На третий день

Шёл, очаровательный в своей прямолинейности, до умиления очевидный, страшно-неотвратимый, третий день войны между историческими антагонистами, вечными врагами. Силы света, как, в общем, и всегда, имели явное преимущество и последовательно занимали город за городом, отступая только изредка и только в стратегических целях.

Светло-серые и тёмно-серые сами не знали о неизбежности войны, пока она не началась, но сразу её приняли. Цели были выдуманы вскоре после нападения одних серых на других и стали компасом со стрелкой в сторону правильной мысли каждого правильного человека.

Сидел солдатик в подвале и от обиды чуть не плакал. Точно знал, что его братья под пулями отважно сражаются за лучшее будущее, за правду, но сделать ничего не мог.

Какая глупость! Мог ведь догадаться, что завалит. А нет — спрятался. Сразу прятаться! Сидеть в подвале теперь, пока остальные сражаются за нас, за меня и вместо меня. Как теперь в глаза им смотреть?

Вспоминал, поднимал самые мелкие детали, прокручивал их снова и снова, писал и дописывал. Сквозь боль повторял события, как пазл собирал: «На второй день войны, после удачной атаки первого дня, его отряд освободил важный промышленный посёлок и, заняв неожиданно опустевшие дома неприятелей, отдыхали. Робко обживали белостенные комнаты, выносили натоптанную грязь из кухни, проверяли шкафы и честно делили найденную одежду».

Утром третьего дня начал падать с неба гул, превращаясь в свист.

Черти! Прямо в спину ударили! Есть ли хоть у кого-нибудь из них совесть? Есть ли среди этих тварей настоящие мужчины? Нет, не война это, а драка детская и подлая.

В злосчастном доме базировалось ещё пятеро. Все, кроме солдатика, испугались, но он их не винил.

Но не время осуждать друг друга.

Инструкция предписывала бежать в подвал.

Спускайся в подвал при обстреле. Говорили всем! Всем говорили, но теперь я один.

Но все испугались и выбежали на улицу.

Не знаю даже, успели ли они выйти до попадания… А если вышли — выжили ли снаружи? Убежали ли от бомбы? Не знаю…

Крыша рухнула, только опусти солдатик голову под крышку своего будущего гроба. Дом сложился, вежливо защитив подпол от будущих попаданий, но забрав любую возможность из подпола выбраться.

Абсолютная темнота, медленно оседающая пыль. Солдатик убеждал себя, что не боится.

Меня ведь скоро достанут! Пусть только стрельба прекратится! Буду ждать. Сколько потребуется, буду ждать и, когда выйду, ещё отвоюю своё!

Он коротко засыпал, но снился ему только подвал и знакомые голоса. Перестал отличать сон и явь, свой голос и мысли.

Главное сейчас — продержаться. Главное — выжить. Был ведь подпол весь едой забит! Зачем же мы всё съели? Дураки! Дураки!

Первое время солдатик пытался нащупать соленья, хоть знал, что их не осталось.

Вытащили всё и съели! Но съели не всё… Мы! «Они» — вернее будет. Кидались огурцами. Кидались огурцами! Так много всего было, что съесть не смогли.

Гуляй, солдат, пока можешь! Еды много, а завтра уже новый посёлок займём.

Зачем я тебя послушал? Весь погреб вынули, всё открыли и наелись двумя банками. Какого? Ну, дураки!

Сам ты дурак. Я всё помню. Сам не играл огурцами — это правда. Но ведь не остановил нас! Легко вину на других скидывать. Теперь голодай. Поделом тебе.

Да как я мог?

Отговорки всё! Вечные твои отговорки!

Заткнись уже! Не виноват я!

От глубокой скуки придумывал диалоги с сослуживцами. Развлекало, успокаивало. Недавно только начал замечать, что с каждой новой репликой голоса становились реальнее, ближе и, что важнее, капризнее. Тяжелее их останавливать.

Эй!

Слишком близко звучало, совсем над крышкой.

Отстань!

Солдатик сильно злился, когда голоса не останавливались.

Значит, не нужно тебя спасать?

Голос часто смеялся над солдатиком, не стеснялся унизить.

Быстро подоспели, я не ожидал совсем, совсем запутался. Помогите же! Нужно! Нужно! Наконец-то вы пришли! Я вас так ждал!

Только подожди ещё немного.

