На златом крыльце сидели...

Утро было тихим, почти безмолвным, и солнечные лучи, как ленивые змеи, бесшумно заползли в маленькое зарешеченное окошко тюремной камеры, потревожив ее обитателей. Двое в черных полевых сапогах и изношенных, рваных, некогда синих с золотыми эполетами мундирах старорежимной эпохи узников, старик и юноша, ютились на узких нарах напротив массивной, ржавой насквозь стальной двери толщиною в палец. Молодой закрыл исхудавшее, осунувшееся избитое лицо с запекшейся струйкой крови на лбу, худой, словно плеть рукой и перевернулся на другой бок. Его старший товарищ укрылся какой-то засаленной, видавшей виды и изъеденной клопами тряпкой, в котором даже самый искушенный кутюрье не смог бы признать выходного царского мундира. Дорогие пуговицы были вырваны прямо с кусками ткани, золотые погоны, расшитый аксельбант, словом, все, что в прежние времена могло придавать этому предмету гардероба хоть какую-то торжественность было или грубо изъято, или вымарано до полной неузнаваемости. Голова пожилого пленника была перевязана грязно-серым бинтом, а в пенсне, уютно пристроившегося у мужчины на носу, левое стекло покрылось элегантной паутиной трещин. В углу, на бедном стоге прошлогоднего сена заняла место другая пара – мужчина средних лет с руками, закованными в цепи, сюртук и жилетка которого тоже были далеко как не бедного пошива, и его компаньон, почти ровесник в одетый в черную военную форму, тоже пыльную и изъеденную. Вместо левого глаза на овальной лысеющей голове красовалась повязка, блестящая и лакированная, отражавшая юный солнечный свет, словно водная гладь. Возле окна примостились еще двое – один худой и высокий, как жердь, в небогатом рабочем костюме, единственный среди всех не мог похвастаться наличием обуви и на вид был ровесником молодого человека, тщетно пытавшегося загородиться от солнечного луча на нарах. Возле окна не было ни скамьи, ни сена, ни даже табурета, оттого лежал парень просто на каменной кладке пола. Последний обитатель камеры, низкорослый толстяк в накрахмаленной рубашке и серых брюках, еще чистых и отглаженных, уже бодрствовал, и теперь тщетно пытался допрыгнуть до зарешеченного окошка. Из-за комплекции человека затея эта была изначально обречена на провал, однако тот, будто не желая признавать поражение, пыхтел и снова прыгал вверх. Утро снова безжалостно входило в свои права, чтобы принести узникам новый день, полный неясности, страха и обреченного осознания изменившегося мира. Произошла Революция.

- Кто-нибудь, умоляю, уймите этого засранца, - наконец, не выдержав, подал голос закованный мужчина в жилетке, - мне уже нечего терять, кроме моего спокойного сна.

- А мне есть! – взвизгнул толстяк, - Мне есть! Я здесь по страшному недоразумению, и меня скоро освободят!

- Ага. Как же, по недоразумению, мы все здесь по «ошибке» - сидящий хрипло рассмеялся, - всех «освободят», даже не переживай. Один «Бах!» - и ты будешь свободным.

— Это вы здесь за дело! Вы, эксплуататоры и тираны! Сатрапы! Враги Революции! А я невиновен, слышите меня? Слышите? – в голосе толстяка перемешался животный страх с каким-то тусклым отчаянием.

- Нет, друг, прослушку они ведут вечером, тогда покричишь, - подал голос юноша с нар, - тогда и покричишь, а сейчас береги силы. Они понадобятся тебе.

- Да, - добавил его сосед, - но не переусердствуй, а то окажешься в карцере или еще где, как вот он, - старик кивнул на одноглазого.

- О, да! Они морить я голод, бить лицо и издеваться! – гулко влез в беседу человек в черном.

-Они обещали, что отпустят меня! Да, ну приторговывал я материей ихней, ну что с того-то? Время сейчас сложное, каждый живет как может.

- А ты кто такой вообще будешь? – босоногий парень, тоже проснувшись, присоединился к беседе, - тебя вчера бросили сюда, а ты и не представился.

- Я не собираюсь представляться перед какими-то оборванцами!

- Ну, ну, голубчик. Не горячитесь так. Никогда не следует забывать о вежливости, - закованный укоризненно поглядел на толстяка, - кто знает, возможно мы последние спутники вашей жизни. Зачем же вы так?

- Вы преступники! Мне сказали, что в этой камере будут сидеть самые злостные враги Революции. Они хотят сломать меня. Хотят…

-Ну, насчет них не обещаю, но за себя могу поручиться. Видите их? – закованный позвенел цепью, - но за ваше хамство я действительно могу вам что-нибудь сломать. Как шею того конвоира.

- О да! Конвоир быть невежливый скот!

- Тихо вы, - шикнул на них старик, - вдруг все-таки слушают.

- Так вы, что…не преступники? – удивился толстяк.

