Набросок ПВ

Эпиграф: Ветер гуляет, где хочет, и голос его

слышишь, а не знаешь,

откуда приходит и куда уходит; так бывает

со всяким, рожденным от Духа

Предисловие

Теплый ветер, гулявший еще час назад, сменили холодные и резкие порывы с гор. Они то и дело шумели: сначала далекими от дороги кронами деревьев, еще покрытых золотом, но постепенно пустеющих от листвы, а после, волнами накрывали высокую, выцветшую за лето траву. Трава шелестела, пела, шумела и волновалась, создавая уникальную картину. Все вокруг начало петь. Предстояла одна из последних в этом году теплых гроз, после которой в свои права должна была вступить промозглая осень. Небо, мгновение назад казавшееся светло-голубым, затянули черные, хмурые тучи. Рваные, неакуратнные, объемные, и, казалось, совсем близкие, они стали наполнять воздух вокруг прекрасно-пугающим запахом грозы. Еще чуть-чуть и первые тяжелые капли должны упасть на землю, дорогу, траву. Окропить всю округу, размыть разъезды, закрыть горные перевалы. Пожалуй, несмотря даже на всю неприятность зимовки в этом открытом долинном котловане – со всех сторон от которого располагались горы и перевалы – дышать было просто. Рыжий мужчина поморщился, когда очередной порыв ветра поднял его длинные локоны и скинул их в глаза, перекинув через плечи.

Он вздохнул, убирая одной рукой волосы с лица, другой удерживая поводья. Остановил свою лошадь и, осмотрел долину. Уже не было видно солнца. Позади – витиеватая дорога сокрытая густым золотисто-пшеничным одеялом, уютно окрашенным в насыщенные темные предгрозовые тона. По бокам – горы. Неровные острия уже покрытые белыми шапками, но основная часть их была зеленой, с редкими желтыми, рыжими и золотистыми пятнами. Спереди же ждал лес. Дорога утопал в нем, кривясь между молодых берез и кленов. Высоких. С кронами уходящими в небо, скрывая остатки света, еще украшающего долину.
Очередной порыв вернул мужа в реальность, а за ним первые тяжелые капли упали на нос и руки мужчины. Он словно вышел из транса и опустил глаза вниз, снова на дорогу. Прошло еще мгновение, прежде чем он отдал приказ своей соловой лошади, с подстриженной гривой.

–Давай Исска, давай! – закричал он, хрипловатым, хмурым голосом. ивотное ответило ему лихо, порывистым ржанием, и начало наращивать темп своего бега, в такт дождю. Лошадка была молодой, поспешной, гонялась с дождем и ветром, стараясь обогнать их. Доказать – что она задает темп мира, а мир трактует его ей. Однако всадника слушалась, внимая его речам и жестам. Когда Исска тронулась, он накинул поверх своей меховой шапки капюшон плаща.

Вскоре из-за падающих капель вся округа скрылась, словно покрытая пеленой. Тогда же Исска и ее наездник наконец подъехали к небольшому трактиру, состоящему из трех смежных зданий – двухэтажного дома с каменной выкладкой первого этажа, больших конюшен с резными воротами, и амбара-свинарника, откуда даже через сильный дождь, слышны были как поросячьи визги, так и поросячьи ароматы. Животинка верно чувствовала себя неуютно, но определить почему было невозможно, потому рыжий насупился пуще прежнего. Он заметил, что дождь вокруг зданий шел тише и медленнее чем во всей остальной округе. Это настораживало его.

После он ловко спешился перед воротами конюшни, перекинул поводья лошади и начал вводить ее внутрь. Лошадь шипела и тяжело дышала, качала головой, сопротивлялась, а после, поняв что все тщетно, начала бурно вращать шеей, сбрасывая с себя капли дождя. Всадник, словно подражая ей, скинул с себя шапку и обошел соловую сбоку. Там, на правом боку лошади, он развязал промокшие тряпки, крепящиеся почти сразу за лукой седла кожаными ремнями. Немного потупил взгляд, и сняв перчатки, расстегнул ремешки удерживающие ножны длинного меча. А после, размотав пояс ножен на рукоятке, надел перчатки и вынул сам меч из ножен, едва заметных в конюшенных потемках. Крутанул его с обеих сторон, словно проверяя нет ли с ним никаких проблем и повернулся лицом к открытой воротине. Конь бился, почти рычал, требовал не оставлять его здесь.

