На войне как на войне

Капитан Васильев вздохнул и сел, неловко вытянув ногу.

- Товарищи… Когда ваш политрук предложил мне рассказать о дореволюционных Охотниках, я сначала ответил, что ведь почти ничего не знаю. И только потом подумал, что мы, люди, должны друг другу рассказывать как можно больше. Живем мы меньше многих, врожденного знания очень и очень мало. Даже книжное знание – это уже не то. Надо рассказывать. Только не ждите этакого романа, с началом и концом, чтобы сюжет и все загадки решились. Что видел, то видел. Чего не знаю – придумывать не буду.

Он обвел глазами комнату, в которой собралось около двадцати человек – в основном новички. Только на задних рядах, ближе к тени, привычно незаметные, сидели опытные Охотники. Те, кто случился в Центре. Дверь тихо скрипнула, и на предпоследний свободный стул опустился еще один знакомый человек. Нашел-таки время, не уехал сразу.

Васильев слегка улыбнулся и продолжил.

- Собственно, когда мне предложили рассказать о моем первом деле, скорее всего, имелось виду дело, проведенное мною уже в наших частях. Но эти архивы для вас открыты, вы все можете прочесть сами. Первым же для меня было совсем другое дело.

Причем, сразу оговорюсь, к этому делу придется заходить издалека.

…Полковник Вольховский, который увез меня из брянской губернии, был не простым экзорцистом, а внуком одного из тех дворян, что еще в двадцать пятом году прошлого века пытались очистить столицу от вампиров. Его семья в течение трех поколений избегала больших городов, и его отец сам разработал некоторые из мер охраны населения, которыми, кстати, мы по сей день пользуемся. Полковник свозил меня в Киевскую лавру, где получил какие-то свидетельства (я видел бумаги, но не читал их), после чего оставил в маленьком поместье под Липецком, а сам уехал.

В поместье жили - его жена, Елена Сергеевна, а также Антон Сергеевич и Анна Сергеевна, ее брат и сестра. Анна Сергеевна была белая монахиня, и в очередь с сестрой ходила на операции в соседнюю больницу – они обе имели медицинское образование. Вторая всегда оставалась дома. Слуг в доме было двое – бывший солдат Иван Евсеевич, и кухарка Розалия Генриховна, эмигрантка. Еще приходила женщина из деревни убираться.

Вот вы усмехаетесь, товарищи. Кухарка, уборщица. Тем не менее, я свидетельствую, что барской жизнь этих людей не была. После операций, которые шли с утра до вечера, женщины приходили домой едва живые. Брат их, несмотря на тяжелую болезнь, писал книгу, к сожалению, утраченную в годы революции, я и сам ее не читал. Лишь слышал отдельные главы, которые он читал сестрам вслух.

Та сестра, которая оставалась дома, приглядывала за мной и Антоном Сергеевичем. Как я сейчас понимаю, надзор за мной шел неукоснительный, тогда я лишь ужасно уставал, мне было не до слежки. Дело в том, что полковник потребовал от семьи за полтора года подготовить меня к поступлению в Дворянский Корпус. За этот срок я прошел весь курс гимназии. Достаточно сказать, что к концу этих полутора лет я не только знал математику на уровне решения тригонометрических уравнений, но и свободно говорил по-французски, читал и писал на латыни и греческом. Языкам меня учил Антон Сергеевич.

На первый взгляд он был человек совершенно здоровый. Мы встречались по утрам в столовой, раскладывали книги и работали до заката, только лишь с перерывом на обед. Учитель он был хороший, терпеливый и интересный. Однако вечером Антон Сергеевич менялся. За ужином он всегда сидел с самой дальней от меня стороны стола, смотрел как-то искоса и беспрестанно курил. А всего через два месяца после моего приезда он случайно столкнулся со мной в темном коридоре и закричал. Я сбежал к Ивану Евсеевичу, и увидел, что тот стоит на лестнице с пистолетом… Сестры увели Антона Сергеевича в спальню - у него случился сердечный приступ, а мне не велели ходить по дому одному, и на следующий день, за ужином, каждая из сестер подарила мне по серебряному браслету. Антон Сергеевич после часто смотрел на мои браслеты, когда держался за сердце, и заметно успокаивался. Потом, уже имея многолетний опыт работы в наших частях, я видел много таких людей. Это те, кто остался жив после встречи с нелюдью. Где и как он пережил это – я не знаю. По ночам, особенно в полнолуние, ему обычно становилось хуже, сестры и Иван Евсеевич дежурили у него в комнате. Но, тем не менее, именно в эти ночи кто-нибудь обязательно заходил и ко мне, приносили заваренные травы – кажется, полынь, горечавку, донник - остальных не знаю - и внимательно следили, чтобы выпил. Не знаю, насколько я обязан этой семье своим душевным здоровьем. Я не слышал вообще о случаях, когда такие, как я, смогли стать полноценными членами общества.

Но это все была, товарищи, присказка.