- Отчего же. Преступники, самые настоящие преступники. Злостные и опасные. Раз не хотите вы – мы сами представимся, все равно наша жизнь уже решена.

- Решена?

- Да, моя так точно. Да и сына тоже. Думаю, меня вы знаете.

- Упаси господь!

- Ваше высочество, у вас не будет золотого? – обратился старик к сидящему.

- Увы, ваше императорское, все на махорку сменял, - ответил тот.

- Императорское?! – Толстяк от удивления смог допрыгнуть до заветного окна.

- У меня есть! – вдруг сказал босой, - последняя.

Старик приосанился и повернул голову в профиль.

- Узнаешь своего государя? – иронически спросил тот толстого.

Низкий человек долго поочередно вглядывался в профиль на монете и в перевязанную голову, но затем бухнулся на колени, и завыл:

- Ваше величество, ваше величество…

- Знаю, что мое. Очень приятно, Царь, - кряхтя и пытаясь рассмеяться, низложенный самодержец символически протянул руку в воздух. А это мой сын – Царевич. Да только не царствовать нам уже, думаю.

- Здрасьте, - неодобрительно протянул высокородный юноша, косясь на бившегося в поклонах толстяка. Остальным обитателям камеры не было до него ровным счетом никакого дела. Одноглазый ковырял щепкой в белоснежных и слегка поредевших зубах, его сосед поудобнее устраивался на сене, а молодой человек рядом, подтянувшись к решетке, увлеченно рассматривал тюремный двор, благо его рост позволял делать это почти стоя на земле.

- Этот интеллигентный господин в кандалах, - продолжил Царь, - мой коллега и союзник по Великой войне, заморский Король, господин северных земель, владыка рек и озер, законноизбранный правитель. Эй, ваше высочество, я ничего не упустил?

- Упустили, ваше императорское. Многое упустили. Государство вы свое упустили, армию, семью, возможность сбежать, да и жизнь тоже, а титул мой назвали верно, - горько усмехнулся Король. Скажите мне честно, как можно было проспать Революцию? Это не церковный хор трех с половиной мамаш, а громкое и яркое мероприятие.

- Да...- замялся Царь,- Кто ж знал, что они вот так-то…Подумаешь, велел демонстрацию рабочую расстрелять и паек снизить, а они – вот сразу чего…Даже протрезветь толком не успел, так меня революционные комиссары из дворца и выволокли…Еще и радовались, волки позорные. Впрочем, о чем я. Вернемся к нашему скромному клубу. Рядом с моим коллегой, - царь снова покосился на ехидствующего короля, - его племянник, Королевич, будущий наследник и командир королевского войска. Ну как, будущий…Ни армии, ни королевства, по моим сведениям, больше тоже нет. Я пригласил их к себе, чтобы они помогли мне подавить это несчастное восстание.

- О, да! Меня приглашать подавлять восстание, - снова влез Королевич, - по итог, восстание подавлять меня. Какой ужас.

- Племянник никогда не отличался любовью к языкам, - сказал король, - но, кроме него, на престол мне готовить было некого. Своих я застудил-с в молодости. Нас били даже сильнее, вспомнили, как он кого-то повесил, кажется из комиссаровой родни, когда подавлял очередной крестьянский бунт. На допросе племяш все рассказал, и конвоир начал его избивать, говорил, что такая мразь даже клетки недостойна. А он молод, горяч, родная кровь… Вот я и вмешался…Три человека не смогли расцепить! Второй месяц уже цепь не снимают, боятся. Ваше императорское, ну говорил же вам, зря вы в эту демократию играли! Права какие-то им давали, рабочий нормировали в двенадцать часов, а им, скотам все было мало. В моем королевстве люди работают, пока не падают от усталости, а потом работают еще!

- Ваше высочество, и где же теперь ваше королевство? – учтиво, но язвительно поинтересовался царевич, - мне кажется, в одном месте с нашим.

- Увы, - признал Король, - именно там. И жизнь наша, и сами мы – все там. Знал бы, - жег эти деревни целиком, но куда теперь там. У них Революция, видите ли. Порядок новый. Равенство людей, свободы, какая ж гадость. Они не понимают, что через полгода передохнут или с голоду, или от злости – потому как не может чернь править, ее место – под нашим сапогом, и не нам, и не им то решать.

- Да, на снисхождение нам уже не рассчитывать, - задумчиво произнес царевич, - в мирное время я уговорил отца заменить смертную казнь пожизненной каторгой в рудниках, - и пользы больше, и гуманнее…

- Сам то-ты как, хотел бы на рудники эти, гуманист? – неожиданно резко спросил его босой.

- Нет. Рудники заменяли смертную казнь – но по факту, скорее откладывали ее на время. Там не жили больше пары месяцев. Я назвал это «уничтожение трудом». Просвещенно и демократично, мне кажется.

- Мой сын, - с гордостью сказал Царь, - светлая голова, был бы прекрасным царем. А, да, вот тот молодой человек, - Сапожник.