Всадник не обратил на это внимание, задирая голову посмотрел на грозовые тучи, увидел в небе молнию, бьющую где-то вдали, и прежде чем выйти из конюшен в такт с громом, сказал: –Не обижайся, Исска. Обожди здесь грозу ты, я обожду ее там. Тебе, подруга моя, страх неведом. И сейчас не бойся. За меня не бойся…

Выйдя на улицу он прошел десяток метров по скользкой грязи. Ловко, быстро, почти бесшумно. Резко открыл двери трактира. Его удивило, что никто не вышел ему не встречу. Впрочем, кроме свиней и серой кошки мирно дремавшей в конюшнях больше никакой живности в округи не было. Не было и лошадей, а ворота конюшни были до того не заперты.Значит, он не ошибся. Пришел туда, куда следовало прийти. Он чувствовал, что находится на нужном месте, сюда привела его сама жизнь.

В здание было темно. Чертовски темно и сыро, из глубины помещения буквально несло пустотой, страхом, болью и слишком знакомым одиночеством.

Вдруг, темнота стремительно рванула к стоящему рыжеобородому мужчине, захлопнула за ним дверь, окутала его, начала шептать. Дождь, гремящий еще секунду назад, стих, словно ему приказали заткнуться. Еще мгновение и он начал махать мечом, разрезать воздух вокруг, кричать, брыкаться. В темноте не было ничего: ни столов, ни лавок, ни людей. Только темнота. Она сразу, одновременно, была и всем, и ничем. Она была. Не являла собой отсутствие света как то водится в мире, а была сущностью, живой, извивающейся, теплой. Настоящей… Как сказано было в великих писаниях Онцифора.

Юноша упал. Он обессилил, длинный меч выпал и тут же пропал, растворившись во мраке, как и дождь. Из носа потекли сопли, из глаз слезы, а изо рта вырвался громкий, пронзительный крик. Он начал реветь словно дикий зверь, когда за волосы его отдернули, резко, подняв голову. Он ничего не видел. Ослеп ли, или то была просто темнота, было не разобрать. Сил кричать или сопротивляться не было. Рука, морщинистая и вонючая, сильно сжимала волосы, а после, к горлу приставили что-то похожее на изогнутый кинжал. Это была острая кость, отчего-то заметная даже в темноте, что заточенная сталь, еще не порезавшая его горла, уже прикоснулась к шее, оставив небольшой след из кровавой полосы.

– Явился, Яков, Яков нам явился! – Начало неистово кричать что-что с мерзостным женским голосом и вороньим клювом, оказавшимся позади мужчины– Сам Явился! К нам явился!

Яков! Яков! Яков! – Скандировал этот голос все больше похожий на мужской, как юноша резко открыл глаза. Его трес в плечо человек, с хорошо знакомым лицом, которое не удалось разглядеть сонными глазами, ибо в них же ударил яркий утренний свет…

— Ну ты чего, Яков? Очнулся — мягко заговорил высокий, хорошо знакомый, юный голос. Яков очнулся: разом открыл глаза, уставился на своего пробудителя, поморщился от света и лесного запаха, потянулся, когда осознал происходящее.

— Да, присниться же такое… Прости, друже, сны каждый хлеще прежнего. Прям выбило почти… — сонно начал отвечать Яков, уже лучше разглядывая своего, такого же как он сам, юного спутника.

— Опять? Знаешь, тебе бы в аббатство. Там, в конце концов, ученые люди. По завершении обряда, давай, я с отцом поговорю. Отправит тебя решать какие-нибудь дела в аббатстве, а? Там тебя заодно и посмотрят. Явно же Реман тебя не пустит, а сны твои – от нечистого.

— Чего оно стоит, пане? Впрочем. Я не можу сопротивляться вашей воли, как оно будет — не от меня зависит. – специально начал ехидничать Яков, чтобы отвлечь внимание. Эта тема была для него болезненной, обсуждать ее сейчас не хотелось. Не с этим человеком.

— Ой, Яков, ты боши шутником заделался, да? Не думал в шуты отцу податься? Давно ли ты — слуга? Я думал вольно сопровождающий меня боярин.

— Вольно оно или не вольно… а разница? Вы, пане, князь. Высокого рода. А я — сын боярина на службе вашего отца, князя нашего Бориса Гайдуна. Так что…

— Так что хватит всей этой болтовни. Наши рода одинаковы! И все тут. Давай лучше готовиться, коли уже проснулись. Насмешница не ждет.

— Верно. Не ждет. Ты прав, друже, верно прав.