Сказка же началась, когда полковник забрал меня, подготовленные сестрами документы о том, что я являюсь внебрачным сыном Анны Сергеевны (оказалось почему-то важным сохранить мне настоящие имя, фамилию и отчество) – и мы отправились в город, даже имени которого сейчас нет на карте. В то место, которое мы с вами называем Ленинград…

Уже на подъездах к городу мне стало плохо. Сначала я кутался в плед, лежавший на лавке в закрытом экипаже, потом начал плакать - это здоровый-то лоб шестнадцати лет! – потом, вы не поверите, товарищи, я забрался под лавку, на которой сидел полковник, спрятался за его ноги и тихо скулил. Так страшно мне не было никогда в жизни. Полковник же, человек строгий, только гладил меня по голове и тихо успокаивал. Он говорил, что надо привыкнуть. Что если я ему помогу, и буду делать только то, что он говорит, то возможно, это место станет лучше. Что тут живут обычные люди, которые не чувствуют, и мы – военные – должны их защитить… Я все понимал, но плакать перестать не мог.

Когда вы сейчас ходите по Ленинграду, вы только изредка можете почувствовать, на что был тогда, в десятых годах, похож этот город. Это было… настолько выморочное место, место, где целые кварталы были населены людьми с поголовной анемией, где половина детей умирала от потери крови, не дожив до трех лет. В этом городе человек мог посреди бела дня сесть на лавку в туманном парке и более никогда с нее не встать, потому что те, кто обычно охотится ночью, не боялись выходить и днем. В этом городе солнце светило слишком редко. Несколько кварталов, припортовые и литейные, десятилетиями жили в обороне. Люди оттуда научились пользоваться своим тяжелым металлическим ремеслом как защитой, хотя и не полной. Огонь и горячий металл хотя бы разгонял холодный шелестящий туман, которым был наполнен весь город.

Полковник представил меня к экзаменам в Дворянском Корпусе, которые я прошел блестяще – никто бы и не подумал, что я сын крестьянина, еще два года назад считавший до ста и гордившийся этим.

И вот собственно в Корпусе-то и произошло первое мое дело, к которому полковник меня так тщательно готовил. Я не был сотрудником. Я был, честно сказать, живцом.

В общем, все произошло в течение пары недель. Мои соседи начали становиться бледными и задумчивыми, один за другим у ребят менялся характер. Сначала я меня поражала разница между моими сокурсниками и старшими – мы как-то пытались объединяться против жестоких шуток, отбивались – но один за другим самые симпатичные ребята вдруг начинали с увлечением препарировать лягушек и котят, играть в споры «на боль» - кто дольше выдержит…

Как раз в это время весь набор Корпуса был представлен ко двору. Вы читали, а я своими глазами видел ребенка, которого инициировали, к счастью, неудачно, еще в утробе матери. И его сестер, удивительно румяных девушек среди стайки бледных фрейлин.

На следующую после приема ночь в Корпусе начали случаться странные происшествия. Внезапно умер один из педелей. Это были такие, наполовину охранники, наполовину воспитатели, а скорее фельдфебели – сторожившие курсантов. На следующее утро – другой. Меня вызвал сам камергер и осторожно расспрашивал – не видел ли я ничего подозрительного?.. Я же смог только сказать, что спал обе ночи непробудным сном, не слышал даже ночных курантов, которые меня обычно будили в полночь долгим боем.

Тут внезапно приехал полковник и во всеуслышание объявил, что Анна Сергеевна плохо себя чувствует и желает срочно видеть. Никакие возражения корпусного начальства (а вы можете мне поверить, что они возражали!) не подействовали, полковник был удивительно груб и деспотичен, мы немедленно сели в пролетку и уехали - но не из города, и остановились в небольшой гостинице вблизи Литейного завода.

То, что я видел ночью, оправдало все мои страхи. Я не могу с тех пор осуждать навсегда испугавшегося Антона Сергеевича. Полковник и двое его коллег (один из них, как потом я узнал – сам Дзержинский) затаились в моей комнате, где приказано было открыть окно на ночь. Я, кажется, заснул… А потом понял, что кошмары мне вовсе не снятся.

Утром еще трясущегося меня выкупали в чане, где вместо воды был налит настой известных вам, коллеги, трав, и в закрытом купе вывезли прочь из города. Полковник Вольховский сказал мне спасибо – за то, что был послушен и не самодеятельничал, и дал почитать материалы на тех, кого ВЗЯЛИ в эту ночь. Тех, кто счел нужным проявить личный интерес к неинициируемому подростку. Тех, кто считал, что править Россией должны только их птенцы.

Это, конечно, были не те, кого потом сожгли выстрелами корабля, имя которого в переводе с латыни означает «Заря», и не те, кого мы несколько лет ловили по всей - уже нашей - стране. Но, как сказал полковник, были получены доказательства, было положено начало.

Вот, наверное, и все…

После долгих вопросов Васильев встал и прошел вдоль рядов стульев к заднему ряду.

- Я смотрю, урвал времени послушать старика?

Старшина молча кивнул и улыбнулся. На крыльцо, одновременно вытаскивая папиросы, они вышли вместе.