Что? Ещё идёт обстрел?

Не тупи! Конечно, идёт обстрел! Только прислушайся!

Солдатик наклонил голову, ухо прилипло к холодной стене. Любил так лежать, представляя, как вода просачивается сквозь ухо на язык.

Стенка вибрировала, с некоторой чёткой периодичностью что-то хлопало. Глубже вслушавшись, можно разобрать постоянное гудение техники.

Братья под обстрелом, а я всё о себе! Как стыдно!

Эй! Эй! Простите!

Но не отвечали.

Убежали, наверное.

Как смеешь сомневаться? Разве мы когда-нибудь бежали от боя? Хватило наглости.

Нет, товарищ капитан! Не хотел! Не могли вы убежать!

Помнишь ли ты, солдат, за кого воюешь?

Я всё помню. Не запутаюсь больше.

Не верю тебе, солдат. Хоть убей — не верю.

Солдатик хотел возражать, хотел кричать, но рот совсем не открывался. Губы слиплись, сильно трескались и болели при попытке говорить. Ноющая фантазия рисовала, как драгоценные слюни испаряются с языка при каждом открытии рта.

Обидел ты меня. Да что меня — всех нас обидел!

Молчал, нервно перебирая камушки в кармане, надеясь, что такое искреннее смирение заставит капитана передумать.

Оставим тебя здесь.

Как же, оставите? Не можете вы меня бросить!

Вести бы тебе себя хорошо. Может, вернёмся за тобой.

Послышался очередной взрыв. Голова закружилась.

Так сильно не трясло ещё. Неужели ядерка? В такой-то момент?

Он обо всём догадался быстро и догадку подтвердил симптомами. Голова кружилась, болела, его тошнило. Блювал себе в рот и скорее глотал. Кислота жгла всю дорожку от горла до желудка.

Они вернутся, будь уверен, дорогой мой друг.

С первого дня, к солдатику, — Помнил отчётливо и лицо и ситуацию, — приклеился один паренёк. Тот гладко выбритый ходил, улыбался, говорил громко и высокопарно. Часто его сослуживцы не понимали, не принимали. Обижали, когда скука находила, а тот терпел. Слишком уж сильно хотелось влиться в мужицкий коллектив. Он не был слабым, выполнял приказы чётко, чётко слушал инструкции. Утопал в правилах, ведь в их пределах не нужно обдумывать действий и представлять, как о тебе подумают другие. Знай дело, выполняй инструкцию — вопросов не будет. Только, сослуживцы часто инструкции игнорировали. Паренёк, в свою очередь, не мог понять, какую инструкцию игнорировать можно, а какую нет.

Солдатик его жалел, защищал, учил даже. В общем, прикрывал и прятал от других. Эх, где же сейчас тот мальчишка?

Дружище, слышу голос твой! Открой меня, отрой скорее!

Только, мне нельзя тебя откапывать. Нам запретили.

Случалось часто, что паренёк плакал. Солдатик, в таком случае, спешил сменить тему.

Не можешь — и ладно. Не ты ведь виноват, а твоей исполнительности нам всем только завидовать. Но как же ты тут оказался?

На войне как я оказался? Папка отправил. Только не подумай «Только и всего?»! Я сам хотел. Всё внутри сжалось, когда тем злосчастным днём мы всё-таки напали на этих мерзавцев. Сколько можно было терпеть? Я испугался, признаться если, но кто не испугается войны? Все боятся. Боимся, да делаем!

Подожди, чего ты говоришь такое? Разве не на нас напали?

Что говоришь? Ах, да, всё верно. Именно так. Сжалось у меня в груди, когда напали. Тогда все испугались. А кто бы не испугался? Все боялись, и я боялся, но заявку всё-таки подал.

Папка говорил (если при цитировании избежать матов) — «Защитить родину — наш долг, наша прямая обязанность». И вроде всё правильно говорил, но как смотрел на меня! Смотрел как на труса! Как на собаку, которая ворам хвостом машет! Но не мог старик родному сыну сказать ультимативное «Убей или умри». Не мог…

Мальчик утихал быстро, когда солдатик был рядом.

Значит, сам вызвался? Не ожидал от тебя, ей-богу, не ожидал.

Сам! Не выдержал и добровольцем вызвался. К концу первого дня уже на передовой был и даже пострелять удалось! Как интересно оказалось! Не знаю, убил ли кого-то, но надеюсь, что польза была.