Закончив разговор Яков поднялся, опираясь на ноги, осмотрел их временную стоянку, решая, за какую работу возьмется в первую очередь. Иггель уже во всю шевелился. Неуклюже, по детски, но с особенной, живой прытью. Не много времени ушло у Якова и его спутника собраться, привести в порядок свои суконные кафтанчики, опоясаться, проверить длинные кинжалы. После Яков спустился к ручью, набрать два бурдюка чистой, свежей воды. Ручей тек бысто, лихорадочно, окрапив все лежащие вокруг камни. Но водая была чистой, почти прозрачной, а весте с тем – Яков расмотрел свое отражение. Он хотел убедиться что это не продолжение сна. Что это правда он – вчерашний, малость уставший от этой охоты, но настоящий. Живой. Из ручья на Якова уставился молодой лик. Серые глаза, сухощавый, никакой бороды и стати. Горбатый длинный нос, тонкая шея.

– И кто там был? Имя мое – лик не мой… Дурной сон. – Прошептал юноша тихо-тихо, почти как вздохнув, прежде, чем окунул в ручей руку и протер ей шею. От холодной воды он поморщился, но только после этого словно вернулся в реальность. Лес запел птичьими голосами. Загрохотал кроанами прямо над головой Якова, который уже заканчивал набирать последний бурдюк.

Иггель — младший сын Бориса Гайдуна которому вот-вот исполнилось четырнадцать — скрутил лежаки, собрал сумки, проверил копья — впрочем этот обряд он проделывал каждый привал – излишне нервничал, переживал. Охота затянулось. Обычно к третьему дню все успевали выйти с тушей насмешницы. Иггель за неделю не смог найти ни одну… А после, чтобы отвлечься, развязал поводок серого лохматого барбоса, росту с приличного хряка. Такие собаки — Вернейские — породистые охотничьи гончии, с острым нюхом и неимоверной прытью.

Неспешно, бездумно, но встревоженно, собака поднялась, потрясла шерстью, размяла спину и лапы, не отходя от хозяина далеко. Ей было некомфортно и страшно. Иггель этого не замечал, Яков на это не обращал внимание. Охотиться с ней юношам еще не доводилось, это была собака старшего брата Иггеля, и потому повадок ее они понрмали не до конца.

– Готова, Марта? – спросил Иггель обращаясь к собаке, не заметив как Яков уже вернулся с двумя полными бурдюками.

– Иггель, пора двигать. Ты кончил с проверками? – спросил он, вставая между княжеским отпрыском и Мартой.

– Пожалуй, да. Всё, да не все. Я… насторожен тем что будет дальше. Не знаю, справлюсь ли..

– Каждый из твоих братьев смог. Я – смог. Наши предки смогли. Отчего же не смочь тебе? Разве ты хуже всех?
– Знаешь… ты прав Яков. Верно мой брат советовал тебя в мои сторожи. Верно, именно тебя…

Возникла неловкая пауза, молчание, утренняя лесная тишина. Пространство запомнилось легким туманом и запахами середины осени. Здесь, в хвойном лесу, осень пахла шишками, рябиной и пугливой молодой дичью, недавно нарожавшей помет.

В конце концов, Яков передал бурдюк княжичу, желая немедленно пойти дальше. Иггель уловил этот настрой и возился с поправлением обмоток и шнурков ботинка. Невольно глаза Якова упали на оружие— длинный лук Якова, из белого тиса, изготовленный для охоты, лежавший с уже натянутой тетитвой— верно это сделал Иггель. Рядом с луком лежал колчан покрытый красной кожей и тиснеными узорами, в нем находилось девять стрел. Оружие княжича было иным. Длинное, выше самого княжича на две, а то и три ладони, с очень длинным шиловидным наконечником и небольшими покрытыми бронзой крыльями, копье. Яков поднял колчан, опоясался его пояском, и взял в руки лук. Иггель поднял свое копье.

Юноши молчали все то время, что готовились выходить с опушки. Молчали они также пока шли по лесу, по верному следу – ищя перья, запахи, и помятости на земле. Вела их как правило Марта, уловившая след, но переодически скулящая, то отвлекаясь на мелкую лесную дичь, то выказывая нежелание идти дальше. Легкий свист княжича помогал ей опниматься.

К полудню солнце скрылось, в чаще стало темно, почти непроглядно, и сразу же мертвенно тихо. Только редкие лучи света освещали дорогу.

Они поняли, что почти дошли к месту, когда гончая начала скулить и отказалась идти дальше. Перед ними вырос бурьян, высокие черные сосны и кусты еще полные листьев. Привязав собаку к широкой сосне, вздохнув, и посмотрев на своего товарища, княжич начал первым.

– Ну что ты, Марта, свихнулась? Она не хочет идти дальше. Скажу вернее – дальше она не идет. Я тянул. Свистел. Даже ударил ее! В землю прикопалась и всё! