми и это не считается зазорным. В общем, кровосмешением, видимо, объясняются их особенности… – она вздохнула, подбирая слова. Уже давно она ни с кем не общалась нормальным языком. – Особенности внешности и здоровья. Они там почти все больные, дети рождаются с аномалиями, большинство умирает или рождается мёртвыми, а те, которые выживают, имеют проблемы с памятью, мышлением, речью. Большинство из них просто тупые, но очень сильные и агрессивные, причём, что женщины, что мужчины. Пока я там была, родилось несколько детей более-менее нормальных, и то, видимо, от Саши… Потому что роды как раз пришлись на конец прошлой весны.

Здесь она снова глубоко вздохнула и замолчала, на глазах выступили слёзы. Сергей не торопил. Он шёл с широко открытыми глазами, пытаясь переварить то, что услышал. Какая-то мысль ползала рядом, но не давала себя поймать.

– Ты сказала, что они агрессивные, но тот седой агрессии не проявлял. Я его сначала в лесу встретил, он так же ушёл, как сегодня, потом он держал меня в деревне. И вот сейчас.

– Именно этот – сильный, но тупой и добродушный. А ещё он не говорит совсем, только мычит и жестами показывает. Может часами у муравейника сидеть, наблюдать за ними. Или за белками. Он был одним из тех, кто ни разу не тронул меня, когда они… – она снова вздохнула и отвернулась.

Сергей подумал, что она сейчас снова заплачет, потому что он заставил её вспомнить то, что вряд ли она хотела бы вспоминать. Но девушка внезапно вытянула руку в сторону леса, куда уже бежал Шустрый:

– Там что-то есть, пойдём глянем. – И направилась за псом.

Сергей немного постоял и пошёл следом. Ему не нравились эти вылазки в лес, потому что снова нужно было ломать ноги в буреломе, продираться сквозь кусты, а выхлоп был мизерным и одежда его, мягко говоря, была не самой комфортной и надёжной, как и обувь. Метрах в двухстах Виктория за чем-то с интересом наблюдала, был слышен лай Шустрого. Когда он подошёл, то увидел, как собака играет на округлой мшистой полянке с двумя маленькими медвежатами. Пёс пригибался, гавкал и поскуливал, пытаясь достать до них лапой, а медвежата неуклюже обходили его вокруг, время от времени вставая на задние лапы, падая и перекатываясь.

Снова страх перехватил горло липкими пальцами, но этот страх был другим – эта опасность была понятной в отличие от того, что происходило с ним в последние дни. Сергей попытался сглотнуть пересохшим горлом, не получилось. Он где-то слышал, что подросших медвежат называют пестунами, но эта информация ему абсолютно ни о чём не говорила, кроме одного – рядом должна быть мать. Поэтому сказал негромко:

– Вика, пойдём. Здесь где-то должна быть медведица. Шустрый!

Виктория испуганно посмотрела на него. Собака так забавно играла с бурыми малышами, что девушка даже не подумала о том, что они должны быть не одни. Он взял её за руку, развернулся и… липкие пальцы страха снова сдавили шею. Он сначала попятился назад, потом стал осторожно двигаться боком в сторону. Девушка ахнула, впилась в его пораненную руку своей, а второй прикрыла рот, чтобы не закричать: прямо перед ними на всех четырёх лапах стояла медведица. Она была небольшой и даже не выглядела опасной, но и парень, и девушка знали, что медведицы бывают крайне агрессивными, когда защищают детёнышей. Сергей не мог повернуться, чтобы посмотреть, услышал ли его пёс, поэтому тихо позвал его ещё раз:

– Шустрый!

Собака выскочила из-за них и побежала мимо медведицы в сторону. Звериная мать развернулась вслед псу, начала подниматься на задние лапы и зарычала. Сергей тоже развернулся, прибавил шаг, а потом припустил бегом, не выпуская руки девушки. Все эти дни он старательно берёг руку, но сейчас от крепкого сжатия ладонь снова заболела. Вика бежала за ним, но дышала тяжело и то и дело оступалась. Сергей подхватывал её, и они продолжали бег, пока снова не упёрлись в обрыв. Там перевели дух и двинулись дальше вдоль распадка. Сердца у обоих колотились, руки и ноги дрожали. Сергей переживал, что Шустрого они уже не увидят. Спустя некоторое время, когда он вновь наклонился поправить куски шкур на ногах, увидел, что разрез между пальцами снова разошёлся и кровоточил. Вика сказала вроде бы спокойно, но голос дрогнул:

– Спасибо. Я не подумала про медведицу. Они так забавно играли… – и опустила взгляд.

– Ты не договорила про седого. – Ответил Сергей, поднимаясь. Он не хотел говорить о том, что случилось сейчас в лесу, потому что испугался сам и ему было стыдно. Вика вздохнула.

– А, да. Я ни разу не видела, чтобы он уходил с другими на охоту. Хотя и мог уйти на целый день в тайгу, потом возвращался, иногда поцарапанный весь, но без добычи. Поэтому не думаю, что он мог бы нас поймать, и другие рядом вряд ли были. А вот объяснить на пальцах, что нашёл нас и показать, где прятались – возможно.

– Зачем я им? – спросил Сергей и пояснил, – Нет, я понимаю, что они хотели меня использовать для исправления генофонда, но что дальше? Про какой обряд старик говорил?

Виктория посмотрела на него прямо, пытаясь подобрать слова, но решила сказать, как есть:

– Они собирались убить тебя, голову на полку, а остальное – пожарить и съесть. Одному из сыновей старшего сына этого старика, которого все почитают за вождя, пора становиться взрослым – он пережил четырнадцатую зиму. Когда это происходит, они проводят обряд с жертвоприношением и считают, что лучшая удача будет дарована тем, кто во время обряда отрежет голову безбородому… Это мне женщины рассказали, ещё когда Сашу… Ну, ты понял. Те, которые могут говорить. У них там половина глухие, половина – немые. Девочки, которые после меня должны были идти, вот они немые, вообще не говорят, мычат только. Ещё мне рассказывали, что человеческое мясо вкусное, вкуснее лося или медведя, но меня, к счастью, не угощали.

Сергею снова стало не по себе. Одно дело придумывать то, чего ещё не случилось, другое – понимать, что твои мысли могут… могли оказаться правдой. Чтобы переключиться с этих неприятных соображений, он спросил:

– Откуда у них вещи? Футболки я видел, штаны, но половина всё равно в шкурах. Вот это вот откуда? – Он показал на надетые на нём дырявые треники и серую растянутую футболку.

– Со станции, видимо. Они временами совершают набеги, берут там что-то: лекарства, вещи, продукты. Я несколько раз видела, как они притаскивали целые ящики. И тебе в мясо старейшина что-то подсыпал, какой-то порошок, я видела. Все лекарства он хранит у себя, я не знаю, что там есть. Когда кто-то сильно заболевает, он приносит порошок, рассказывает, что разговаривал с богами и они ответили, что всё будет хорошо, больной поправится. Потом даёт этот порошок и человек через несколько дней выздоравливает… Они в нём как будто бога на земле видят, поклоняются ему и беспрекословно подчиняются.

Сергей снова задумался. Он понимал, что здесь что-то не то, но не мог понять, что именно.

– А почему он говорит нормально? Кого я слышал, все как-то шамкают, говорят вообще невнятно, а этот нормально.

Вика пожала плечами:

– Я этого тоже не понимаю. Он там не единственный, кто нормально говорит, есть ещё несколько человек, в основном, из более старшего поколения.

Часть 4

К тому моменту, когда в амбаре дошла очередь до Виктории, почти все в деревне дикарей спали – были самые сонные предутренние часы. Бородач устал стоять с дубинкой рядом с лежаком, глаза закрывались, хотелось пить. Когда чужая осталась с безбородым, он решил ненамного прикрыть глаза… Он начал проваливаться в сон, когда сбоку зашевелились. Отец строго наказал не позволять пленнику общаться с женщинами, поэтому он повернулся, посмотрел на них – они затихли, отвернулся и снова закрыл глаза. Спать хотелось невыносимо… Девушка встала и подошла к нему, он насторожился, но она предложила принести воды, он кивнул – она ушла. Здесь глаза наконец совсем захлопнулись… Потом в лицо больно ударило, что-то холодное залепило глаза, рядом были какие-то шорохи, но посмотреть не удавалось. Он зарычал и махнул рукой, но дубинки в ней не было, второй рукой откинул с лица миску и начал вытирать глаза, чтобы хоть что-то увидеть. Закричать и позвать на помощь сразу он не догадался.

Ничего не видя, он выбрался из амбара, запнувшись, упал, больно ударился о что-то твёрдое. Вот теперь он закричал, из общинного дома выскочили мужчины и женщины, за ними, хромая, вышел Отец. Когда поняли, что пленники сбежали, Отец крикнул: «Догнать!», – и молча осел на землю, держась рукой за голову. Трое мужчин с рыжим бородачом во главе бросились в лес. Несколько человек подхватили Отца, кто-то принёс медвежью шкуру, бросил на траву, его аккуратно уложили.

Старейшина попытался подняться, но вдруг понял, что не может пошевелить левой рукой. Он попытался сказать, что нужно поймать беглецов и провести обряд сегодня же вечером, но изо рта исходило совсем не то, что он хотел сказать. Мужчины и женщины рода в испуге обступили его, ожидая указаний, потому что Отец всегда знал, что нужно делать, но он лишь шевелил правой половиной рта, и произносил непонятные звуки. Вот уже очень много зим Отец управлял родом, и сейчас все ждали, когда же предки помогут ему, ведь он один из них! Но предки безмолвствовали.

Старейшина понял, что парализован. Но хуже было то, что без него парализованной оказалась вся семья. Он сорок два года так старательно поддерживал свой авторитет и беспрекословное подчинение всех членов рода, что они разучились делать что-то без его указания или хотя бы одобрения. И вот сейчас пленники сбежали, старший сын с ещё несколькими мужчинами отправились за ними, а остальные стояли и ждали, когда он встанет и скажет, что делать... Отец всего рода молча лежал, смотрел на светлеющее, но ещё тёмное небо и проклинал тот день, когда решил прийти к дикарям жить. Его подняли вместе со шкурой и внесли в дом.

Очень часто лишь вот так оказавшись на краю жизни, человек начинает вспоминать её всю. Старейшине в жизни не очень везло. Сначала его в роддоме бросила мать, оставив ему только имя – Георгий, и он воспитывался в детском доме, где был объектом постоянных насмешек и издевательств, защитить его было некому. Воспитатели в силу своих возможностей старались пресекать это, но они приходили и уходили, а мучители были рядом постоянно. Из-за этого он плохо учился и едва закончил восьмилетку, после которой попросил отправить его подальше от детдома – в леспромхоз. Там познакомился с егерем – хмурым и нелюдимым стариком, с которым они как-то нашли общий язык, тот забрал молодого парня к себе и обучил тому, что знал. Через пять лет старик умер, парень хотел остаться вместо него, но начальство не разрешило, и ему предложили вернуться в леспромхоз. Возвращаться к людям после пяти лет жизни в лесу он не хотел, поэтому уехал на край света на труднодоступную метеорологическую станцию разнорабочим. Это был 1982 год.

Там поначалу было непривычно, но постепенно приспособился жить с четырьмя другими мужиками. Снабжение на станции было плохим и осуществлялось только в период навигации с мая по сентябрь. Поэтому зимой ему часто приходилось отправляться на охоту, благо ружьё и припасы к нему имелись в достатке. В первую зиму, возвращаясь, он приносил то зайцев, то косачей, но на следующий год в тайге наступил голод, и за дичью приходилось уходить всё дальше и иногда даже оставаться в лесу ночевать.

Несмотря на это, в тайге он чувствовал себя почти как дома, а домом за неимением другого он считал место, где жил с егерем. Охота для него была приятнее, чем выполнение разной работы на станции, поэтому уходил он с удовольствием и не торопился обратно. В зимнем лесу благодаря снегу он чувствовал себя комфортнее, чем в летнем, пока однажды не сломал лыжу, осматривая новую местность в поисках места для ночлега. Спускаясь с большого холмистого сугроба, он внезапно потерял опору и свалился с высоты в пару метров на притоптанный снег. Молодой охотник был ошеломлён не падением, а тем, что перед его взором предстала стена какого-то дома из огромных посеревших брёвен, который он принял было за сугроб. Из дома вышла девушка, одетая в шкуры разных животных и, увидев его, закричала. На крик из дома выскочили несколько мужчин и встали рядом с ней. Потом самый старший, лет шестидесяти, воскликнул, взмахнув рукой:

– Предки послали нам Спасителя! Благодарите, дети! – и все, кто был, бухнулись перед Георгием на колени.

– Я не спаситель, – ответил тот, вставая и смущаясь. Только сейчас он заметил, что лыжа сломана. Старик ответил:

– Мой отец говорил, что когда-нибудь нас разыщут и мы сможем вернуться туда, откуда пришли наши отцы и матери! – он говорил так уверенно и безапелляционно, что Георгий решил не спорить. Старик взял его под локоть и завёл в дом.

Признаться, ему было и страшно, и интересно. Дом внутри был тёмным, без окон, имелось только несколько отверстий в крыше, через которые уходил дым от очагов, освещавших внутреннее убранство. Сейчас горел лишь один из них, к нему гостя и привели. Старик, который оказался моложе, чем Георгию показалось, усадил его на широкую лавку и стал рассказывать историю своего рода, который вот уже как пятьдесят пять зим ждал Спасителей. Он рассказал, что раньше года считали по летам, но зимы были суровыми, не все их могли пережить, поэтому считать стали зимами. Вокруг собрались кучки детей разного возраста, женщины ходили мимо и часто надолго останавливались рядом. Мужчины степенно сидели по правую руку от старика, судя по всему, строго по возрасту: ближе – старшие, дальше – младшие.

Когда старик спросил, как Георгий поведёт их к людям, тот растерялся. Он понимал, что не может привести их на станцию, ведь в этом доме было несколько десятков человек – они просто не поместятся там, но и просто так отказать побоялся. Он попросил переночевать и до завтра решить, как сделать. Его накормили незатейливым ужином и отвели на лучшее ложе – большое и застеленное пушистыми шкурами – за загородкой у торцевой стены, где, по-видимому, спал сам хозяин этого дома. А чуть позже к нему, смущаясь, вошла девушка – та самая, которая увидела его первой. Она оказалась дочерью старика, который отправил её ублажить Спасителя, чтобы он не передумал и не исчез.