- Сапожник? Среди высшей аристократии?

- Его ремесло не обувать, а скорее разувать, - улыбнулся Король, - вор, первоклассного качества вор, да только и таких судьба подводит. Снял он сапоги с ихнего комиссара, да еще записочку оставил, мол, взял самое ценное в комнате. Вот его и приняли товрищи-революционеры, а сапоги комиссар забрал обратно. У них за воровство положена конфискация всего, но у парня брать-то и нечего, вот и бросили к смертникам.

- За воровство они воровать у вора больше? – удивился Королевич.

- Типа того, - ответил Король, - у нас за воровство полагалась публичная порка и клеймение. Просто и эффективно, а главное – действенно. Шрамы заживут, а клеймо останется, и никто с вором дел иметь не будет, - а сам-то ты, - король прищурился, - кто такой?

- Портной я, - признал поражение толстяк, - шил форму их военным. И вашим, - он кивнул царю. И вашим, - портной поглядел на короля. И, кажется, вашему племяннику тоже, боюсь его китель слишком испорчен, но я все же узнаю свою работу. Делал, делал, шил им, шил, а потом понял, что обойдутся и без материи, мне тоже покушать надо. Говорят, из-за плохого обмундирования у них корпус где-то в горах насмерть замерз, вот и посадили за «контрреволюцию». А мне то-что, что замерз? Их проблемы, они сами пошли в эти горы. Я исправно делился с комиссаром прибылью, и все было в полном порядке.

- В порядке не был твой рассудок, Портной, когда ты решил уповать на их честность, - сказал ему Царевич, - ты же знаешь законы конкуренции. Зачем комиссару делить с тобой прибыль?

- С того, что я знаю всю эту схему, и на первом же допросе следом за моей головой полетит весь их штаб. Я уверен, что это просто недоразумение, и меня скоро вытащат.

- Вытащат, не переживай, - сказал Портному Сапожник, - вон, они уже поставили столбы, и сейчас будут чистить оружие.

- Что, нас даже не покормят напоследок? – расстроился Король, - впрочем сам я часто морил смертников голодом - но то были преступники, бунтовщики и мятежники…

Массивная дверь со скрипом и лязгом открылась вовнутрь. За ней стоял гладко выбритый офицер в черной шинели со срезанными погонами и двое солдат, тоже без прежних воинских знаков, сброшенных, как пережиток.

- Царь, Царевич, Король, Королевич, Сапожник, Портной!

- Таки допустим мы, - уклончиво ответил за всех Король, - а что, нам уже пора?

- Вам давно уже пора, - прошипел с ненавистью офицер, - а ты кто такой, чтобы разговаривать так с командиром революционной армии?

- Не твоего ли брата мой племянник вздернул на суку, как последнюю собаку? Нет? Ах простите, я, кажется, обознался.

Удар винтовочным прикладом обрушился на голову дерзкого самодержца с небывалой силой. Тот не успел даже ойкнуть, а только мешком повалился на пол.

- Этих всех – во двор! Кроме Портного – его к Комиссару.

Солдаты, вошедшие в камеру, брали под руки одного из обитателей и выносили во двор. У царя не было сил, чтобы идти, Царевича подгоняли штыками, Сапожник шел молча и слегка улыбался, а Королевич позволил вывести себя абсолютно без сопротивления, лишь обреченно глядя на недвижимое тело с лужицей темной крови под ним. Краем глаза портной увидел, офицерские сапоги, незаметно для последнего, перекочевали прямо на ноги к Сапожнику. Последний раз в жизни тот одержал маленькую победу.

- Ах, дорогой товарищ Портной! – встретил его в кабинете Комиссар, - произошла ужасная ошибка, недоразумение! Клянусь его императорским…- он осекся, - клянусь нашим революционным вождем, что я сделал все, что в моих силах, как только узнал, что вы оказались здесь! С вами дурно обращались.

- Нет…- задумчиво протянул портной, попивая заботливо налитый стакан черного чая.

- Надеюсь, это не омрачит нашего сотрудничества. Инцидент в горах я замял, они сами виноваты, что пошли туда. Вы же уже приготовили новый транш?

- Трудно сделать это в камере смертников, - ответил Портной.

-Постарайтесь. Вы же не хотите оказаться там снова?

- Не хочу.

- Все, вы свободны, товарищ Портной. Часовой вас проводит. Часовой!

Толстяк вышел за ворота старого здания тюрьмы, и огляделся. Утро уже наступило, и воздух, и природа – все говорило о том, что утру суждено быть добрым.

- Цельсь! – раздался вдруг голос из-за забора, - Пли!

Прогремело несколько выстрелов, затем еще один, - видимо по кому-то попасть удалось не сразу. Портной испуганно оглянулся на КПП, где на крыльце лениво жевал табак часовой, а само крыльцо будто бы вдруг засияло золотым светом в лучах утреннего и молодого солнца.