На зов

Солнце клонилось к закату, и таверна гудела от гомона выпивох. Тут же танцевали подвыпившие женщины, задирая подолы так, что бесстыдно обнажались их ляжки и рюши панталон. Мужчины болтали о своих промыслах, феодалах и черни, что путалась под ногами и побиралась. И все как один сетовали на бесчинства доморощенных рыцарей, что младшие сыновья феодалов собирали вокруг себя, чтоб грабить ремесленников, торговцев и прочий рабочий люд. Но самой, пожалуй, острой темой были новости, что горожане получили из церкви.

И вот прямо за центральным столом уселась компания мужчин разного промысла и делилась новостями, лакая кислое пиво после трудового дня.

— Слыхали, слыхали сегодня после мессы чего там болтали-то? Говорят, в столице нынче словили целый культ протестантов. Говорят, жечь будут всех до единого. Признались, говорят, во всём.

— Да слыхали уж! Там же сидели с женами! Ты лучше меня послушай. Слыхал я, что камень какой-то один муж учёный создал. Говорят, железо в золото превращает.

— Ого! Это как это?

— А дерьмо в золото сможет превратить?

Компания разразилась хохотом.

— Да ты сам такое золото потом в руки не возьмешь! Тьфу, башка дурья!

— А не колдовство ли это? Чего с тем мужем-то стало?

— О чем болтаете? Подлейте-ка пива, люди добрые! — сдвинув к ним стул и присоединившись к компании, сказал крепкий мужчина лет так тридцати с лишним. Был он статно сложен, прилично одет, по-мужски обаятелен и весьма красив. Особенно по меркам местного скопища.

— Жан, садись, конечно! Налейте ему да до краев, чтоб полилось, — весело сказал один из мужчин, радушно принимая новобранца. Остальные были также дружелюбно расположены к нему.

— Хорошо ты вчера тех бандитов прогнал. Не будь там тебя, все мои горшки бы разбили, проклятые негодяи. Весь труд пропал бы, и чем потом жену да детей кормить? — сказал второй, щедро наливая Жану пива.

— Приятно работать с теми, кто труд по достоинству ценит, — ответил он и вскинул брови. — За щедрость я шкуры своей не пожалею, каждому пинка дам такого, что срать потом нормально не сможет и женщин ублажать.

Мужчины засмеялись и подняли кружки.

— За выгодное сотрудничество.

Все осушили свои кружки и на миг глянули на выпивающих неподалеку женщин. Те хохотали и болтали о чем-то.

— Совсем стыд уж потеряли. Бога бояться перестали и мужей своих не признают. Увидит глаз божий и доберется до них церковь, да сразу по-другому запоют. Проклятые прелюбодейки, — проворчал один из мужчин.

— Оставь их. Это дело их мужей, а не твое. Ремеслом занимайся, бог сам знает, кому за что ответить придется, — сказал Жан и подлил себе еще пива.

— Ты потише такие речи-то говори. За протестанта примут да вздернут, — прошептал второй, настороженно оглянувшись.

— Какие еще протестанты? — отмахнулся Жан. — Уже камень, превращающий железо в золото, создали, слыхали же сегодня сами. Вот-вот, да человек каждый заживет так, что королю и папе не снилось. Алхимики этот мир изменят раз и навсегда, вот увидите.

Мужчины стали серьезными, и один из них отодвинул от Жана бочонок с пивом.

— Иди-ка протрезвей лучше. Да помолись и покайся за свои грязные слова. И тут больше не болтай такой мерзости.

Жан криво улыбнулся. Осушил вторую кружку и встал. Окинул взглядом выпивох, которые теперь глядели на него с нескрываемым раздражением.

— После беседы с вами я воистину напитался мудростью и благодатью. До завтра, господа. Откланяюсь поссать, — сказал Жан. Улыбнулся и подмигнул женщинам, что устремили взгляды на него. И вышел из таверны.

Глянул на горизонт и цыкнул, увидев, что солнце практически село. Он быстро сел на свою старую лошадь и поскакал к своей захудалому домишке, что находился практически на окраине городишки. Как только добрался до туда, наспех привязал лошадь к ограде. Сам забежал в мелкую конюшню и, закрыв за собой дверь на задвижку, устроился возле огромного несущего столба. Подобрал цепь и кандалы. Времени на раздевания у него уже не было, хоть и жаль было одежду. Он быстро приковал свои руки кандалами и убрал ключ под кучку сена, что лежала там же.