Наутро старик собрал всё семейство у того же очага, выставил Георгия вперёд и приказал говорить. Тот, не сомкнувший ночью глаз, озвучил придуманное за ночь и много раз повторённое:

– Сейчас зима, а уходить следует летом. Нужно ждать до весенних цветов и тогда уже собираться. Я буду приходить к вам с приношениями, чтобы сохранить и укрепить вашу веру.

Толпа вокруг него забурлила. Старик, пряча неудовлетворение на лице, сделал полшага вперёд:

– Ты не можешь уйти. Останешься с нами до весны!

Георгий предполагал, что такое может произойти, но что в этом случае делать, так и не придумал, поэтому промолчал. Старик счёл это согласием и велел всем разойтись.

Как ни странно, к нему не приставили никакой охраны, поэтому уже в обед он с трудом пробирался через заснеженный лес к станции. Сбежать удалось, даже захватил обратно своё ружьё, но одна лыжа была сломана, а других он в доме старика не увидел, поэтому продирался через снежные завалы пешком, валенки вязли в снегу. Дорога назад заняла втрое больше времени, чем на лыжах. За это время он успел многое передумать. Он убежал, потому что испугался, что останется там навсегда. Но потом что-то потянуло его назад: то ли обращение к нему даже не как к равному, чего он и в обычной жизни не видел, а как к высшему; то ли ночное «угощение» дочери старика; то ли приобщение к семейной жизни, о которой он всегда мечтал.

Когда вернулся на станцию, оказалось, что его потеряли и уже сообщили в дальневосточное управление. Георгий почему-то умолчал о встрече с людьми в лесу, рассказав только о сломанной лыже и трудностях возвращения по снегу. Так как вернулся он ни с чем, то вскоре снова пришлось идти на охоту. Подстрелив пару зайцев, он отправился прямо к лесному дому. Он сам не знал, зачем туда идёт, но, когда пришёл, заявил, что впредь он и дальше будет уходить и возвращаться, и положил тушки убитых животных перед стариком.

Всю зиму и весну он бегал туда, наматывая по тайге десятки километров и пропадая уже не на два-три дня, а по целым неделям. Начальник станции был недоволен, но Георгий всегда возвращался с добычей, поэтому ему ничего не говорили. Однажды ранней весной возникло несколько проблем. Он заметил, что дочь старика стала менее охотно приходить к нему. Также он понимал, что срок «весенних цветов» приближается, а что делать дальше, он так и не решил и вообще до сих пор никому не сообщил, что нашёл в лесу людей. Третья проблема полностью повернула линию его жизни в другую сторону.

Вернувшись однажды с добычей на станцию, Георгий имел неприятный разговор с начальником, который сводился к тому, что охота – это, конечно, общественно полезная деятельность, однако его основная задача – выполнять на самой станции текущую работу, которой за время его лесных отлучек накопилось довольно много. Пока он в течение нескольких недель чинил, помогал, таскал и прочее, пришли последние снежные бури, которые надолго закрыли выход в тайгу.

Когда он в следующий раз пришёл к лесному дому, в нём творилось невообразимое: люди лежали на шкурах вдоль стен, стонали, исходили жаром. Спёртый воздух перехватывал горло, неприятные запахи множества больных людей вызывали тошноту. Он нашёл старика, тот бредил в горячке. Потом нашёл его дочь – она тоже была больна, но находилась в сознании. Она взяла его руку, положила на свой округлившийся живот и прошептала:

– Спаси сына!

Георгий брезгливо отдёрнул руку, выскочил из дома и побежал на станцию. Вид мучающихся, умирающих людей стоял перед глазами, мерзкий запах как будто пропитал его насквозь, поэтому он бежал и бежал вперёд без остановки.

На станции его состояние не осталось незамеченным, товарищи спрашивали, всё ли в порядке. Он соврал, что наткнулся на шатуна, пробудившегося слишком рано. Спустя пару дней его отпустило, он стал винить себя за малодушие, и тогда ему в голову пришла идея посмотреть станционную аптечку. Он плохо разбирался в лекарствах и способах лечения, но однажды с воспалением лёгких лежал в больнице, где ему ставили разные капельницы. Дождавшись, когда в доме никого не будет, он достал ящик с красным крестом. В аптечке лежали таблетки с похожим названием, какое было написано тогда в его истории болезни – подглядел однажды на сестринском посту, какой-то там «циллин». Он взял антибиотики, пластыри, бинты, ещё какие-то таблетки и порошки – подумал, что пригодятся ещё. Поскольку на станцию он вернулся без добычи, то ни у кого не возникло вопросов, когда он вновь ушёл. Они возникли позже, когда спустя несколько дней он не вернулся. Подождали ещё пару суток, отправились на поиски и ничего не нашли. Сообщили в Управление – там его признали пропавшим без вести, но всем было ясно, что на охоте он снова встретил медведя и в этот раз проиграл. И даже пропавшим лекарствам нашли объяснение: решили, что он взял их с собой на случай, если на охоте поранится.

А Георгий вернулся в лесной дом. Пока его не было, четыре человека уже умерли – одна пожилая женщина, двое малышей и один подросток. Некоторым взрослым стало легче, и они вынесли тела на улицу, положили в сугроб. Георгий ещё в лесу выбросил инструкции к лекарствам, а зачем – и себе объяснить не мог. Зайдя в дом дикарей, он потребовал ковш кипячёной воды и ступку. Размолов часть таблеток антибиотика, развёл их водой и начал давать по ложке каждому больному. На следующий день повторил, потом ещё. Мужчины, женщины и дети начали приходить в себя. С каждым днём выздоравливающих становилось всё больше. Поправился старик, закончился жар у его беременной дочери.

Спустя время жизнь в доме восстановилась, тела умерших возложили на большой костёр и предали огню. Когда угли догорели, старик повернулся к осунувшимся, но в целом здоровым членам своей большой семьи и громогласно возвестил:

– Основатели нашего рода были правы! Спаситель пришёл! Он не оставил нас в тяжкую минуту болезни! – он выдернул Георгия за руку из толпы, поставил рядом с собой. Люди вновь синхронно грохнулись на колени, а старик продолжил:

– Теперь он выведет нас к людям! Благодарите!

Взрослые и дети начали на коленях подползать к Георгию, хватать его за руки и ноги, припадать губами. Молодой охотник замер и боялся пошевелиться. Толпа окружила его, начала напирать, давить. В какой-то момент он понял, что, если ничего не предпримет, они его просто-напросто задавят в благодарственном экстазе.

Пока ухаживал за больными, он много успел передумать насчёт своей жизни и своего возвращения на станцию. И ещё о том, как вывести этих людей, несколько десятков лет проживших в изоляции в дальневосточной тайге, и что с ними будет, если он всё же решится сообщить о них. Где и как они будут жить, если попадут к людям? Окажутся в городе? Обоснуются в деревне? Смогут ли они привыкнуть в той жизни, какой никогда не ведали? Это было их мечтой, но ему никаких позитивных исходов не виделось.

Сердце колотилось, люди давили, он набрал в грудь воздуха и как мог громко сказал:

– Спасение в душе каждого!

Толпа замерла, уставилась на него множеством доверчивых глаз. Он продолжил:

– Лишь вера в спасение помогла нам! – он выдернул руки из чужих рук, перешагивая через стоявших вокруг него на коленях людей, вышел из тесного круга, взошёл на холмик, встал сбоку от дымившихся головёшек. От жара огня снег под дровами и вокруг кострища на несколько метров растаял, где не сгорела – была видна серая сухая трава. Он не знал, что нужно говорить, придумывал на ходу:

– Я не мог оставить вас в болезни. Ведь я обещал вернуться к вам. Но повести вас к людям я не могу! Там, откуда я пришёл, люди убивают друг друга, болеют и голодают. Нам нельзя туда идти! Спасение здесь! – Он придумывал на ходу, надеясь, что они поверят, но казалось, что не верили. Он провёл рукой над светящимися углями, уже подёрнутыми пеплом:

– Пусть эти жертвы станут последними перед новой жизнью. И теперь я останусь с вами насовсем…

Толпа снова зашевелилась, загудела, кто-то из стоявших на коленях встал, кто-то сел. Старик, стоявший впереди своей семьи, выпрямил спину, заложил за неё руки, обдумывая что-то. Георгий спустился с холмика и, не дожидаясь, пока старик скажет что-то, что испортит всё его выступление, взял его под руку, направился в сторону дома и бросил почти через плечо:

– Пора возвращаться домой.

Сначала за его спиной было тихо, потом снег заскрипел – люди двинулись. Они шли молча, старик семенил рядом.

Так Георгий остался жить в тайге и на станцию больше не возвращался. Точнее, возвращался, но уже в совсем другой роли. Старик неизменно сажал его рядом с собой за общим столом, хоть он и был моложе некоторых других мужчин, но вопросов это ни у кого не вызывало. Летом молодая жена родила Георгию на удивление бодрого и крепкого мальчугана – в роду тихонько болтали, что после болезни она родит мёртвого или снова урода: в последние годы такие рождались всё чаще даже без всяких болезней матери. Сын окончательно укрепил положение Георгия в семейной иерархии, поэтому, когда через ещё несколько лет старик умер, как-то само сложилось, что Отцом теперь стали называть молодого охотника. Никто больше не величал его Спасителем, но все помнили, что именно его приход в те злополучные дни изгнал болезнь из дома.

И потекли года… Его авторитет был непререкаем, но он всё равно старался его укрепить и не давал повода в себе усомниться. Жизнь в лесном доме оказалась крайне скучной, хотя и раньше она вовсе не напоминала сельский клуб, поэтому он стал придумывать разные развлечения и празднества. Календаря у них не было, годы особо не считали, а многие дети умирали в младенчестве, поэтому одним из таких празднеств стал обряд взросления для подростков. Раз в год или несколько зим, в зависимости от того, было ли кого посвящать, охотники добывали какого-нибудь крупного зверя, которого зажаривали на огне почти целиком. Посвящаемые мальчики и девочки должны были показательно выполнить задание – изготовить десяток стрел, смастерить туесок из бересты, напрясть ниток из шерсти, а после под торжественные пляски награждались венками (летом – из трав и цветов, зимой – из цветных корешков, заготовленных загодя) и все приступали к трапезе. Голову жертвенного животного приносили старейшине в знак свершения обряда. Этот ритуал добавил жизни и веселья в унылое бытие лесного убежища.

Вот только чем дальше, тем яснее были видны результаты его недальновидного решения остаться в лесном доме. Отсутствие привычной пищи, одежды и предметов быта доставляло неудобства, но он за столько лет привык. Хуже было то, что в кровосмесительных браках от детей тех нескольких несчастных геологов, потерявшихся в бескрайнем зелёном море тайги на заре советской эпохи, рождались уроды, и их патологии с каждым годом становились страшнее. Когда Георгий попал в лесной дом впервые, таких были единицы, а теперь уже многие дети, если выживали, были слепыми, или глухими, или тупыми – они всё слышали и видели, но плохо понимали и говорили, и научить их чему-либо было крайне сложно. Спустя десятилетия проблем с дикцией не осталось только у немногочисленных старших членов рода – детей и внуков тех потерявшихся геологов и его, Георгия, с женой и сыном.

Несколько раз род выкашивали инфекции: однажды от диареи и жара умерла почти треть семьи. Когда эта болезнь началась, Георгий впервые совершил набег на станцию – снова нужны были лекарства, но теперь антибиотики не помогли. В другой раз он осмелел и взял с собой двух толковых парней, здесь уж они набрали разного: для него самого важны были по-прежнему лекарства и заготовки для ружейных патронов (охотиться с копьём, как они называли заточенную деревянную палку, или примитивными луками он так и не научился), а парни набрали в большие кожаные мешки вещи и продукты. Ко многому в быту он привыкнуть не мог, например, постоянно носить кожаную и меховую одежду и обувь – обычная ткань и покупные ботинки были привычнее, но изготовить их в условиях тяжёлой таёжной жизни было невозможно, поэтому пришлось воровать. Такие вылазки они совершали нечасто, раз в несколько зим. А в последние несколько лет старейшина не мог сам участвовать в вылазках, поэтому набегами занимались более молодые члены рода, возглавляемые его сыном – удивительно крупным мужчиной, зрелым, сильным… и рыжим. До него рыжих в роду не было.

Проблема рождения уродов была Георгию понятна, ведь в ограниченной группе из нескольких десятков человек это, наверное, было закономерным, однако решения её он не видел. Точнее, мысли возникали, но он ужасался им, когда они просачивались в сознание, и старательно загонял их обратно.

Спустя больше десяти зим после того, как Георгия признали Отцом в лесном роду, от одной слепой девушки, которая умерла при родах, остался младенец. Хотя его нельзя было назвать младенцем, потому что это слово подходит для маленького розового крикливого человечка, у которого две руки, две ноги, одна голова, по пять пальцев на конечностях… У рождённого было неправильным, кажется, всё. Его голова была слишком большой, рук не было, из плеч торчали кривые веточки, на скрюченных ногах средние три пальца отсутствовали вовсе, большой и мизинец были загнуты к середине, но хуже всего – его внутренние органы оказались снаружи. Существо не дышало сначала, потом закричало. Маленькое сердечко билось снаружи, мальчик был таким страшным, что к нему боялись подойти, а женщина, принимавшая роды, положила его, как мерзкое насекомое, и больше не брала. Он кричал два дня, пока не умер. Когда жена пришла к старейшине сообщить об этом, он принял тяжёлое решение – поймать мужчину на станции, чтобы женщины рода зачали здоровых детей.

Георгий сам участвовал в поимке. Сначала они около месяца тайно следили за людьми, работавшими на станции. Они знали, кто за что отвечает, кто куда в какое время отправляется на обслуживание приборов и снятие их показателей. Когда пришло время, сработали хорошо – жертва не успела крикнуть и привлечь внимание. Пока мужчины следили за станцией, жена старейшины убедила женщин, что у них не будет здоровых детей, если они не согласятся вступить в связь с новым человеком, которого старейшина приведёт. Авторитет Отца и страх женщин перед рождением уродов сделали своё дело: когда мужчину привели и посадили в амбаре, в течение нескольких месяцев женщины по очереди ходили к нему. Поначалу дело шло плохо: он был странным – безбородым, сам как женщина, но вскоре борода выросла, будущим матерям стало привычнее, да и сам пленник со временем смирился со своей участью. Так казалось, пока он однажды не сбежал. Оставил испуганную и разморённую девицу и вышел в открытую дверь.

Беглец был вскоре пойман, но вот Георгий оказался крайне разочарован: он планировал, что новенький останется, как и он, жить в роду, что он сможет его убедить. Он неоднократно приходил к пленнику, вёл с ним разговоры, и на четвёртый месяц тот даже стал отвечать, а спустя ещё пару месяцев – соглашаться в некоторых местах. И вот – побег. Георгий понимал, что отпускать пленника назад нельзя, он наведёт беду на всю семью, а оставаться тот сам не хотел. Была ещё надежда показать ему его детей, которые вскоре должны были появиться на свет… Но она не оправдалась – дети оказались ему неинтересны, а сам он в очередной раз избил пришедшую к нему девушку, у которой из ран текла кровь – и никто не мог её унять. Бедняжка умерла. Тогда единственным выходом стало решение избавиться от пленника, чтобы он никому не мог навредить. Но где-то глубоко в душе Георгий понимал, что в первую очередь заботится о себе: похищение человека – это преступление, за которое его наверняка осудят, если о лесном доме станет известно компетентным органам, а им наверняка рано или поздно всё станет известно.

Поскольку от рук пленника погибла девушка, никто не возражал, когда старейшина предложил его убить. И не просто так – можно было провести обряд взросления и использовать пленника вместо дичи. Он предполагал только ритуальное убийство, члены рода сочли иначе – пленника зажарили, как лося, а голову, как было принято, поднесли Георгию… До этого на длинной полке над деревянным троном вождя стояли головы разных жертвенных животных, однако после убийства пленника все их оттуда сняли: на полке сиротливо встала единственная человеческая голова.

В момент, когда ему несли её, старейшина решил, что это была разовая акция, и нельзя допустить повторения. Если раньше его могли осудить только за похищение, то теперь – за убийство, тем более что главная улика стояла на видном месте. К ритуальному мясу он в тот вечер не притронулся.

Прошло двадцать зим с того, как Георгий сошёл с холмика и увёл старейшину рода с собой. Мальчики и девочки, рождённые от пленника, росли здоровыми и через несколько зим ожидали посвящения. Но жизнь неостановима: после памятного обряда взросления, когда полка над троном опустела, снова на свет стали появляться дети с патологиями. Кроме явных физических уродств стали страдать и внешне здоровые малыши – малейшие раны приводили к кровотечениям, которые очень сложно было остановить.

Однажды к Отцу пришли «сыновья» – взрослые мужчины рода. Говорить начал его собственный сын, тот самый могучий рыжак.

– Отец! Третьего дня мы сожгли двоих – мать и дитя. Мы слышим глас предков, они требуют свежую кровь для семьи. – Мужчины одобрительно закивали головами. – Кроме того, пришёл срок посвящения для нескольких детей. Позволь нам сходить к станции и найти новую жертву во благо рода!

Георгий медлил с ответом, сведя брови. Он взял себя левой рукой за бороду, подергал, как будто проверяя, не приклеена ли. Борода ещё не была седой, только некоторые волоски выделялись. Сын был прав, и это огорчало сильнее всего. Однако он также боялся, что если он им откажет, то может пошатнуть или вовсе утратить свой авторитет. Именно в тот раз, когда ему нужно было без потерь разрубить перед молодыми мужчинами стянутый узел внутренних противоречий, ему впервые стало плохо: сердце забилось, как маленькая птаха в груди, закололо. Он повернул голову в поисках места, куда бы присесть, рука с бороды сползла на грудь. Рыжий подхватил отца, не дал упасть. И больше не спрашивал разрешения. Два дня Георгий не выходил из дома – в груди всё так же покалывало, но уже не сильно и с каждым днём всё меньше. А когда вышел на третий день, увидел, как женщины группой заходили в амбар, – и всё понял. В пире на празднике посвящения он участия не принимал – сослался на недомогание, но потом покорно принял вторую безбородую голову…

Сейчас, лёжа на мягких, теплых и вонючих шкурах, он понимал, что тогда ошибся. Нужно было запретить. Нужно было вывести род к людям, как он и обещал когда-то, и тогда ничего этого не было бы. Он бы вернулся домой, жил в теплой квартире, жарил яичницу по утрам, ходил на какую-нибудь работу, читал газеты и смотрел телевизор. Газеты он иногда читал и здесь, когда удавалось утащить их со станции, и в целом имел представление, что происходило в мире, от которого он отказался.

После второго раза Георгий понял, что что-то изменилось, совсем чуть-чуть, но ощущалось это явственно. Некоторые решения теперь принимались сыном без него, Отца, он только ставил в известность по факту совершения действия. Георгий использовал это в своих целях: делал вид, будто сам даёт волю сыну – готовит наследника. Постепенно ему удалось частично вернуть свою значимость, у него снова стали спрашивать совета и разрешения. Он был пока ещё не стар и вполне крепок, хоть сердце иногда и пошаливало, но он не подавал виду, чтобы не показаться слабым.

Очередь третьей головы наступила ещё зим через девять-десять. Георгий тревожно ожидал, что уж третьего-то пропавшего точно начнут искать. Он возбуждённо смотрел на небо, прислушивался к звукам в доме и вне его. Пытался понять, как будут искать третьего, искал пути отхода, если их всё же найдут. Думал, уходить одному или как? Жена стала толстой и неповоротливой, её в тайгу не потащишь, хоть и прожила всю жизнь здесь, в лесном доме, и другого не видела. Сын? У него своя семья и жизнь. И что делать в тайге? Притвориться, что заблудился и столько лет плутал в лесу один? Не поверят. Действительно остаться жить в лесу одному? Всю жизнь один.

Третьего пропавшего не искали, по крайней мере так, как Отец этого ожидал. Он отправил мужчин следить за станцией и сообщить, как только увидят что-то необычное. В течение нескольких недель они наблюдали за происходящим в станционном доме, но из необычного было только то, что приехали два новых человека: один не делал ничего и лишь ходил с важным видом, второй оказался охотником – завалил в лесу трёх медведей, а потом оба отбыли восвояси. Георгий выдохнул – угроза в очередной раз миновала, но в течение ещё нескольких месяцев станция опустела, в последующие годы там стали работать уже не пять, а четыре человека, а затем и вовсе трое.

И вот два года назад «сыновья» вновь заговорили о том, что нужна жертва для рода. На станции тогда работали двое – мужчина и женщина. Понимая, что если похитить одного, то вторая забьёт тревогу, и тогда снова могут быть проблемы, а если схватить обоих, то их хватятся не сразу, он отдал указание поймать обоих. В конце концов, женщина может рожать и родит новых членов рода. А там будь как будет – он сам уже стар и, возможно, скоро всё это будет не его проблемой.

От мужчины они взяли всё, что могли – действовали так же, как и с остальными, и долго не держали. Женщина же оказалась дефективной и за два года так и не забеременела, хотя мужчины приходили к ней часто. Она вообще оказалась на удивление непокорной – дралась, кусалась, приходилось брать силой, но убежать попыток не предпринимала. Удивительнее было другое: пропажа сразу двух человек снова не вызвала никакой реакции! Их не искали, не пытались выяснить причины исчезновения, лишь однажды прибыл катер с одним человеком, который привёз новые грузы – и уехал. За два года «сыновья» успели заметно опустошить станцию: утащили оттуда почти всё, что могло представлять для них интерес.

И вот неожиданно в начале лета на реке снова увидели катер, который привёз разные ящики и, главное, – двоих мужчин. Правда, один из них довольно быстро сбежал. В лесном роду снова не стали ждать десять лет до следующего раза, тем более что ни одного из похищенных не искали. Но, когда пришли за оставшимся в одиночестве новым работником, оказалось, что он ушёл. Вскоре к рыжему, который был во главе группы, ожидавшей беглеца у станции, пришёл бестолковый и немой «брат», проявлявший больше интереса к насекомым, чем к женщинам, который жестами объяснил, что видел незнакомого человека с собакой в лесу и что человек идёт назад. Рыжак, оставивший группу у станции, потому что не хотел признавать своё поражение, воодушевился. Они не стали хватать его сразу, как он пришёл, потому что пока его не было, вынесли из станционного дома продукты и лекарства, которые сказал взять отец, и двое отправились с награбленным к лесному дому. Когда они вернулись, безбородый опрометчиво вышел из дома ночью и был схвачен.

Георгий лежал на шкурах в темноте – и горевал. Жалел себя. Плакал. На глазах у всего рода он окончательно превратился из всемогущего Отца, не раз спасавшего семью от лютых болезней и дававшего надежду на лучшее будущее, в дряхлого старика, насквозь промочившего хорошие штаны. Он не мог говорить, ходить, сидеть, даже когда его кормили, суп выливался с одной стороны рта обратно. Лесная обитель осталась без вождя.

Мужчины, ушедшие за беглецами, вернулись через четыре дня, злые, голодные и без добычи. Рыжий ни с кем не разговаривал. Другие, кто ходил с ним за беглецами, чуть охотнее делились тем, что произошло. Они рассказали, что, видимо, изначально выбрали неверное направление, потому что не нашли никаких следов сбежавших мужчины и женщины. Сначала они пошли в направлении станции, но, поняв, что ошиблись, разделились: рыжий остался на станции, остальных отправил по одному в разных направлениях. Все четыре дня они обшаривали округу между станцией и лесным домом, но беглецы как будто пропали: либо стали обедом для какого-то зверя, либо смогли обмануть их и уйти дальше в другую сторону. Отоспавшись и подкрепившись в лесном доме, Рыжак отправился со своими приспешниками на станцию, ждать беглецов там в надежде, что они помыкаются по лесу, но будут вынуждены вернуться, если вообще до сих пор живы.

Часть 5

В кабинете приёма и анализа поступающей информации Магаданского управления по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды было почти тихо: из открытого окна звучало пение и щебетание птиц, был слышен приглушённый деревьями шум от дороги за зданием. Семён, занимавшийся непосредственно получением и фиксацией поступавших с метеорологических станций данных, сидел за столом, опустив чугунную голову на руки: перебрал вчера и кое-как соскрёб себя утром с кровати, опоздав на работу. Он уже в прошлом году опаздывал, за что был лишён неплохой годовой премии, поэтому сегодня сидел тихо, надеясь, что никто не зайдёт и не увидит его состояние. А работа подождёт: ему полегчает, и он разберёт всё, что пришло за последние сутки. Ещё бы этот шум с улицы прекратился! Эти птицы дурацкие… Он тяжело встал и закрыл окно. Надо всё же поработать.

Семён глотнул воды из бутылки, взял пачку поступивших бумаг, плюхнулся на кресло и начал лениво их разглядывать, пытаясь заставить размягчённый алкоголем мозг работать. Цифры и буквы мелькали перед глазами, голова кружилась, сосредоточиться было тяжело. Неожиданно среди стандартных показателей ему встретился текст: «Миня здесь убьют! Заберите меня срочно! Прешлите вертолёт!». Семён удивился, посмотрел источник сообщения – та самая станция, про которую слухи ходят. Туда вроде бы отправили кого-то, но уже несколько недель сообщений не поступало. Дурацкие какие-то шутки у них там, подумал он и отложил лист на край стола, решив показать его начальству завтра, когда будет в более приличном виде.

На следующий день ему пришлось разгребать всё, что поступило уже за двое суток, и листок с сообщением Сергея остался похоронен под ворохом других бумаг, а ещё через неделю Семён ушёл в отпуск, бросив все свои рабочие дела. Откровенно говоря, он искренне считал, что за такую зарплату можно и слегка саботировать работу. Лишь ещё через несколько дней его сменщик Михаил добрался до того самого листа с криком о помощи, выраженном в молчаливых буквах на равнодушной бумаге. Он сначала не придал ему значения и хотел выбросить листок, но бродившие по службе слухи о станции, с которой поступила информация, не давали покоя: при прочтении текста внутри что-то свербело. Поэтому он сначала проверил, какие сведения поступали со станции накануне и после этого, но обнаружил только сообщение с вопросом, не терялись ли люди в тайге. Под конец рабочего дня он отправился к начальнику с этим сообщением, чтобы убедиться, что всё это ерунда.

На следующий день служба бурлила: сообщение Сергея получило распространение среди работников и вызвало в службе активное движение. Начальник Управления, выслушав Михаила, с каменным лицом убедил его, что это работники станции так развлекаются, и не стоит обращать на это сообщение внимания, а лучше вообще удалить его из памяти устройств, чтобы не вызвать проблем при проверке. Михаил вроде успокоился, но чувствовал, что здесь что-то не сходится: если на станции работают люди, они постоянно, без выходных присылают информацию по метеорологическому мониторингу, а здесь сообщения были, потом прекратились, потом текст с вопросом, затем крик о помощи, и снова тишина.

Андрей Иваныч Коноплёв – тот самый начальник, который принимал Сергея на службу и обещал ему вскоре напарника, – понимая, что промедление может вызвать худшие последствия, доложил о поступившем сообщении вышестоящему начальнику дальневосточного департамента Гидромета. У них уже были проблемы два года назад, когда со станции пропала семейная пара, так же бесследно, как и несколько человек до них на протяжении нескольких десятилетий. Но те пропадали по одному, а эти сразу вдвоём.

Первый исчез в 1983 году, это был молодой парень, охотник, приехавший на станцию с какого-то леспромхоза. Однажды лютой зимой он не вернулся с охоты. Его товарищи, с которыми он работал, обшарили местность, но ничего не нашли, решив, что тот либо замёрз, либо стал жертвой диких животных, коих в округе была тьма-тьмущая, всё-таки станция находится в дикой тайге.

Исчезновением работника в 1996 г. тоже особо никто не занимался. Руководство сообщило о пропаже человека в милицию, но там отказали в возбуждении уголовного дела, а пропажу снова списали на хищников и тайгу.

В следующий раз в 2003 году со станции исчез молодой парень, приехавший туда, чтобы заработать денег на свадьбу. Он отработал год и уже собирался возвращаться к невесте, когда получил от неё письмо, что она не дождалась и вышла замуж за другого. Написав предсмертную записку, парень пропал, тела не нашли, а нет тела – нет дела, зато записка есть.

Исчезновение четвёртого в 2012 г. вызвало реакцию других служащих станции, которые отказывались работать на ней. Чтобы успокоить людей, начальник магаданского Управления, ещё молодой Андрей Коноплёв, привёз на станцию охотника, который побродил по окрестностям и убил трёх медведей. Среди служащих станции тогда был Антон Палыч. Он не верил, что людей съедают животные, потому что останков ни одного из пропавших так и не нашли, и, когда продолжили исчезать со станции вещи и продукты, он попросил перевода на другую станцию. Со временем и другие работники либо разрывали контракты, либо ждали их окончания и не продлевали, и станция опустела. Несколько лет там никто не работал.

В 2023 г. начальник дальневосточного департамента Гидромета дал Андрею Иванычу негласный приказ возобновить работу станции: якобы получаемых оттуда данных не хватало для составления полной метеорологической картины региона. Негласный – потому что формально станция числилась как действующая и соответственно проходила по всем финансовым документам. Антона Палыча, как опытного работника и наставника, магаданский начальник Андрей Коноплёв убедил отправиться с Викторией и её мужем на станцию, чтобы ввести их в курс дела. Палыч ответил согласием только после обещания хорошей премии и гарантии его недолгого пребывания там. Виктория с мужем, заметив нервозность наставника, стали его расспрашивать, но он молчал, пока однажды седьмая стопка водки не развязала язык. Он успел рассказать немного, но пара приняла решение отказаться от дальнейшей работы и уехать. Поняв, что болтливость может дорого ему стоить, Палыч на следующий день стал убеждать их, что он это всё придумал, вроде как решил напугать молодых метеорологов. Быстро со станции уехать было невозможно, поэтому он приложил все свои усилия, чтобы они остались работать, а уехал только он, и ему это удалось.

Правда, спустя время после возвращения к своему месту работы, он узнал, что станция вновь пустует, и решил, что они всё же уехали. Он ждал нагоняя от Иваныча, но так и не дождался – у начальника тогда были какие-то проблемы и заботы, не до Антона, в общем. Тем более, обещанная премия уже давно была потрачена, поэтому Палыч определил для себя, что это не его дело, уехали – и ладно.

Андрей Иваныч же умело жонглировал информацией, стараясь не допустить распространения вести о пропаже ещё двух человек. Собственно, узнал он об этом, когда Семён доложил, что со станции перестала поступать информация. Тогда с вышестоящим руководством они вместе решили, что этой новости нельзя позволить распространиться, нужно всё лично проверить и аккуратно замять. Он отправился туда сам «с инспекцией» и с новой партией грузов и, никого не обнаружив, сообщил водителю катера, что метеорологи заняты на дальних приборах. Перетаскав ящики в дом самостоятельно и прибравшись там, Иваныч забрал документы Виктории и Александра и уехал. От их имён он подготовил заявления на увольнение, попросив девочек-кадровичек всё оформить и передать трудовые книжки ему, чтобы он сам отдал их «предателям», как он назвал Вику с мужем, рассказывая историю о том, что они, видите ли, больше не хотят работать. А потом тихонько пустил сплетню, что со станции они уехали.

Все эти телодвижения становятся понятны, если знать одно: финансирование на станцию выделялось существенное, поэтому закрыть её означало для начальника Магаданского управления по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды Андрея Иваныча Коноплёва и ещё пары вышестоящих руководителей отлучение от хорошей кормушки. Казалось бы, какая может быть коррупция в метеорологической отрасли? Смотрят люди на тучки да погоду предсказывают. И ошибаются, конечно. Как правило, всего лишь один раз, но каждый день.

В идеале станцию нужно было держать на плаву, время от времени отправляя туда кого-нибудь для работы и отвода глаз, а когда на ней никто не работал, средства текли широкой струйкой через левые счета в бездонные карманы нескольких людей. Жадность беспощадна, как сладкая газировка: чем больше пьёшь, тем сильнее жажда.

О том, что двое работников станции пропали, а не уехали, известно было лишь нескольким людям: собственно Андрею Иванычу и паре его руководителей. Однако новость о том, что после непродолжительного времени работы станция вновь опустела, распространилась и у высшего руководства вызвала недовольство, в связи с чем вопрос был поставлен ребром: либо обеспечить её бесперебойную работу, либо закрыть насовсем. Поэтому, когда Коноплёв нашёл Сергея, он даже честно, но не очень старательно искал напарника бедному парню, вынужденному работать на станции одному, но не нашёл. Сергей, вопреки всем инструкциям, остался на труднодоступной таёжной метеорологической станции в одиночестве.

В конце концов, успокаивал себя начальник, он ведь не убивал лично всех этих людей, а просто выполнял свою работу: даже если бы он не получал процент, регулярно капавший на карту жены, в его обязанности входило обеспечивать работу станции. Ну а от диких животных никто не застрахован: всех предупреждали, поэтому сами виноваты. Ещё и ему, начальнику, этим работу усложняют: приходится пресекать слухи и часто искать новых людей, не позволяя им контактировать с кем-то, кто может рассказать о странных исчезновениях людей и пропаже вещей.

В случае с Сергеем в работу снова взяли Антона Палыча, пугливого, но способного обучить новичка и не рассказывать ему лишнего за некоторое вознаграждение. Андрей Иваныч убедил Палыча в последний раз проинструктировать нового работника, и тот, помня историю с Викторией и её мужем, взаимодействие с новым работником станции ограничил, а потом и вовсе сбежал от греха подальше.

Часть 6

Когда Михаил вышел из кабинета, Коноплёв раздражённо посмотрел на листок. Буквы на нём, казалось, вибрировали, прыгали, кто выше: «Миня здесь убьют! Заберите меня срочно! Прешлите вертолёт!». Ошибки в словах только усиливали раздражение. Он стукнул кулаком по столу, резко встал с кресла и подошёл к окну – воздуха не хватало. Потом развернулся к шкафчику, достал бутылку коньяка, налил и бокал и залпом выпил. Ситуация вырисовывалась, мало сказать, неприятная. Он только сегодня расслабился, потому что нашёл второго работника – собеседовал его буквально пару часов назад, и вот теперь новость! Опять пропажа? Или этот Сергей там в одиночестве с ума сошёл?

Он был уверен, что после исчезновения той пары должно пройти много времени, прежде чем это случится снова: ведь раньше люди пропадали там примерно раз в восемь-десять лет. А теперь что происходит?! Может, этот придурок испугался и сам сбежал? Или не сбежал, а просто сломалось что-то, передатчик, тарелка, чёрт знает, и он поэтому не может отправлять сообщения?

Андрей Иваныч, занимавший должность начальника Магаданского управления по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды уже лет пятнадцать, усталым взглядом смотрел в окно на летнюю вечернюю улицу, проезжающие машины, неспешно гуляющих людей, а сам задыхался – резко рванул галстук, расслабил узел, глубоко вдохнул. Раньше работать было хорошо, спокойно, но в последние лет пять начались проблемы.

Что теперь делать? Звонить во Владивосток? Снова скажут самому разгребать и не распространяться. Он после прошлого раза не спал месяц, когда пришлось подделывать документы, даже начал пить антидепрессанты… Трудовые книжки Виктории и её мужа до сих пор лежали у него в рабочем сейфе, он помнил об этом постоянно.

Коноплёв думал и так, и этак, пытался понять, что может значить это сообщение и отсутствие другой поступающей информации. Вроде бы прямого доказательства пропажи человека не было, но в глубине души он знал, что если приедет на станцию, то никого там не найдёт, как и в прошлый раз. В конце концов он решил сделать хоть что-то. Пошёл в кабинет Семёна, взяв ключ на вахте, составил список входящих и исходящих сообщений в коммуникации с Сергеем с самого его приезда два месяца назад. Выходило, что он действительно в течение полутора месяцев исправно присылал отчёты, потом пропал на несколько дней, потом – прислал странный вопрос о пропаже человека, затем это сообщение и – тишина. Больше никаких зацепок, ничего, что пролило бы свет на произошедшее. Только сильнее начало свербеть где-то внутри: может, Виктория с мужем не пропадали? Возможно, они потерялись в тайге, а теперь смогли вернуться на станцию? Он понимал, что не могли – они бы просто-напросто не пережили зиму в тайге, а ведь прошло почти два года с их исчезновения! Тогда кто мог прийти к станционному дому? Кого Сергей видел? Ничего не понятно.

Чувство усталости накатило резко, накрыло плотной волной. Он тяжело опустился на стул, положил локти на колени, опустив голову. Так, нужно это всё переварить. Сейчас идти домой, а завтра на свежую голову, может, придёт здравая мысль, найдётся решение.

Он закрыл чужой кабинет, отнёс документы с получившимся отчётом к себе, но положил почему-то не на стол, а в сумку. Собрался, сдал ключи и вышел из здания. Машина весь день жарилась на парковке, садиться в неё не хотелось, и он вспомнил, что выпил, поэтому пошёл пешком, но отправился не напрямую к остановке, а решил прогуляться, проветрить голову. Мысли в ней роились, но при этом терялись в общем гуле и хаосе. Вот он в очередной раз поднял ногу, чтобы переступить бордюр, и услышал резкий автомобильный сигнал совсем рядом. Он поднял голову, слева ему из проезжающей полицейской машины жестами показывали, что идти нельзя, он глянул на светофор – пешеходам горел красный. Дождался зелёного сигнала, перешёл дорогу и почему-то повернул направо, а через пару кварталов наткнулся на табличку на доме «Отдел полиции». Он на ходу развернулся и вошёл в здание.

Его показания путались, он как будто плавал где-то, лейтенанту, который его принимал, приходилось по нескольку раз переспрашивать. Решение пойти в полицию было спонтанным, как он думал, он только хотел заявить о том, что его сотрудник на труднодоступной метеорологической станции вот уже много дней не выходит на связь, и пусть они туда едут и выясняют, что случилось… Но лейтенант задавал вопросы, на которые Андрей Иваныч ответить не мог или не хотел. Он не был готов к этим вопросам, ничего не продумал, что можно говорить, что нельзя, как лучше преподнести информацию, поэтому сейчас уже жалел, что увидел эту проклятую полицейскую машину и пошёл в эту сторону, где, он прекрасно это знал, находился отдел полиции.

– Извините, – произнёс он наконец и встал, придерживая сумку. – Я, пожалуй, пойду.

– Вы не можете уйти. Мы уже зарегистрировали ваше обращение, сейчас вам дадут квиток с номером. Вам нужно ответить ещё на несколько вопросов, тогда можете быть свободны.

Начальник тяжело вздохнул. Какого чёрта этот Михаил припёрся к нему с этими бумагами? Не мог он их потерять где-нибудь или выбросить за ненадобностью? Он понимал, что это говорила в нём досада. Усталость навалилась с новой силой, ему пришлось сесть.

На следующий день сотрудники полиции пришли в офис Управления, начали опрашивать людей. Работники охотно рассказывали полицейским истории о станции, которые сплетнями передавались из уст в уста вот уже многие годы и обрастали невероятными подробностями. Кто-то шепнул о произошедшем журналистам, они к обеду тоже пришли в офис. Начальник, раздосадованный развитием ситуации и реально нависшей угрозой увольнения, распорядился их выгнать, но уже к вечеру в новостях промелькнуло небольшое известие о пропаже людей на станции. Оно, в свою очередь, спустя неделю превратится в большое журналистское расследование, которое, впрочем, соберёт все слухи и домыслы, но не покажет хоть сколько-нибудь объективной картины.

К концу рабочего дня проснулась Москва. Телефонный звонок от руководителя из Владивостока дал понять одно: за всё придётся отвечать только Андрею Иванычу лично. Положив трубку, он трясущейся рукой начал писать заявление на увольнение.

Обращение Коноплёва в полицию вскрыло дверь в магаданскую метеорологическую Нарнию. Были подняты архивы полиции с обращениями по пропажам других людей со станции в разные годы. Из офиса службы изъяли финансовую, кадровую и другую текущую и архивную документацию. Простой опрос выявил, что Виктория и муж станцию не покидали, по крайней мере, на катере.

Компетентные органы собирали материалы, проводили проверки, вызывали людей для опросов и допросов. Обыск в кабинете Андрея Иваныча, проведённый на следующий же день после обращения в полицию, обнаружил документы пропавших супругов. С теперь уже бывшего, уволенного одним днём, магаданского начальника взяли подписку о невыезде. Когда стало понятно, что ниточки тянутся через Владивосток в столицу, дело взял на контроль глава Следственного комитета. Спустя ещё несколько дней к станции был отправлен вертолёт с поисковой группой в составе двух оперативников (Олег Акишин и Дмитрий Кучерявый), следователя (Елены Зубарь), криминалиста (Василий Порошин) и двоих служащих МЧС (Егор Абум, Илья Кутяк), поскольку было совершенно неясно, что именно предстояло им узнать.

Часть 7

По утрам тайгу стали заполнять туманы, ночи стали прохладнее. Рыжак со своими приспешниками по-прежнему ожидали беглецов на станции. Время от времени они уходили парами в лес на разведку, но каждый раз возвращались ни с чем. Жить в доме метеорологов оказалось приятнее и удобнее, чем в лесном общинном доме, хоть и было непривычно. Кроме того, они нашли ещё одно хранилище, которое в былые времена пустовало, а сейчас там обнаружились и продукты питания, и разные вещи. Поэтому Рыжий для себя уже решил, что даже если они не дождутся парня и девушку, которые наверняка уже потерялись в тайге, то он всё равно останется жить здесь. А если снова приплывёт большая лодка, которую отец называл катером, то он тайком проберётся на неё, чтобы попасть туда, откуда приезжают все эти люди.

Однако катера всё не было, но в один из дней, когда они с «братом» в очередной раз пошли обследовать местность вдоль речного берега, они сначала услышали, а потом увидели в небе что-то огромное и грохочущее. Укрывшись в кустах, они наблюдали, как громадина, какой они никогда не видели, пролетела мимо, раздувая верхушки и ветви деревьев, в сторону станции. Как только она удалилась, бравые лесные жители со всех ног бросились к лесной обители.

Вертолёт сел на относительно чистой и ровной поляне в полукилометре от станционного дома. Напуганные шумом, двое оставшихся на станции вышли с ружьём и скрылись в кустах, пытаясь понять, что послужило источником неизвестного им грохота, поэтому встреча прибывшей группы и дикарей оказалась неожиданной и для тех, и для других. «Сыновья» лесного рода были поражены видом громадины, рядом с которой два человека осматривали окрестности, а ещё трое разбирали сумки. Все они были безбородыми.

Дикари отошли немного назад, решив проследить за прибывшими, но тот, что нёс ружьё, запнулся, и оно выстрелило – руки больше привыкли к другому оружию. Оперативник Олег Акишин как будто ждал сигнала – мгновенно бросился в сторону выстрела, его напарник Дмитрий Кучерявый отправился за ним. Бородачи в панике устремились в сторону своего убежища. Оперативники быстро преследовали их, что-то кричали вслед, но те не поняли, снова раздался выстрел. Кучерявый удивлённо охнул – впервые пришлось стрелять в человека, и быстро убрал пистолет в кобуру, пытаясь на ходу её застегнуть и не попадая. Раненый дикарь ещё немного пробежал, а затем споткнулся и рухнул в мох между деревьев. Второй лишь оглянулся, но темпа не сбавил, его перестали преследовать.

Возвращение Рыжего с товарищем вызвало в лесном доме волнение, которое переросло в настоящую панику, когда спустя ещё час вернулся третий и рассказал, что произошло. Мужчины собрались у постели Отца, спрашивая совета, но Отец безмолвствовал. Не то чтобы он совсем не мог говорить, инсульт не лишил его дара речи насовсем, но сказать ему было нечего. Общим собранием мужчин рода Рыжак решил, что женщины с детьми должны затаиться в лесном доме, ведь уходить, по сути, было некуда. Мужчины же организовали наблюдение вокруг. Оставалось надеяться, что лесной дом так и не будет обнаружен.

В это время возле станции была суета. Летчик Марат и следователь Елена таскали с вертолёта вещи, оперативники возились с раненым, которого пыталась допросить следователь, МЧСники изучали округу и ставили палатки.

Раненому дикарю оказали первую помощь – у него навылет было пробито плечо, рану обработали и перебинтовали, а самого утащили в станционный дом. Он сначала пытался сопротивляться, рычал, но боль в плече, текущая из раны кровь и средненькая затрещина от Кучерявого заставили притихнуть. Даже если не учитывать бороду, выглядел он довольно внушительно и странно – был одет в штаны цвета хаки и грязную меховую безрукавку, а вот обуви не было, совсем никакой. Елена пыталась его допрашивать, но он лишь угрюмо молчал в косматую бороду, и было видно, что он напуган. Для него эти безбородые отличались от тех, кто обычно работал на станции. Они выглядели опасными, в том числе и потому, что имели оружие, но это было не ружьё, а что-то гораздо меньшего размера. Он никогда не видел пистолетов и ничего о них не слышал. Молчуна посадили под замок в подсобку рядом с домом.

Первый день группа потратила на обследование дома, хозпостроек и ближайшей округи. Результаты оказались весьма интересными. В доме явно прослеживались следы житья, но было похоже, что электроприборами не пользовались уже давно, а пищу готовили на костре рядом с домом. Это было странно, потому что генераторы и аккумуляторы оказались в рабочем состоянии, топлива было достаточно. Столовые приборы тоже были не тронуты, у свежего кострища возле дома на боку лежала грязная закопченная эмалированная кастрюля, а чуть поодаль валялся оплавленный пластиковый тазик. В доме на кроватях валялось грязное постельное бельё, в нескольких местах лежали какие-то куски шкур животных. Среди кучи смятого постельного обнаружился старый, ещё из девяностых годов, журнал по типу Плейбой. Рабочий угол с компьютером покрылся пылью. Отдельно в мешке был сложен мусор: жестяные и стеклянные банки, пластиковые упаковки, одна погрызенная сырая картофелина и одна такая же свекла. Следы зубов на них отчётливо напоминали человеческие.

Рядом с домом обнаружилось несколько старых лёжек на деревьях, обустроенных как примитивный наблюдательный пункт. Всё это было мало похоже на простое исчезновение единственного работника этой станции, складывалось ощущение, что там присутствовало как минимум двое, а вероятнее всего, на станции жило не меньше трёх-четырёх человек. Которые не знали, что такое сырые овощи, и по какой-то причине предпочитали открытый огонь электроприборам и печи.

Обустроившись, члены поисковой группы разработали план действий. Поскольку бородач молчал, первым делом было решено обследовать дальние окрестности на вертолёте, а ближние – пешком. Следующие шаги зависели от результатов первого, поэтому ждать не стали: следователь Елена Зубарь отправилась с лётчиком на осмотр местности с воздуха, а оперативники и МЧСники разбились на пары и отправились в тайгу.

Вертолёт вернулся с новостями. Большой дом с дерновой крышей в лесной чаще заметить было нелегко, но оказалось возможным: из отверстий в крыше поднимался лёгкий дымок, который и привлёк внимание. Зафиксировав координаты, вертолёт вернулся на поляну.

Не зная, чего ожидать, члены группы решили отправить двоих на разведку: нужно было узнать, что это за дом, кто там живёт и что происходит. Однако в первый же вечер погода испортилась, жара сменилась предвечерней духотой, завершившейся штормовым ветром и затяжным дождём. Спустя ночь дождь и не думал переставать, но ждать дальше было нельзя, поэтому разведчики после тщательной подготовки всё же отправились в дорогу.

Один был высокий смуглый молодой мужчина лет двадцати семи по имени Дмитрий Кучерявый – оперуполномоченный магаданской полиции, бывший выпускник полицейской академии, подающий большие надежды. Звали его исключительно по фамилии, поскольку голова его была совершенно лысой. Второй, Егор Абум – сотрудник МЧС, мужчина лет сорока, среднего роста, щуплого телосложения, в котором нельзя было заподозрить мастера спорта по боксу.

По лесу двигались тихо и осторожно. Звуки дождя скрадывали шуршание шагов. Там и тут встречались следы: где-то примятый мох, где-то ошмётки выделанных шкурок, где-то – пластиковая упаковка. Судя по этим следам, они шли путём, который был востребован в последние недели. За пару километров до предполагаемого лесного дома разделились, решив подойти к нему с двух противоположных сторон и встретиться в полночь на том же месте. Кучерявый обходил с южной стороны, Абум – с северной.

Дмитрий двигался аккуратно и медленно. Дождь по-прежнему шумел, не позволяя услышать приглушённые звуки, а увидеть далеко в лесу было и без того невозможно, деревья ограничивали видимость расстоянием примерно метров в пять-десять. Внезапно слева он заметил движение и замер за ближайшим широким стволом. Звуков про-прежнему не было слышно, кроме дождя, поэтому он аккуратно присел и выглянул из-за дерева. К нему спиной сидело какое-то большое животное, бурое и лохматое, но наитие подсказывало, что это не медведь. Так и есть, животное подняло голову и… махнуло в сторону волосатой рукой. Парень оценил ветер и, сдвинувшись, чтобы находиться с подветренной стороны, аккуратно пополз к людям, не забыв поблагодарить ветер и дождь, позволявшие приблизиться к незнакомцам. Папоротник за спиной человека в бурой шкуре скрыл разведчика, который смог подобраться на расстояние около полутора метров, но это мало что ему дало. Он лишь слышал два голоса, которые говорили как-то очень странно: кажется, у обоих были какие-то проблемы с дикцией, поэтому понять суть разговора он не смог. Лишь уловил отдельные слова: «женщина», «отец», «дом», – остальное звучало непонятно. Чтобы убедиться, что перед ним лишь двое, он аккуратно срезал ножом ветку папоротника и, прикрывая ею голову, осторожно приподнялся, выпрямляя спину – с его ростом прятаться в папоротнике было крайне неудобно.

Незнакомцев было действительно двое. Второй сидел на корточках, привалившись к огромной сосне, и выглядел так же странно, как и первый: лохматые волосы, борода, синие спортивные штаны и меховая шуба, а ноги босые. Дмитрий опустился и замер. Нужно было сейчас принимать решение: осторожно двинуться дальше, пока его не заметили, или выйти и попробовать обоих обезвредить. Второй вариант был опасным, но не менее опасен, чем если он пойдёт дальше, наткнётся на кого-нибудь ещё, а эти двое придут им на помощь. Но ведь его с Абумом отправили лишь на разведку – только узнать, где находится дом, кто в нём находится и что там происходит. В конце концов решил не рисковать. Вот если бы человек был один, он бы с ним справился, но с двумя сразу? Они вроде никуда не собирались уходить. Он отполз назад, чтобы его не было видно, и тихонько двинулся дальше.

Через некоторое время он снова увидел человека, на этот раз девушку. Она стояла в какой-то длинной рубахе перед большим кустом на коленях, вся мокрая. Он сдвинулся в сторону, чтобы видеть, что она делает. Лицо её оказалось удивительно некрасивым, испуганным и обеспокоенным. Она что-то шептала, вскидывая руки вверх и опуская вниз. У колен лежала какая-то свёрнутая шкура, как ему показалось сначала. Вдруг шум дождя прорезал громкий детский плач, парень вздрогнул, а девушка схватила свёрток и крепко прижала к себе, чтобы заглушить крик, оглядываясь. Разведчик воспользовался моментом, отполз ей за спину и двинулся дальше.

Ещё минут через десять он приблизился к кустам, за которыми была большая поляна, а на ней стоял большой бревенчатый дом с дерновой крышей, сложенный из вековых деревьев чуть ли не в обхват в диаметре. Он вышел как раз к входной двери, но никого рядом не было видно, окна в доме тоже отсутствовали, поэтому он выбрал место поудобнее и стал наблюдать. Сырость уже давно проникла под одежду, лежать было холодно и противно, хотелось в тепло. Изредка дверь дома со скрипом открывалась, оттуда выходили и возвращались обратно только женщины от старух до самых юных и дети. Они носили воду, валежник, выносили какие-то кадки с помоями. Мальчик-подросток выскочил из двери, забыв её прикрыть, и бросился под мокрыми струями к другой постройке, сложенной, как и дом, из огромных лесин, но меньшего размера. Спустя минуту он вышел назад, натужно неся в руках что-то, похожее на огромное вяленое стегно. Взрослых мужчин как будто вовсе не было. Спустя несколько часов по тропинке из леса вышла девушка, которую он видел. Свёртка при ней не было.

Ближе к полуночи он осторожно двинулся назад. Он был раздосадован отсутствием какого-либо конкретного результата. Ещё из головы не выходила девушка, которую он встретил в лесу и которая затем вернулась без ребёнка. Где и почему она его могла оставить? Что здесь, чёрт возьми, происходит?! Задумавшись, Кучерявый наступил на валежину, которая громко хрустнула под ногой, отчего он сам вздрогнул.

Только сейчас он заметил, что дождь уже утих, поэтому звук разнесся далеко по лесу. На всякий случай он присел и отполз в сторону, к кустам. Буквально через минуту из-за деревьев сбоку показались два человека, но в сумраке ночного леса их лиц не было видно. Они жестами что-то показывали друг другу, двигаясь в сторону Дмитрия. Парень сильнее прижался к упругим ветвям, цеплявшимся за одежду, надеясь, что люди его не заметят, но слабые ветки подались под тяжестью тела, он упал на них спиной и они снова затрещали. Тут же могучая рука схватила Кучерявого за куртку на груди, но он вывернулся и отскочил в сторону, ударившись о ствол векового кедра плечом. На него молча шёл тот, которого он увидел на поляне первым – лица всё ещё было не разобрать, да он его и не видел тогда, но общие очертания подсказывали, что это именно он. В голове Дмитрия промелькнула мысль о том, что не видно второго, как он увидел сбоку в паре метров от себя движение, взмах рукой, падение двух тел, услышал сдавленное рычание, возню, шуршание травы… Всё это мелькнуло за пару секунд и исчезло, потому что бородач подпрыгнул, метя огромным кулачищем Кучерявому в лицо. Что было дальше, он не смог бы сразу объяснить. Тело само вспомнило науку, вбитую в него ещё в институте Михаилом Васильевичем – преподавателем, заставившим выучить боевые приёмы борьбы так, чтобы среагировать и во сне. И вот эти навыки дали о себе знать: руководствуясь не волей, а почти инстинктом, он быстро присел, перехватил руку нападавшего, завернул её назад и понял, что переборщил, услышав сдавленный стон, но стоило только немного ослабить, как бородач напряг мышцы, чтобы высвободиться, но Дмитрий снова подвернул руку, и тот покорно пригнулся. Из мутной темноты сбоку раздался голос Егора:

– Ты как, Димон?

Кучерявый понял, что Абум пришёл ему на помощь, и испытал неприятное смешанное чувство благодарности и раздражения: ведь он ему вроде как помог, но, с другой стороны, неужели он решил, что тот сам не справится?! В глубине души понимая, что мог и не справиться, он кивнул, а затем, поняв, что в темноте вряд ли видно, коротко ответил:

– В норме.

– Есть, чем руки связать? – спросил Егор.

Дмитрий молча высвободил одну руку, покрепче схватив пленника другой, и достал из кармана запасной комплект шнурков от берцев. Егор сделал к нему два шага, тело второго бородача медленно поползло вбок. Приблизившись, Абум различил на лице Кучерявого недоумение и пробормотал:

– Через пару минут придёт в себя.

Затем вытянул один из шнурков, благо, они не были перепутаны, и помог связать руки тому, которого держал Кучерявый. Потом подошёл ко второму, перевернул его ногой на живот, аккуратно, но крепко скрутил запястья шнурком и легонько пнул в бок. Когда тот зашевелился, Егор поднял его, и они повели обоих бородачей с собой.

Плана брать «языков» у них не было, но, не сговариваясь, оба решили, что после потасовки отпускать их нельзя, а значит, придётся тащить их с собой много километров до станции, что существенно осложнит обратную дорогу. Тем не менее, из них можно попробовать вытащить какую-то информацию по возвращению. Рты бородачам заткнуть было нечем, но оба почему-то молчали сами, поэтому возвращение происходило в тишине.

Спустя около получаса где-то вдалеке раздался младенческий крик – его ни с чем не спутаешь, это протяжное «у-а-а, у-а-а». Егор и Дмитрий переглянулись, а пленники как будто и не заметили ничего. Пришлось останавливаться и устраивать допрос на месте, но бородачи угрюмо молчали. Детский крик не утихал: где-то в тайге, не очень далеко, надрывался младенец. Пленников привязали по одиночке к разным деревьям, Абум остался сторожить, а Дмитрий быстрым шагом направился туда, откуда, казалось, раздавался детский плач.

Когда он возвращался, сердце колотилось, разрывая грудную клетку, к которой был прижат завёрнутый в шкуры ребёнок. Кучерявый увидел его в куче шевелящегося меха, лежащего на мягкой подстилке в брусничнике, – и ладони моментально вспотели. Тело как будто замёрзло и не шевелилось, а мысли в голове вспыхивали и гасли, перемешиваясь. Он никогда не держал на руках маленьких детей и понятия не имел, как подступиться к малышу, но в конце концов решился, аккуратно взял его вместе со шкурами и быстро, насколько это возможно было с младенцем на руках в дикой тайге посреди ночи, пошёл назад. Малыш, почувствовав тепло, понемногу успокоился.

Идти с двумя пленниками и ребёнком оказалось крайне тяжело, тем более что младенец вскоре проснулся и снова закричал, казалось, на весь лес. К утру один из пленников не выдержал, с силой дёрнул вывернутым плечом и непонятно выругался:

– Теишка ырёт! Штай рипека!

Егор толкнул бородача в спину, не заметив его сверкающего злобой взгляда. Станция была уже совсем близко.

Там их ждали, но состав компании всех крайне удивил. За пару километров до лагеря их встретил второй оперативник, Олег, который взял на себя одного из пленников. Задержанных закрыли в той самой подсобке, рядом с которой Сергей Иноземцев видел себя на станции в последний раз. Ребёнка взяла на себя Елена. Мать двоих детей, она знакомым движением приняла малыша и унесла в большую рабочую палатку, на ходу скомандовав, чтобы приготовили горячую воду. Когда шкуры раздвинули, стало ясно, что это девочка, совсем крохотная – около двух месяцев от рождения. Также теперь стало понятно, почему ребёнка оставили в лесу: у малышки были заячья губа и расщелина нёба, но главное – из ушка вытекал гной, а сама девочка была горячей и выглядела истощённой и больной. По странному стечению обстоятельств педиатра с набором детских лекарств среди членов группы не оказалось, поэтому Елена, обмыв девочку теплой водой, завернула в свою футболку и распорядилась, чтобы пилот вертолёта как можно быстрее доставил её с ребёнком в город. Утреннее солнце едва поднялось над лесом, облив его золотым свечением, когда вертолёт оторвался от земли и пропал за хребтом.

За главного в группе остался Олег Акишин, сорокатрёхлетний подполковник, начальник отдела оперативного розыска магаданской полиции. Егор и Дмитрий за ночь промокли и смертельно устали, но сначала следовало изложить полученную информацию. Егор узнал ненамного больше Кучерявого, однако оказался свидетелем крайне интересного разговора, правильнее сказать – монолога. О наличии и расположении дома они знали лишь по рассказу следователя Елены и вертолетчика Марата, поэтому Абум, пройдя определённое расстояние и не найдя следов жилья, уже было решил, что в темноте перепутал направление, поэтому развернулся влево под углом 90 градусов и пошёл дальше. Неподалёку он увидел лысый взгорок и взобрался на него в надежде осмотреться и увидеть чуть больше, однако этого не потребовалось, поскольку он почти сразу почувствовал запах дыма. Тонкой струйкой он вился над незаметным в темноте отверстием, к которому Егор тихо подполз и осторожно заглянул внутрь. Поднимавшийся дым щипал глаза, и он успел разглядеть только уже подернутые пеплом угли в очаге. Сам того не ожидая, Абум не только вышел к дому, но и забрался на его крышу. Он лег на траву головой к отверстию и прислушался – тишина. Через час Егор уже сильно продрог и готов был сменить место дислокации, но в доме под ним послышался шорох и приглушённые голоса. Он подполз ещё ближе и чуть не засунул голову в дырку, но вовремя понял, что привычная его глазам темнота достаточно светла по сравнению с темнотой в доме без окон, поэтому его может быть видно. Он лег к отверстию ухом и стал слушать. Женский голос устало и раздражённо говорил:

– …что ты слышишь и можешь говорить, но не хочешь отвечать. Кеша потерпел неудачу. В том доме другие безбородые. Они прилетели в большой железной бочке. Они убили Бора. Женщины испуганы и плачут, мужчины ночуют в лесу, а ты не помогаешь. Ты знаешь этих людей. Ты там жил. Они убьют всех. Ты должен что-то сделать.

Тот, с кем женщина говорила, ответил молчанием. Она продолжила упавшим голосом:

– Беляна унесла дочку в лес. У женщин почти не рождаются здоровые дети. Сын Дана тоже болен. Скоро и его отнесут.

Послышался глубокий вздох и снова наступила тишина.

Абум рассказывал это, преодолевая усталость, но воспоминание пережитого ночью бодрило.

– Я пролежал там всё время, но разговор не продолжился. Потом двинулся назад, ещё не дошёл до точки встречи, как услышал шорохи. Присел – мимо меня прошли двое, я за ними осторожно. Потом какое-то шуршание в стороне, они сменили направление и почти сразу один кинулся на кого-то. Я прыгнул сзади на второго, приложил башкой об дерево, смотрю, первого Димка заломал. Потом связали обоих шнурками и пошли, пока ребёнка не услышали…

– Я видел девушку с ребёнком в лесу. А потом как она возвращалась назад уже без него… И этих двоих тоже. – Кучерявый немного подумал и рассказал то, чему был свидетелем сам.

Общая картина оказалась интересной и странной. Необъяснимого было больше, чем понятного. Получалось, что в лесу среди бескрайней дикой тайги, где в прямом смысле не должна была ступать нога человека, кроме работников метеорологической станции, много лет назад из вековых деревьев был выстроен дом, в котором живут люди: мужчины, женщины и дети. Некоторые из них говорят на русском языке более-менее понятно (как минимум, эта женщина в доме, которую слышал Егор). Некоторые же изъясняются так, что совсем не разберёшь, но дело не в языке, а в дикции – двое их заложников продемонстрировали крайне серьёзные проблемы с произношением. Очевидно, что эти люди регулярно появлялись вблизи станции и на ней, больше некому было устраивать здесь лёжки, но из полученной группой информации следовало, что известий о чужих людях со станции не поступало, кроме одного случая с последним работником станции – Сергеем Иноземцевым, который пропал. Далее – люди, живущие в лесном доме, по какой-то причине воспринимают их, то есть группу и, возможно, всех, кто жил и работал на станции, враждебно и ожидают от них смерти.

Егор спросил:

– А этот, которого в начале ранили, живой? Они считают его убитым.

Олег кивнул:

– Рана заживает, как на собаке. Он по-прежнему молчит, не отвечает. Но теперь мы знаем, что его зовут Бор и, возможно, получится найти контакт. Также мы знаем, что есть некий Кеша, который потерпел неудачу. Возможно, это один из тех, кто сидит в подсобке. Есть ещё некий Дан, у которого болен ребёнок, и девушка Беляна, бросившая малышку в лесу. Вы смогли оценить число людей в доме?

Егор покачал головой, а Кучерявый ответил, что насчитал около полутора десятков женщин и несколько детей, которые входили и выходили из дома, а мужчин видел только тех двоих, которых они привели.

Пленники тихо перешептывались о чём-то в подсобке, когда опер Олег Акишин и второй МЧСник Илья Кутяк подошли, но слов по-прежнему было не разобрать. Они решили допрашивать задержанных мужчин по одному, первым вывели раненого и препроводили в станционный дом. Он итак выглядел всегда довольно хмурым, а сейчас и вовсе потемнел лицом. Ему сменили повязку на плече, и Олег начал:

– Твоя рана хорошо заживает, Бор.

Сидящий на табуретке посреди большой комнаты пленник вздрогнул, но головы не поднял. Олег понял, что начал верно.

– Нам известно, что в лесном доме прячутся женщины и дети. Дети болеют. Девушка по имени Беляна оставила в лесу умирать свою новорождённую дочь.

Бор сидел по-прежнему неподвижно, только дышать начал глубже. Широкая спина мерно вздымалась и опускалась, подрагивая. Акишин продолжил.

– Мы ищем двоих мужчин и женщину. Два года назад здесь на станции работала семейная пара, их звали Виктория и Александр. Они пропали. Тебе что-то об этом известно?

Олег не ждал ответа, но сознательно сделал паузу, чтобы обдумать дальнейшие слова. Внезапно пленник заговорил:

– Жинша жва.

– Что?!

– Женшва жва.

– Ты понял? – обратился Олег к удивлённому Илье, стоявшему за спиной Бора, опершись о стол. Тот ответил:

– Кажется, он говорит, что женщина жива.

Олег кивнул, как будто сам себе, и снова обратился к сидящему.

– Где она сейчас, тебе известно?

Раненый молча покачал головой.

– Так… Хорошо. – Олег начал потирать левой ладонью правый кулак, как всегда делал во время напряжённого допроса. – Продолжим. В конце мая на станцию приехал мужчина, Сергей. Он работал какое-то время, а потом тоже исчез. Об этом тебе что-то известно?

Пленник понимал едва ли половину из того, что говорил Олег, но общую канву вопросов улавливал. Он ещё ниже опустил голову, но ответил:

– Сей.

Теперь уже Илья недоумённо вскинул бровь:

– С ней?

Бор снова покачал головой.

– С ней, с Викторией? – Олег опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне с допрашиваемым. – Но, если ты не знаешь, где она, откуда тебе известно, что они вместе сейчас?

– Ни шьи. Ы скаи их.

– Они ушли? Вы их искали? Откуда ушли?! Почему вы их искали?! Где женщина была всё это время? Станция два года пустовала! – Олег получал ответы, но они только расширяли границы неизвестного, не проясняя ситуацию, это злило.

Пленник поднялся, Кутяк хотел положить ему руку на плечо, чтобы усадить обратно, но Олег посмотрел в лицо Бора и остановил Илью. Широкоплечий дикарь был бородат, но сейчас и опер, и МЧСник, к которому пленник повернулся лицом, заметили, что эта борода прячет совсем молодые глаза и в ней же утонули две мокрые дорожки. Его молча отвели назад.

Другие пленники по-прежнему не открывали ртов и, каждый по отдельности, молчали. Ни упоминание о женщинах в доме, ни о больных детях, казалось, не затронули ни одной струнки в душах, которые стали казаться такими же бородатыми и угрюмыми, как и их лица, если можно так про душу сказать.

Олег связался с Управлением и передал полученную ими информацию. При отправлении руководитель операции дал им относительную свободу действий, но попросил сообщать обо всём, что может иметь значение для поиска пропавших, поскольку ситуация оказалась непредсказуемой и гораздо более опасной, чем предполагалось изначально. Перед группой была поставлена задача выяснить местонахождение мужчины и женщины, но у них не было никакого представления, как это можно сделать. Дефицит информации требовал восполнения.

Он вернулся в станционный дом и ещё раз всё осмотрел, хотя это делали уже несколько раз после того, как эксперт-криминалист Василий Порошин всё проверил. Он осматривал мебель, вытаскивал ящики из тумбочек и комодов, двигал кровати… Ничего, что могло бы пролить свет на происходящее. Он подошёл к окну и, пытаясь найти решение, долго рассматривал ползавшую по стеклу муху, пока она не подползла к самому краю. Из-за шторы мелькнул белый уголок, он отодвинул её и уставился на висящий на гвоздике блокнот. Протянутая к находке рука замерла: нетерпение подзуживало, но нельзя трогать вещь голыми руками – блокнот мог послужить уликой, поэтому он развернулся и отправился за Василием. Уж кому, как не криминалисту, заниматься изъятием улик, подумал он с досадой.

Часть 8

Когда на станции члены поисковой группы рано утром завтракали, обсуждали найденный блокнот (как они, бравые сыщики, умудрились его не заметить?!) и составляли план второй вылазки к лесному дому, примерно в полусотне километров от них на мшистом валуне у ручья сидела молодая женщина. Ноги её были опущены в ручей по щиколотку, она думала о том, что раньше такую воду называли студёной, а сейчас этого слова в обычной речи не услышишь. Ей очень хотелось слышать других людей, говорить с ними, смотреть… Даже время в лесном доме ей вспоминалось как что-то очень далёкое, но довольно сытное и тёплое, хоть и неприятное местами. Сейчас она не чувствовала холода, ведь уже много дней бродила по тайге необутой. Удивительно, как быстро человек привыкает.

За её спиной на небольшом возвышении зашевелилась трава, и откуда-то снизу вылез мужчина. Он подошёл к ней, не говоря ни слова, опустился рядом и положил голову ей на колени. Он выглядел таким же измождённым, как она. Недостаток пищи и холодный дождь загнали их в брошенную медвежью берлогу, где они просидели два дня, прижавшись друг к другу. Казалось, за то время, что провели вместе, они уже столько всего обсудили и узнали друг о друге, как будто были знакомы чуть ли не с детства. Лишь Шустрый сохранял бодрость духа. Он перескочил через ручей, не намочив лап, и бросил к ногам Виктории тушку зайца.

– Кажется, у нас сегодня банкет? Спасибо, друг! – сказал псу Сергей и погладил ему голову, вставая. Шустрый как будто улыбнулся в ответ, морда была довольной. Мужчина взял серого за уши и потащил к потухшему кострищу. Они ушли уже очень далеко и потому больше не боялись ломать валежник и разводить костры.

Под потухшими углями ещё было тепло, но огонь пришлось добывать заново. Когда-то в школе он лишь усмехался во время рассказов о том, как древние люди получали огонь. Он тогда думал, немного свысока, даже пренебрежительно, что уж ему-то повезло родиться в то время, когда изобретены даже не спички, а зажигалки – один щелчок, и поджигай сколько хочешь! Мог ли он представить тогда, насколько уязвим и беззащитен человек без всех этих достижений человечества. В дикой тайге без каких-либо орудий и инструментов им приходилось очень тяжко: пищу нечем было поймать, а то, что приносил Шустрый, без ножа невозможно было разделать. Он научился добывать огонь сухими палочками и мхом или травой, но этот процесс по-прежнему занимал много времени.

Ночевали чаще всего просто под первым более-менее подходящим деревом, а перед дождями повезло – удалось наткнуться на брошенную медвежью берлогу, в которой они втроём жили уже несколько дней. Несмотря на летнее время, ночи были прохладными, а в берлоге двум людям и собаке было довольно тесно, зато наконец-то тепло, поэтому уходить не хотелось. Идея уйти от станции подальше в надежде однажды выйти к морю теперь казалась несусветной глупостью. Ну кому они там нужны, на морском побережье? Кто их там ждёт? С чего они взяли, что там их обязательно найдут? Но и оставаться в этой норе тоже было нельзя, здесь их точно никто и никогда не найдёт, даже костей.

Заячья тушка уже зажаривалась в углях, источая вонючий, но после нескольких голодных дней просто волшебный запах. Сергей сидел рядом с костром с обгорелой веткой в руке, Шустрый лениво растянулся на траве, видимо, зайца он принёс, когда сам уже наловился всякой лесной мелочи, шерсть на морде была в бурых пятнах. Виктория всё так же сидела на теплом мшистом валуне, когда они оба услышали едва уловимый звук вертолёта. Она вскочила на ноги, бросилась в одну сторону, потом в другую, но из-за деревьев ничего не было видно. Шум стал сначала чуть громче, а затем совсем пропал, Виктория и Сергей смотрели друг другу в глаза. Они сказали почти одновременно:

– Нам надо вернуться.

– Вернёмся на станцию?

Когда половину запечённого зайца съели, а вторую завернули в большие листы какого-то растения, найденного на болоте неподалёку, солнце перевалило полуденную точку. Тщательно залив натасканной в ладонях водой угли, они двинулись в обратную сторону. Оба понимали, что возвращение опасно, их по-прежнему могут искать дикари, что гораздо вероятнее, чем их поиски спасателями, но звук вертолета всё ещё шумел в ушах и огонёк надежды был крепок.

Вертолёт на станцию вернулся поздно утром. Елена рассказала, что ребёнка на аэродроме передали скорой помощи и отвезли в больницу, она сопровождала, писала рапорта и кучу других бумаг, ведь малышки для государства как бы и не существовало. Врачи сказали, что прогноз позитивный: у ребёнка гнойное воспаление уха и истощение, но его вылечат, а с губой и нёбом будут решать потом. Олег, в свою очередь, огорошил её новостями о результатах допроса пленников и найденном блокноте пропавшего Сергея Иноземцева, а затем посвятил в план второго посещения лесного убежища. О том, что мужчина и женщина сбежали, они знали только из невнятных слов Бора, кроме того, неизвестна была судьба ещё одного мужчины.

В лесном доме в это время произошло небольшое оживление: Отец сел (сбоку его подпирала жена), поручил собрать в доме всех мужчин и, когда это случилось, заговорил. Заговорил – громко сказано, одна половина лица была парализована, поэтому он пытался что-то выговорить второй, здоровой частью, но получалось ненамного лучше, чем у младших членов рода. Тем не менее, привыкшие к такой манере речи, родичи его понимали. Женщин никто не звал, но и не гнали, поэтому сейчас под высокой крышей собралась вся семья. Отец дождался тишины и начал:

– Сын! Подойди ко мне.

Рыжак нехотя поднялся. Было видно, что он колебался: ослушаться Отца и сесть обратно или исполнить указание, но всё же сделал несколько шагов в сторону старейшины и опустился на колено. Тот ещё не был дряхлым стариком, но болезненная немощь сильно изменила его, неподвижная половина лица висела унылыми морщинами. Живая сторона губ под седой бородой дрогнула, он продолжил:

– Я стал стар и больше не могу возглавлять семью. Я растил тебя, Иннокентий, как достойного сменника, и теперь ты должен принять на себя бремя власти. Распорядись данной тебе силой Отца мудро. Наш род должен...

– Нет. – Глухой ответ был неожиданным: никто не смел перебивать Отца, тем более, когда он обращался полным именем – это случалось только в особо торжественные моменты. Женщины ахнули. Мужчины вели себя по-разному: кто-то сжал кулаки, кто-то склонил голову, кто-то – криво усмехнулся. Отец не готов был к такому ответу и обдумывал, как повернуть разговор так, чтобы не растерять остатки достоинства. Рыжак не стал ждать ответа и продолжил. Если бы его слышали люди со станции, они вряд ли разобрали хотя бы половину.

– Мне не нужна такая власть. Ты должен был увезти семью туда, откуда пришёл сам. Там другие люди, и они живут иначе. У них есть лекарства, есть эти вещи, – он показал на предметы настоящего гардероба на себе и других, – и другие, которые горят огнём, гудят, а мы даже не знаем их названий. Ты говорил, что там люди убивают друг друга, но разве мы не убиваем наших собственных детей? Разве мы не оставляем их в лесной глуши, лишь бы не видеть их мучений?! Мы исполняли твои указания и заставляли наших женщин… с безбородыми! Но теперь поздно: смерть пришла в этот дом. Безбородые забирают наших мужчин, а когда их не останется, придут за женщинами и детьми. Это ты обрёк всех на страдания! Поэтому я не приму твою власть! – Он поднялся и под дрожащим взором десятков глаз пошёл прямым сильным шагом молодого здорового мужчины к выходу.

Отец так и не придумал, что сказать. Он снова повалился на бок и смотрел, не мигая, на огонь в очаге, а родичи понемногу стали вставать и уходить. Последней ушла жена. Тогда он свалился с лежанки, подполз к очагу, взял в зубы горящую ветку и пополз обратно, к стене. Вековые брёвна, спиленные потерявшимися в тайге на заре советской эры геологами, вспыхнули, огонь побежал в стороны и вверх. Покинувшие дом родичи слишком поздно увидели дым. Они метались вокруг горящего дома, который считали своей крепостью на протяжении нескольких поколений, но были бессильны. Женщины кричали и рыдали. Мужчины с осунувшимися лицами молча наблюдали, как дом их предков исчезает в языках пламени. И никто не подумал о том, что пожар такого масштаба может вызвать лесной пожар – и тогда им всем придётся худо. Но дом горел, соседние деревья дымились, парили, но не загорались – хвала недавнему дождю. Миновало.

Рыжий тоже смотрел. Он думал, что откажется от власти, а потом, но не сразу, уйдёт к безбородым, попросится уехать с ними, улететь. А эти здесь пусть живут, как хотят. Его даже не беспокоили судьбы жены и детей. Но теперь… Увесистый удар сзади пришёлся в висок неожиданно и потому крайне болезненно. Он развернулся. Брат, степень родства с которым он никогда не считал, заносил второй пудовый кулак. Внутри всё напряглось, он поднял руки, чтобы защититься, сделал шаг назад… Никто не понял, как это случилось. Третье за день потрясение оказалось едва ли не сильнее первых двух. Руки перекрестились, потом ещё раз, оба хрипели, толкались, и вот – один повалился на землю всем своим могучим весом. Люди, собравшиеся вокруг, смотрели, как из-под рыжей головы вытекает кровь на высушенную пожаром траву. Как мать падает на его грудь, разрываясь в рыданиях. Как оседает на вытоптанную тропинку тот самый брат.

Они много раз видели смерть. Как умирает женщина, не разродившись. Как умирают младенцы и дети постарше. Как умирают старики. Как умирают мужчины и женщины от болезней. Но никогда ещё они не видели, как умирают от убийства.

Часть 9

Из серьёзных построек у лесного племени были только общинный дом и амбар, поместиться в который несколько десятков человек не могли ни при каких обстоятельствах. Несколько мужчин начали по весне строить отдельные землянки, но жить в них пока было нельзя, поэтому люди разошлись по ближайшим кустам и полянкам. Сколько прошло времени, никто не знал – здесь не имели и не считали часов, но солнце клонилось к закату. Вдова старейшины поднялась с тела сына, грузно опираясь руками сначала о землю, потом об колени. Вытерла тыльной стороной ладони заплывшие от рыданий глаза и громко заговорила.

– Подойдите ко мне!

Когда оставшиеся мужчины и женщины с детьми её окружили, она продолжила, окидывая всех властным взглядом:

– Для детей и молодух с младенцами надо освободить амбар. Завтра поутру мы, женщины, и дети пойдём к безбородым и будем просить их впустить нас жить в дом на станции. – Вокруг зашумели, она не обратила внимания. – Нам нужен мужчина, который знает дорогу и проводит нас. Остальные должны остаться, чтобы строить новый общинный дом.

Среди собравшихся поднялся гомон, в основном, невнятной речи, но все всех понимали. Мужчины говорили, что не могут позволить женщинам идти туда, где ждёт такая большая опасность, женщины спорили, нужно ли остаться мужчинам на помощь или идти и вести детей, но голос разума победил и вскоре почти все поняли, что выхода иного нет – жить попросту негде, лето скоро подойдёт к исходу.

Об этом следующим утром напомнил туман, окутавший тайгу плотной пеленой. Ещё затемно члены поисковой группы поднялись. Опера Олег и Дмитрий отправились к лесному дому – разведать, сколько там мужчин, какие имеются постройки, кроме дома, там ли находятся Александр, Виктория и Сергей, пропавшие со станции, а возможно, и другие, исчезнувшие гораздо раньше. Следователь Елена с пилотом вертолёта Маратом решили снова облететь окрестности: если Виктория и один из мужчин смогли сбежать, они не могли деться куда-то далеко, стоило попытаться найти их с воздуха. Эксперт-криминалист Василий, полноватый мужчина невысокого роста, оказался отличным специалистом (не считая досадного случая с блокнотом) и прекрасным поваром, совершенно не готовым к экстремальным приключениям, поэтому остался на хозяйстве, а МЧСники Егор и Илья стояли, что называется, в дозоре.

После обеда вертолёт вернулся ни с чем, а ближе к вечеру к станции внезапно вышел, точнее, выскочил Олег: на середине дороги они с Дмитрием увидели большую группу женщин, детей и одного мужчины, которые направляются в эту сторону и к ночи, возможно, дойдут. Кучерявый отправился дальше, поскольку уже знал дорогу, а Олег вернулся предупредить. Члены группы не знали, куда выйдут пришлецы, к вертолёту или непосредственно к станции, поэтому разделились: Олег с Василием и Маратом остались у вертолёта, остальные – у дома.

Через несколько часов из леса к станционным постройкам действительно вышли люди: женщины с младенцами и грудничками на руках, девушки, девочки, мальчишки возрастом лет до 12. Мужчины среди них не было. Илья увидел их первым, предупредил Елену и Егора, а сам побежал к вертолёту – сообщить, потому что рация села, как всегда, в самый неподходящий момент. Дети прижимались к материнским ногам, крутя головами, как совы, женщины шли осторожно и неуверенно – никто из них не был здесь раньше, о загадочной станции они слышали только от мужчин.

Елена в сопровождении Егора вышла навстречу этой удивительной процессии. Оба были напряжены, Елена держала руку на предварительно расстёгнутой кобуре своего пистолета, Егор просто был собран – ситуация сложилась чрезвычайно странная, а потому тревожная. Пришедшие были несуразно одеты: в основном, в шкуры животных, лишь несколько женщин носили какое-то подобие старых трико и растянутых футболок, все были босыми.

Впереди, прихрамывая, шагала толстая пожилая женщина в штанах, футболке и жилетке из кожи. Растрёпанные седые волосы были собраны в узелок на затылке и заткнуты веточкой, на которой ещё держался один зелёный листок. Она вскинула морщинистую руку, группа остановилась, а женщина заговорила. Елена ожидала, что сейчас нужно будет мучительно пытаться понять её, даже сделала шаг вперёд, но та говорила на удивление разборчиво, хотя говор был непривычным, немного шаркающим и свистящим.

– Здравствуйте, безбородые обитатели этого дома! – и поклонилась Егору. Они с Еленой переглянулись. – Дом наших отцов и матерей пожрал огонь, и теперь женщинам и детям негде приложить голову. Позвольте нам обосноваться в вашем доме, а следующей весной мы начнём строить новый дом!

Елена закашлялась, сделала шаг назад к Егору и шепотом велела ему:

– Поприветствуй их.

Егор, не готовый к такой роли, запнулся:

– Зд… добрый день! Ж… женщины.

Елена шептала дальше:

– Спроси её имя.

– Как вас… – Елена дернула его за рукав. – …тебя зовут? Назови своё имя.

Старая женщина прищурила левый глаз, обрамлённый сетью морщин.

– Моё имя Вера.

Елена снова легонько толкнула Егора в бок.

– Скажи, что должен сначала спросить разрешения.

– Моё имя Егор, Вера. А это Елена. Но прежде, чем ответить на твою просьбу, я должен спросить разрешения.

Вера прищурила второй глаз.

– Хорошо. Мы подождём! – А затем развернулась к пришедшим с ней и властным голосом распорядилась, как будто они не слышали всего диалога.

– Мы будем ждать их решения. Здесь. – И обвела рукой площадку перед домом. Елена и Егор переглянулись, а Вера снова обратилась к ним:

– Я должна знать, что мы здесь в безопасности.

Егор кивнул головой:

– Вас никто не тронет. Но вам следует знать, что, кроме нас, здесь ещё есть люди. Мужчины. Они не причинят вам вреда, но вы не должны заходить в дом, пока не разрешат, и не должны никуда уходить.

Вера кивнула в ответ. Договор был заключён.

Вместо Ильи вернулся Олег. Его оставили следить за гостями, а Елене следовало срочно связаться с начальством. Опытный следователь, она чего только не видела по службе и каких только дел не раскрывала, но всё, что происходило с момента прилёта на эту метеорологическую станцию ощущалось как какой-то сюрреализм, дешёвый артхаус, конец которого, надо признать, не был предсказуем.

Обследованные вдоль и поперёк постройки станции вместе с домом уже не представляли никакого интереса, поэтому женщинам разрешили там разместиться, но согласование между ведомствами – дом всё же был имуществом Гидромета – заняло несколько часов. Елена отправилась сама сообщить Вере, что они могут размещаться. Она надеялась разговорить её, выяснить какую-нибудь информацию, ведь женщина женщине может рассказать больше. Но Вера, поднявшись с травы, лишь сухо поблагодарила и первой пошла в дом. На вопрос «Где же все мужчины?» она смерила Елену недобрым взглядом и ответила с легкой тенью горя на лице: «Погибли в пожаре».

Было очевидно, что либо она лжёт, и мужчины остались где-то в лесу и хвала всем возможным богам, если не готовят сейчас нападение на них самих, либо эти таёжные амазонки заперли мужчин в доме и сожгли их заживо. Вот тебе и способ решать семейные конфликты… Оставалось надеяться на скорое возвращение Дмитрия, который мог прояснить ситуацию.

За это время возникла ещё одна проблема: долго держать от женщин в тайне, что в подсобке у дома находятся их мужчины, было невозможно, но и выпускать тех тоже было опасно: они могли как сами напасть на членов группы, так и примкнуть к мужской части племени. При этом пленники знают, сколько членов группы присутствует и где они расположились, а численное превосходство вообще не на стороне участников этой странной спасательной операции. Так они сами оказались в ловушке. Тем не менее, было решено сказать Вере, что их мужчины здесь, рядом, но ещё какое-то время их не выпустят.

Это усугубило и без того напряжённую обстановку на станции. Несколько женщин, молодых и пожилых, узнав, что мужчины живы и находятся рядом, бросились к подсобке и всячески пытались открыть дверь. Олег и Егор встали живым щитом к двери и отбивались от женских рук, пока Елена не воззвала к Вере и та привычно властным голосом не велела им успокоиться и отойти. После этого одна совсем молодая девушка тихонько подошла, села под дверью и позвала Бора по имени. Он ей ответил, и они начали перешептываться своими невнятными голосами, но попыток взломать дверь и выпустить пленников больше никто не предпринимал.

К вечеру Дмитрий не вернулся. Исходя из сложившейся довольно опасной ситуации, в которой члены поисковой группы сами могли стать жертвами, Елена запросила поддержку. Ей обещали к утру прислать вертолёт с подкреплением: «Вы же понимаете, так быстро это всё не делается: тут надо согласовать, там. Продержитесь ночь». Чтобы продержаться, пришлось разделиться: четверо дежурят (по двое у станционного дома с подсобкой и у вертолета), двое спят; через три часа одна пара сменяется, ещё через три – следующая. Первыми отправили спать Егора и Елену, которая распорядилась разбудить её, когда Дмитрий вернётся.

Как ни странно, ночь проходила спокойно и тихо. Женщины с вечера обустроились в станционном доме и ночью из него выходили только двое: одна в кусты, другая – успокоить плачущего ребёнка. Дмитрия не было, это вызывало сильное беспокойство членов группы. Олег и Марат, сидя в тишине и темноте у дома, шепотом обсуждали, каковы могли быть причины его отсутствия и что делать, если он не вернётся к утру. Олег несколько раз за вечер срывался, хотел идти за Кучерявым, ведь изначально они должны были быть вместе и нельзя было отпускать парня одного, но его успокаивали и он оставался.

К утру глаза у дежурных закрывались сами. Теперь у станции несли вахту Олег и Елена, а у вертолёта – Марат и Егор. Оставшиеся двое спали у вертолёта в палатке. Около пяти часов утра к лагерю поисковой группы вышел отряд мужчин, человек десять. Они шли тихо и, когда подошли к палаткам, не увидели никого: Марат с Егором в это время сидели внутри вертолёта и наблюдали. Бородачи вышли из леса, двое подошли к палаткам. Егор осторожно взял какую-то не то трубу, не то металлическую палку, попавшую под руку, готовый броситься товарищам на выручку, если на них нападут, но дикари, постояв немного, отошли назад, а затем вся группа отправилась в сторону станции. Когда они уходили, стало видно, что двое из них кого-то тащат, держа за локти, обутые ноги волочатся по земле. Как только они удалились, Марат связался с Еленой по рации, предупредив, что к ним идут гости, а Егор выбрался из вертолёта и пошёл будить спавших товарищей. Василий с Маратом на всякий случай остались на площадке, а Егор и Илья пошли к станции в обход, чтобы не заходить к бородачам с тыла.

Когда они подходили, с площадки у дома раздавались напряжённые голоса. Возбуждённый голос Елены прорезал утреннюю тишину:

– Мы не причинили вреда вашим товарищам! Они живы и здоровы!

Послышался громкий неразборчивый мужской голос, затем хрипловатый – Веры:

– Сейчас они хотят, чтобы вы отпустили тех, кого держите у себя вон там. Тогда они вернут вам вашего безволосого.

Егор и Илья остановились подумать, с какой стороны подойти, чтобы успеть помочь, но при этом до времени их не заметили. Они обошли подсобку и дом по краю обрыва и вышли с третьей стороны, где стояли в кустах какие-то приборы и другие хозпостройки. Слева от них оказался дом, из дверей и окон которого белыми пятнами выглядывали лица женщин и детей постарше. На крыльце стояла Вера, растрёпанная и в темноте казавшаяся ещё более старой, чем вчера. Прямо напротив Егора у подсобки Елена держала в опущенной пока руке что-то темное, кажется, пистолет, Олег за её плечом подпирал дверь. С правой стороны полукругом стояли бородачи. Одетые в меховые жилетки и куртки, бородатые и патлатые, они представляли собой поистине ужасающее зрелище и были похожи на каких-то первобытных дикарей. Осматривая их, Егор увидел, что между двумя бородачами в середине на коленях стоял Кучерявый, которого держали за локти: голова была опущена вниз. Казалось, отпусти они его, и он повалится на траву вниз лицом, которого сейчас не было видно, оно было опущено, как будто он разглядывал траву прямо под собой, зато бритый затылок блестел под светом уходящей луны. Над домом и площадкой перед ним лениво расплывалось утреннее марево.

Олег встал рядом с Еленой, что-то ей шепча. Невысокая, она исчезла в его тени и не было ни видно, ни слышно, ответила ли она ему. Олег сказал:

– Сначала мы должны убедиться, что наш человек жив и здоров.

Один из дикарей толкнул Дмитрия коленом под ребро, тот дёрнулся и застонал. Егор сжал кулаки, Илья сзади него тоже напрягся.

– Вы заберёте только мужчин или женщин тоже? – Спросила Елена из тени.

Не дав бородачам ответить, Вера заявила:

– Мы останемся здесь. Они уйдут.

– Тогда выведите нашего человека вот сюда! – Снова голос Олега и уверенный жест в центр площадки, вокруг которой они все стояли. Тот же неразборчивый мужской голос что-то возмущённо произнёс, Вера перевела:

– Вы первыми должны выпустить наших.

Олег плюнул сквозь зубы:

– У нас в руках оружие, и мы им воспользуемся. Ваш брат знает его вкус.

Дикари о чём-то посовещались, затем двое, державшие Кучерявого, вытащили его на середину площадки и остались там стоять. Неразборчивая речь бородача осеклась в самом начале, потому что вдалеке послышался грохот вертолёта, а потом началась неразбериха. Кто-то крикнул, раздался выстрел, дикари кинулись врассыпную в лес, в том числе и те, которые держали Дмитрия. Он начал падать, но оперся правой рукой и сел, поджимая левую. Женщины из дома тоже в панике выбегали и скрывались за деревьями, Вера торопливо ковыляла за всеми. Пленники в подсобке долбились в дверь, которая уже с трудом выдерживала натиск. Олег прижал Елену спиной к стене подсобки. Егор и Илья замерли в кустах. Ещё минут пять на площадке ничего не происходило, шум вертолёта усиливался. Потом Егор подбежал к Дмитрию, помог ему подняться на ноги, а из дома вышла девушка, которая весь прошлый вечер просидела под дверью подсобки.

– Беляна… – прошептал Кучерявый и начал падать, потеряв сознание. Егор успел подхватить.

Девушка приблизилась к Олегу и молча встала перед ним, глядя в глаза и показывая что-то жестами. Она просила открыть дверь подсобки, но Олег махнул головой:

– Не могу. Здесь посиди пока.

Елена рядом с ним пыталась в скудном свете утренних сумерек то ли что-то разглядеть в своём пистолете, то ли что-то сделать с ним, но пальцы дрожали.

Вертолёт с отрядом спецназа вскоре сел на той же полянке, где стоял первый. Вскоре выяснилось, что они могли бы прибыть раньше, но километрах в тридцати до станции увидели на берегу то ли мелкой реки, то ли широкого ручья костёр и людей, машущих в темноте руками. Если бы не огонь, их бы не заметили, но отряд перед отправкой проинструктировали, сообщив, что в тайге могут находиться пропавшие. Когда вертолёт приземлился, к нему бежали двое людей, а за ними собака. Это были мужчина и женщина, которые сами запрыгнули внутрь машины, но собака боялась и никак не могла решиться и подойти. Пришлось мужчине выйти, взять пса и на руках втащить внутрь. Большой и лохматый, он весь оставшийся путь продрожал у него на коленях.

Когда отряд из десятка вооруженных и камуфлированных мужчин покинул вертолёт, Василий показал им путь до станции, где они поняли, что опоздали на эту вечеринку. Двое мужчин ползали в траве возле подсобки и что-то в ней искали, рядом сидела одетая в длинную рубаху и шкуры молодая девушка и разговаривала с кем-то, кто был заперт внутри помещения. Из дома вышла женщина средних лет, вылила из миски что-то около крыльца. Командир отряда отдал приказ выставить охрану по периметру.

Дмитрий был жив, но сильно побит и сломана левая рука. Он попался бородачам, когда уже уходил, и они выместили на нём накопившуюся злость и страх. Елена смывала кровь, из-под которой появлялись синяки и ссадины, и докладывала командиру спецназа о случившемся. Вскоре Олег вошел в дом и протянул ей на ладони гильзу: когда кто-то вскрикнул, услышав звуки вертолёта, она испугалась и палец соскользнул на спусковой крючок, пистолет выстрелил куда-то в траву. Два выстрела за всё время пребывания поисковой группы на станции – не большой расход в сложившихся условиях, но рапорт с объяснением всё же нужно будет написать, и гильзы приложить.

Сергей и Виктория не хотели покидать вертолёт, однако Шустрый выскочил размяться, а с улицы вскоре донесся упоительный аромат настоящей еды, и Сергей вышел первым, потом помог выбраться Виктории. Им дали переодеться, накормили, а затем они долго под запись рассказывали всё, чему стали свидетелями в этой проклятой таёжной глуши.

Часам к пяти вечера из центра пришёл приказ эвакуироваться. Пленников выпустили из подсобки, двое из них сразу же исчезли среди деревьев, а Бор крепко обнял ожидавшую его всё это время Беляну, и они долго так стояли. Дмитрий, хромая, вышел из станционного дома, узнал девушку (он не помнил, как уже видел её и даже назвал по имени) и подошёл сказать, что её дочка жива, её увезли в больницу. Ни Бор, ни Беляна не знали, что такое больница, но попросили забрать их с собой – хотели быть с дочерью.

За несколько часов вещи были собраны. Сергей направился в станционный дом, чтобы забрать свои немногочисленные пожитки, и на обратном пути остановился у стены подсобки, оглядывая сохранившиеся следы крови кота и углубление, оставленное стрелой. Немного постоял в память о Рыжем, а затем ушёл к вертолёту, не оглядываясь. Его сумка была более чем наполовину пустой – в доме не осталось ни одного предмета одежды и обуви, хотя при осмотре криминалиста эти вещи лежали и даже были описаны. Видимо, лесные женщины по привычке посчитали лежавшее в доме своим. Вещей Виктории там тем более не было, поскольку их в своё время для отвода глаз вывез начальник магаданского Управления гидрометслужбы, поэтому она даже не пошла туда, а оставалась в палатке под защитой крепких вооружённых мужчин в камуфляже. Безотчётное беспокойство у неё вызывал только один – с аккуратной короткой бородкой, и ей пришлось внутренне уговаривать себя, что он не представляет для неё опасности.

На закате люди заняли места в вертолётах, Сергей поймал Шустрого, залез с ним едва ли не последним, и вертушки оторвались от земли. Иноземцев смотрел только вперёд, испытывая чувство горечи в целом и вины перед несчастным котом. Эти неприятные мысли он пытался перебить другими – о том, как ему забрать собаку домой, нужны ведь, наверное, какие-то прививки и справки, чтобы взять животное в самолёт.

Вика же долго провожала взглядом и вертолётную площадку, и удалявшийся станционный дом, и тайгу, ставшую для её мужа последним чертогом. Ей хотелось думать о будущем, о возвращении домой, о жизни потом, но мысли непрестанно возвращались к тому, что с ней было с того момента, как они с Сашей приехали на эту злополучную станцию. Она пыталась понять, где они совершили ошибку, почему с ними всё это произошло, но ответа не было.

Беляна и Бор сидели, прижавшись друг к другу и крепко зажмурившись. Никто не знал, что ждёт в городе парня и девушку, которые выросли в лесной глуши, плохо говорили, не имели ни документов, ни какого-либо образования.

Спустя неделю у станции причалил катер. Новый начальник магаданского Управления издал приказ о закрытии станции. Четверо мужчин оперативно демонтировали и погрузили на судно всё, что представляло для метеорологической службы интерес, и катер ушёл.

Эпилог

На живописной полянке среди дикой дальневосточной тайги в сотнях километров от Магадана сел небольшой вертолёт, выпустил двоих парней и взмыл в воздух. Один из них записывал видео на телефон.

– Ну что, друзья, вот мы и прилетели на это «стра-а-ашное» место! – Он интонацией выделил слово «страшное», пытаясь показать, что как раз наоборот, ничего страшного здесь нет. – Говорят, здесь исчезли несколько человек и живут какие-то дикари. Но мы ведь не боимся, да, Жека, и поэтому всё вам расскажем и покажем! Непосредственно рядом со станцией вертолёт сесть не мог, поэтому нам придётся пройти до неё примерно с полкилометра. Мы останемся здесь на три дня, поснимаем, посмотрим, что здесь произошло за два года после известных событий, а потом «птичка» нас заберёт обратно. Друзья, вы не представляете, каких трудов – и денег – нам стоило сюда добраться, и всё ради вас, мои дорогие подписчики! Очень жаль, что увидеть это вы сможете не сразу, а только когда мы вернёмся и всё смонтируем. Жека, погнали!

Они снимали практически всё, что делали: как шли, каким увидели дом, как дверь оказалась не запертой и они вошли в него. Камера снова сфокусировалась на молодом ухоженном лице с идеально подстриженной уложенной бородкой.

– Друзья, что сказать, я ожидал, что здесь будет что-то фееричное – это же метеорологическая станция! Ого-го должно быть интересно! Но мы крайне разочарованы: это просто старый дом. Здесь не осталось никаких приборов, ничего, вот, посмотрите! – И камера обвела большую комнату. – Только грязь, пыль, заброшенность. Мы взяли с собой палатку, но решили расположиться в самом доме, так сказать, вдохнуть его атмосферу. А она здесь есть! Знаете, такая атмосфера советской заброшенности. Не знаю, будем ли ещё сегодня снимать, поэтому на всякий случай прощаюсь с вами. А завтра мы обойдём округу, посмотрим, возможно, там сохранилось что-то интересное. Пока!

Вечером прямо на площадке перед домом они развели костёр, порезали овощи, хлеб, пожарили мясо. Сидя возле костра на стульях, вытащенных из дома, парни пили пиво, обмениваясь своим разочарованием. Потом тот, которого первый назвал Жекой, начал запись героя со стороны.

– Как видите, друзья, мы тут неплохо расположились. За вечер мы обшарили весь дом и какой-то сарай рядом с ним, нашли старые консервы, щас их будем пробовать.

Он повертел в руках жестяную банку, наигранно нахмурился, потом фальшиво улыбнулся на камеру:

– О, у неё даже ещё не истёк срок годности! Значит, точно можно есть!

Камера зафиксировала, как он поставил на деревянный ящик банку и, насторожившись, посмотрел в сторону.

– Жека, ты слышишь? Там шорохи какие-то…

Камера съехала в сторону травы, уже начавшей желтеть. Внезапно из сумрака кустов на площадку медленно вышли несколько бородатых мужчин, одетых в шкуры. Камера снова вернулась на героя, он растерянно встал:

– Э-э-э, ребят, вы кто такие? Вам чё надо?

Бородачи медленно и молча сжимали круг. Герой перешёл на визг:

– Меня будут искать! Вы не знаете, кто мой отец! Да вас тут всех…

Телефон упал камерой вверх. Была слышна какая-то возня, стоны, глухие удары. Потом в камеру на секунду заглянуло бородатое лицо, шорохи стали удаляться, и наступила тишина.