Странный ты всё-таки.

Капитан визжащим криком разгонял парочку.

Этот старик всегда мешал, всегда гнал паренька, словно личные счёты сводил. Особенно ему не нравилось, когда солдатик паренька защищал.

В тишине всегда страшнее. Солдатик скучал по мальчику в продолжении надрывных криков капитана.

Нытики и бездельники! Оставайтесь здесь вместе, вместе и дохните. Толку от вас нет. Папочка обидел? Такой боец нам не нужен. А ты?

Капитан, вы вернулись? Что же я? Что со мной не так?

Жалеешь бесконечно этого сопляка. Ничем не лучше.

Простите. Может, я вправду сильно его жалел.

Давил солдатик из себя ответы, только от вежливости и осознания закона, которому противоречить нельзя, как бы ситуация ни сложилась.

С самых юных лет мне доходчиво вбили: что я должен, кто я такой, кто есмь мой враг.

Когда поступил приказ, когда мы всё-таки решились наступать, я был безумно счастлив! Наконец мы перестанем терпеть унижения, наконец нас признают и не посмеют обидеть больше. Теперь, будь уверен, только от упоминания светло-серых все будут дрожать и мочиться под себя!

Но, извините, вы оговорились. Мы — тёмно-серые.

Герой наш — не старый вояка. На самом деле, весь его стаж умещён в три дня. Оттого, непривыкший к строгому командованию юноша, мог поправить капитана, когда тот ошибался.

Я не ошибся. Поверни голову, солдат, и взгляни на рукав. Что ты видишь?

Легко прикоснулся к векам, чтобы удостовериться в том, что глаза открыты. Повернул голову туда, где предположительно была его рука. Не мог ничего увидеть.

Простите, снова я запутался. Просто… Просто устал.

Кому нужны теперь твои оправдания? Перепутал нас с грязными крысами. Знаешь, пускай теперь они тебя и спасают.

Голоса пропали. Солдатик мог поклясться, что родился среди тёмно-серых, рос среди тёмно-серых, воевал рядом с тёмно-серыми. Как же могло так произойти? Неужели перепутал?

Запутался. Совсем запутался! Как я так мог? Непостижимо ведь. Что с эти делать? С головой моей что сделать? Как лечить? Спросить бы у кого-нибудь… Брат точно помнит, он такой умный был…

Не такой уж и умный.

Как повезло, что ты тоже здесь! Братишка, скажи скорее, кто же мы такие?

Ну, ты в натуре дурной. Всё ведь кругом флагами было увешено. Всё детство во флагах и гимнах.

Солдатик коснулся рукава. Гладил нашитый флаг подушечками пальцев так аккуратно и внимательно, будто может определить цвет на ощупь.

Один флаг мы даже в комнате повесили. Помнишь?

Первого сентября, после торжественной линейки, за школой. Сдёрнули флаг с фонарного столба и дали дёру! Помнишь ведь, дурилка? Ты тогда и залазил, и тянул, и чуть не разбился?

И был флаг тот тёмно-серый! Это точно помню! Я его руками своими срывал, ошибиться не мог.

Ты упал тогда, во флаг укутавшись. Смешно было, пока кровь не заметил. Испугался я сильно, схватил тебя и так, во флаг укутанным, домой унёс.

Что с того, что я упал тогда? Цвет ведь помню, и меня не обманешь!

Тонкость в том, что флаг извозился в земле и крови твоей, оттого тёмным и показался. Отстирали — стал светло-серым.

Сколько ни пытал себя, вспомнить такого не смог. Брата расспросить подробнее не вышло, тот убежал, только рассказав историю.

Конечно, пока, братишка. Лучше тебе бежать. Идёт обстрел.

Снова громыхнуло.

Значит, меня не достанут? Тут и умру?

Приложил ухо к стене, надеясь услышать голоса своих.

Хорошо, если просто умру, а если тёмные достанут?

Не верь им.

Солдатик взвизгнул. Голос был слишком близко. Неужели он тут не один? В этой тёмной комнате есть ещё кто-то? Почему он молчал, чего он ждал? Чего хочет?

Перевернулся на живот и полз, пока не упёрся головой в стену. Песок прошептал на затылок. Солдатик перевернулся, сел в привычную позу и раскрыл глаза со всей силы, надеясь увидеть хоть что-нибудь.

Подпол оставался бесконечным.

Правой ногой пинался по периметру. Боялся пропустить незваного гостя, боялся нащупать. В конечном итоге, толстый каблук стукнул и откинул что-то сравнительно тяжёлое.

Весь массив из брёвен и камней скрипнул, чуть осел.

Больно мне! Зачем пинаешься?

Хриплый, отдалённо знакомый голос жаловался.

Прости, не замечал тебя здесь.

А меня никто не замечает! Мы, между прочим, тут больше часу сидим вместе. Вынужденно слушаю твою болтовню.

Почему молчал?

А сказать было нечего!

Сейчас есть, что сказать?

А может, и есть теперь.

Говори же, не тяни!

Они тебя все обманули.

Голос выдержал паузу, прежде чем начать историю.

А нас отправили сюда, как только стало известно о переходе через границу армии светлых. Заняли посёлок, разделились на пятёрки и затаились — каждая пятёрка в своём домике. А светлые...! А! А!

Голос задыхался. Словно забыл, как вдохнуть. А-канье превратилось в й-канье. Последовал глубокий вдох. Солдатик не решался перебить.

А они рисковать не стали.

Продолжал, будто и не было странной паузы.

А ударили по нам градом снарядным — и хуй с нами. Троих-то наших завалило, а мы вот в подвал успели. Завалило, вот и сидим.

Неужели от страха позабыл всё?

Нет, всё помню! Всё так и было! Спасибо, что прояснил! Не запутаюсь больше.

А всё равно ты подозрительный.

Я-то? Чего я подозрительный?

А как же, сам же светлым себя назвал.

Не было такого! Не называл! Не называл себя светлым!

Не ври, тварь светложопая!

Нет, я ваш! Меня обманули, сам сказал.

Крикнул солдатик и замолчал, ждал ответ, вслушивался в чёрный звон. Что-то холодное упало на щёку, но не заставило двинуться. И тёплый ветерок погладил мокрую полоску лица. До боли сократилась каждая мышца.

В животе, у левого края тела, проскочила резкая боль.

Я тебя слышу! Не подходи. Убью тебя, не подходи. Не трогай меня!

Крови не видел и всё-таки мог отличить удар ножа.

Получил? А я больше и не трону. Хватит с тебя, гадкий шпиён.

Хриплый голос смеялся, потом закашлялся и смолк.

Где ты? Чего молчишь? Задохнулся?

Во всяком случае, сумасшедший больше проблем не доставлял.

Солдатик лёг на кровоточащий бок, прикрыл глаза. Для верности тронул веки.

Тело поступательно скатывалось с холмика, на который солдатик взобрался. Он нервно подталкивал себя обратно, пока силы совсем не оставили. Напрочь бросил все попытки сохранить прежнее положение. Так, в полудрёме, и катился с пригорка.

По-медвежьи перевалился на спину.

Кто здесь?

Сыночка, вставай.

Мама? Как хорошо! Как хорошо, что пришла! Хотя, нет. Плохо. Очень плохо! Мама, что ты здесь делаешь?

А ты забыл? Ох, милый, как же я устала.

От чего, мама, устала? Что такое?

Но хорошо, что ты проснулся. Как стукнулся, так и спал, так и спал. Ничего не помнишь? Наверно, от испуга. Ты ведь всегда трусливым мальчиком был, не то что твой братишка. Что это я, прости-прости. Как чувствуешь себя?

Мама, меня ножом ударили!

Ну что за выдумки? И где кровь? Посмотри хоть на себя, дорогой.

Снова посмотрел, снова себя ощупал. Снова ничего не понял и кивнул. Молчание мать истрактовала по-своему.

Совсем-совсем ничего не помнишь? Ну как ты так? Хотя понятно, стукнулся — аж прозвенело. Ну, слушай, дорогой.

Когда на посёлок с неба посыпалось, мы дома с тобой сидели. Отец со старшим ушли утром ещё, и тут шум. Дикий шум на крыше самой! Потом — свист. Мы — в подвал. Я-то первая спустилась, а ты, хоть меня и пропустил, торопился и боялся сильно. Прыгнул, в общем. Головой вниз. Выход завалило. Так и сидела с тобой, чуть не плакала.

Я же, мама, солдат. Я же…

Чего выдумал? Побойся Бога, какой солдат? Мы тебя в жизни бы не отпустили.

Точно. Не отпустили бы, вас знаю. Потому и не спросил ничего. Сам ушёл.

Как же ты в солдаты?

Вот как: собрался и ушёл и записался. Только, видимо, всё перепутал и не в те войска документ отдал.

Ох, горе-то какое! В какие войска? Что ты перепутал?

Светло-серых и тёмно-серых перепутал. Какой дурак! Мама, я и сейчас не помню. Мы из каких?

Он точно не видел ничего, но воображение нарисовало мать с опухшими глазами и таким грустным и глубоким взглядом.

Я, сыночка, сама давно не помню, к кому мы относимся. Есть ли разница?

Меньше всего в этой жизни ему не нравилось спорить с матерью, но приходилось. Случались моменты, когда «отступить» значило потерять самого себя.

Мама! Разница большая, перепутать нельзя. Как ты только можешь говорить такое? Они там совсем другие, совсем неправильные! Напали на нас!

Почувствовал он, как руки его начинают на тело давить, и понял, что мама его обнимает.

Ты спи лучше, а мы потом всё узнаем. Про белых твоих узнаем, про чёрных и про серых. Захочешь — про синих узнаем и про зелёных. Только не ругайся.

Из тихой тёмной глубины не хотелось уже вылезать, хотелось только безболезненной кончины. Просто раствориться и трупа не оставить. Или ждать, пока чёртов дом не обвалится.

Сухими глазами смотрел, как ему казалось, вверх, на крышку гроба.

Подвал — реален. Больше нечего сказать.

И увидел он скрип. Знакомый голос спускался в его тёмную обитель. Возможно, появился даже свет, но солдатик света не узнал, не отличил от темноты. Или была ночь?

Солдат, вставай, лентяй убогий!

Командир снова кричал.

Мы поймаем эту тварь, засевшую с тобой, и тебя спасём! Вставай, кому сказал!

Вы меня простите снова, но я сам уже не знаю, за кого мне воевать. Капитан, может, уже оставите меня?

Совсем расслаблен солдатик. Ему уже нет дела никакого до происходящего.

Какая тебе разница? Ничего не важно. Не важно даже хочешь: ли, страшно ли. Важно только то, что у него был нож, а у тебя нет.

Из последних сил сел.

А теперь бери оружие и иди!

Он ещё здесь, говорите? Дайте же мне оружие!

У тебя уже есть. Неужели я должен вечно тебе жопу вытирать?

Солдатик начал хлопать по земле пока не нащупал достаточно тяжёлый камень.

Убей, убей эту тварь!

От восторга капитан визжал, слюни его кипели и разлетались в стороны. Солдатик слушался, солдатик встал, но имел неосторожность задать вопросы слишком тяжёлые, фундаментальные.

Но почему я? Зачем мне это?

Капитан закрыл рот, втянул жёлтые слюни обратно. Солдатик понял — капитан боится.

Нет, не трус.

Не трус.

Подтверждал маленький мужичок в капитанской кепке.

Растворилась всякая усталость. Поднял солдатик огромную свою руку и опустил камушек прямо на капитанскую макушку.

Глухой стук, как по дереву, не полетел далеко. Отразился от цели и вернулся к ушам солдатика.

Вот и конец вам, капитан.

Эй! Выходи скорее! Скажи честно, он ведь только обижал нас? Почему молчишь, дружище?

Когда попытался идти, обнаружил, что всё ещё лежит, но значения этому не придал. Ждал мальчика. Друг не объявился, даже слова не сказал. Тихо кричал?

По привычной схеме приложил палец к губам. Закричал что было сил, взывая к мальчику. Не почувствовал, что губы разомкнулись. Солдатик лежал, молчал в бесконечно отдаляющийся потолок.

Неважно. Я ещё живой — это важно. Правильно тот сказал: «Какая разница?». Мне без разницы. Я пойду убивать. Убивать вы меня научили. Теперь уже без разницы, кого.

Дико озирался, в поисках новой мишени.

«Щёлк» — Как от ручки.

«Щёлк-щёлк» — Снова и снова.

Солдатик ползёт на звук. Стукнулся о стену лбом. От непрекращающейся боли кричал, психовал. Судорожно начал ощупывать стену, пока не тронул пластмасску. Контуры походили на выключатель. Долго не думал перед нажатием.