И едва присел, ощутил, как в груди стало полыхать жаром. Мышцы и кости в одночасье заныли так, словно их стали выворачивать. Жан стиснул зубы и зарычал, терпя боль. Она была для него уже привычна, но не становилась от этого менее противной. Каждый раз обращение походило на пытку. Боль пронизывала и охватывала всё тело. Кожа стала растягиваться и лопаться, и из-под неё начала вылазить мохнатая шкура. Своя кожа же, падая, на лету будто сгорала и мельчилась до состояния пепла и осыпалась им на землю. Над ногтями выросли чёрные жуткие когти, разорвав ткани мышц и кожи. Жан рухнул на землю и скрючился. И наконец почувствовал самое болезненное ощущение — агонию в области лица. Она чувствовалась так, словно по нему врезали дубиной и кости раскрошились на мелкие осколки, превращаясь в кровавое месиво. И в этот момент разум всегда мерк от невозможности терпеть эти муки, и Жан проваливался в забвение…

— Обращаюсь к человеку, что скрыт за телом и разумом зверя. Услышь меня и остановись, — словно из-под воды прозвучал незнакомый женский голос. Темень перед глазами стала краснеть.

— Услышь меня. Я обращаюсь к человеку, что скрыт за проклятием и шкурой зверя. Услышь и остановись, — уже более четко донесся голос до разума, и перед глазами будто что-то замельтешило. Какой-то мутный силуэт.

— Отзовись же! Очнись от проклятия и возьми волю над зверем! Не дай ему поглощать свой разум! Остановись! — громко и совсем рядом прозвучал женский голос.

Перед взором резко возникла белокурая женщина, лежащая на соломе. Ее лицо было совсем рядом. Одна его сторона была прикрыта белым лоскутом ткани, из-под которого виднелись края ожогов. Она тяжело дышала, одним глазом смотрела ему прямо в глаза и держала перед собой палку.

И тут Жан увидел перед носом то, что предпочел бы не видеть. Он понял, что вместо человеческого носа у него волчья морда. И эта волчья морда вгрызлась в палку, которой женщина защищалась.

Он отпрянул и качнулся, оттого что всё тело ощущалось странно и непривычно.

— Проклятье, — произнес он и едва узнал собственный голос. Он походил больше на звериный рык, но слова всё же были понятны на слух.

Растерянность, гнев и отчаяние овладели душой. Он оглядел свои жуткие мохнатые руки и ноги, оглядел хвост и ощупал морду и уши. Ему не почудилось, он и правда находился в сознании, даже пребывая в облике зверя. Увидел краем глаза, как женщина встала, подобрав с соломы котомку, и быстро зашагала к двери. Он тут же понял, что дело в ней.

— А ну стой! — прорычал он и последовал за ней. Но кандалы на руках дернули его назад. Женщина быстро выскочила из конюшни.

Он вспомнил о ключе и высвободил руки. Попытался бежать на двух ногах, но едва не упал с непривычки из-за того, что колени, ступни и бедра ощущались совсем по-другому. Он рыкнул от раздражения и встал на четвереньки. Страх упасть пропал. Телу стало удобно передвигаться, хоть и всё равно было крайне непривычно. Он быстро вышел из конюшни, а затем прибавил шаг и побежал. Лошадь в ужасе заржала, и залаяли собаки.

Но Жан не придал этому значения. Его на миг обескуражило и поразило великое множество разных запахов. Словно вместо зрения теперь его главным информатором стало обоняние. Запахи витали повсюду, они кричали яркостью или гремели, раздражая. Нежили сладостью или вызывали чувство опасности. Всё вокруг было пропитано ими и расходилось в стороны, словно паутина, либо бесчисленное множество спутанных между собой нитей разных цветов и толщины. Жан повел носом по воздуху, вспомнив о женщине. И неожиданно слишком четко уловил ее запах среди множества других.

За ней тянулся свежий запах пожухлой мяты с отголосками сырой земли, родника и аромат грибов с примесью хвои и мха. Легкий запах женского солоноватого пота и нежный, теплый аромат кожи и волос. И чувствовалось что-то еще, что-то пугающее, но Жану было не до раздумий. Он помчался вперед, взяв след. Женщина успела забежать в лес, и он нырнул туда, преследуя ее. Догнал и повалил с ног. Она едва успела развернуться и подставить руки, как он навис над ней и прорычал:

— Что ты сделала? Почему я нахожусь в сознании в этом обличии?

Женщина судорожно сглотнула и опасливо покосилась на его пасть. А затем посмотрела в глаза.

— Я заговорила тебя. Смогла пробиться сквозь оборотническое проклятие, — ответила она.

— Так ты из ворожащих? Ведьма?

Женщина поджала губы и отвела глаза.

— Хотя это неважно. Лучше скажи мне другое. Я теперь каждый раз буду пробуждаться во время оборотничества или это только сегодня? — спросил Жан.

Женщина вновь посмотрела на него.

— Сегодня. Твое заклятие нужно снять, я лишь временно дала тебе прояснение.

— А ты сможешь снять его? — спросил Жан, рыча.

Женщина настороженно уставилась на него.

— Нет.

— Врешь же. Как-то же смогла мне разум вернуть, — сказал он и резко вспомнил. — И что это ты делала в моей конюшне? Обворовать хотела? Или шпионила? Кто ты такая? Отвечай, ведьма, иначе хуже будет. Отведу тебя к тем, кто по-серьезному тебя допытывать начнет.

— Нет. Я не воровала, — встревожилась она. — Я просто переночевать хотела. У меня не было дурных намерений, просто не было денег на постоялый двор. А ваша конюшня с краю находилась. Я не шпионка.

— И что это ты одна скитаешься без мужа и хозяина? Сбежала, что ли? Не ищет ли тебя кто как преступницу? — прищурившись, спросил Жан.

Женщина нахмурилась.

— Не сбегала я. Люди из моего поселения пропали все до единого. И узнала я, что в столице их искать надо. Туда и держу свой путь, — сказала она твердо, словно он оскорбил ее.

Жан оглядел внимательно ее лицо и понял, что она не врет. Наконец встал в полный рост, освобождая ее. Женщина поднялась следом и отряхнула юбку.

— Пойду дальше. Извините за беспокойство, — сказала она, подобрала котомку и зашагала дальше в лес.

— В столицу, говоришь? — прорычал Жан ей вслед. — Так она в другой стороне.

Женщина резко остановилась и обернулась. Он лапой указал в противоположную сторону.

— Но до нее лучше не напрямик идти, а обойдя некоторые города, где инквизиция особенно бушует. Там одиноких женщин вроде тебя отлавливают, подозревая в колдовстве или распущенности. А потом пытают, судят и… Ничего хорошего тебя там не ждет, если под руку им попадешься.

Женщина нахмурилась и зашагала к нему. Жан понял, что она хочет ему что-то предложить, и поэтому не торопился уходить.

— Если проводишь меня до столицы, я сниму с тебя проклятие, — уверенно сказала она.

— Но ты же только что сказала, что это невозможно, — сказал он. — Если раз соврала, значит и второй сможешь. Нет тебе доверия.

Женщина полезла в ворот рубашки. На миг Жан подумал, что она ему груди показать решила и предложить любовные утехи, но его догадки развеялись, когда она неожиданно вытащила подвеску и сняла с нее плотный чехол из кожи. Перед ним предстал кулон с сияющим красным овальным камнем. Жан восхищенно уставился на него. Он не владел магией и не был колдуном, но даже так ощутил внутри странную дрожь. Будто камень вибрировал и проникал в самую глубь души. Притягивал силой и красотой.

— При помощи него смогу.

— Тогда почему сразу не согласилась? — еле оторвав взгляд от камня, спросил Жан.

— Когда я его применю, он исчезнет. Я не хотела расходовать его понапрасну. Но мне важнее всего добраться до столицы. Я должна понять, что с моим поселением случилось, — блеснув глазом, сказала женщина, и ее слова прозвучали искренне и правдоподобно. Жан понял, что этот шанс он упустит не может. Он должен избавиться от проклятия, чтоб больше не прятаться и не скрываться. И затем вернуться к прежней жизни, по которой сильно тоскует. Ему до ужаса надоели эти простодушные мелкие ремесленники, грязные таверны и некрасивые, больные всякой заразой женщины.

— Тогда сделка. Я доведу тебя до столицы, а ты снимешь с меня оборотническое проклятие, — сказал Жан и протянул лапу.

— Да, сделка. Я сниму с тебя проклятие, как только ты доведешь меня до столицы, — сказала женщина и пожала ему лапу, закрепляя союз. Быстро засунула подвеску в чехол и спрятала ее под рубашкой.

— Пойдем обратно в конюшню. Переночуем там. Я утром соберу вещи, и мы отправимся в путь.

Женщина согласно кивнула.

— Меня Жан зовут, а тебя как? — сказал он, когда они пошли назад.

— Анна.

Жан чувствовал, что она не особо рада такому союзу, но понимает, что иного выхода у нее нет. Как и у него самого.