«Щёлк»

Сразу стало всё видно. Солдатик лежит не в грязи, а на дощатом полу, вверху не люк, а белёный потолок и большая зелёная люстра.

Испугавшись таких изменений, хотел выключить свет обратно, но выключатель пропал вместе со стеной.

Робко, резкими испуганными движениями глаз, изучил пространство.

Пусто. Большущая комната.

Только столик, у столика — табурет, на табурете — старичок. Крутит бороду как лассо и хохочет.

Эй, ты! Старик!

Подходи-подходи. Подходи скорее-скорее! Как напугал-напугал меня! Думал, уже не придёшь! Иди же сюда! Ой, точно ведь. Точно-точно!

Смеялся как ребёнок. По-поросячьи подвизгивал, утирал камни слёз. Каждая слезинка была размером с глазное яблоко, и выдавить каждую удавалось с трудом.

Старичок повернулся. Мокрая от слёз майка облепила тощее тело.

Лежи! Лежи-лежи! Ты уже не встанешь. Знаешь ведь?

Да, знаю уже всё. Идти точно некуда.

Солдатик начал злиться.

Никуда уже не! Не-не-не…

Знаю! Замолчи! Не произноси вслух.

Не грусти. Пришёл мне настроение портить? Давай поиграем? У меня тут весело-весело! И делать ничего не нужно. Хочешь ведь? Хочешь? Хочешь-хочешь? Правда, хочешь? Я знал, что согласишься! В твоём-то состоянии! Ничего не делая веселиться-веселиться!

Солдатик молчал. Его пугало дедово лицо. Оно словно кастрюля кипящая. Вся морда бурлила в слезах, а глаза, рот, нос — перекатывались, менялись местами и путались. Под конец монолога все части лица разварились, смешавшись в кашку с комочками.

Дед, помоги. Ты ведь Бог, наверное.

Так-так?

Наклонился над солдатиком и каша тягучими комками начала падать, смазывать сухие губы.

Посмотри, дед, на рукав!

Смотрю-смотрю!

Флажок видишь?

Вижу-вижу.

Какого цвета?

Дед попытался сдержать смех, но тонких его рук не хватило. Сначала лицо надулось в пузырь и загудело, а потом вовсе лопнуло, обляпав кашей всю комнату.

Демонстративно сунул тощий кулачок в опустевшую голову, стёр с внутренних стен остаток каши, блеснул серебряным покрытием.

Да ты уже знаешь-знаешь игру!

Ну-ка!

Схватил солдатика под коленями и потянул к столу.

Какой тяжёлый! Тяжёлый-тяжёлый!

Посадил его в угол.

Солдатик не тратил силы ни на сопротивление, ни на поворот головы к окну и всё равно видел, как солнце освещало серую стенку.

Старик тёр руки, выжидал закат. Солнышко уходило дальше, оттенок стены менялся.

Нет! Останови, не продолжай! Нельзя цвет флага менять!

Когда оттенок сменился окончательно: Шум, свист, громкий смех старика и очередной удар.

Здание даже треснуть не успело. Рухнуло, сровнявшись с землёй полностью. Ни подвала, ни даже маленького кармашка воздуха не осталось. Как бетоном залили. Крыша распрямилась, одеялом растянулась, спрятала солдатика от будущих ударов.

Я долго следил за солдатиком, но тот с места не двинулся. Бросил поиски истины или просто не мог продолжать. Точно не знаю, ведь в подвале было до того темно, что хоть глаз выколи — ничего не увидишь.

Никто трупа солдатика не нашёл. Даже не искали. Легче оказалось дом снести, чтоб тот своим убогим видом не портил пейзаж.

Закончилась война, если память не изменяет, четвёртым днём. Пятым — установили памятник близ первого и последнего занятого посёлка. Стоит он до сих пор, между камнем с надписью «В память героям 147-ой Отечественной войны» и «В память героям 149-ой Отечественной войны».

Посёлок занимали ещё много раз, то светлые, то тёмные — результат переговоров. И это не шутка! Высшие руководства обоих стран решили, что справедливо будет обмениваться посёлком каждый год, чтобы никому обидно не было. Однако, без битвы отдавать, — Согласитесь! — совсем не по-мужски. Вот и повторяли обстрелы.

Третий день войны всегда становился последним. Не кончался, а только засыпал на год.

Чудесная-чудесная игра.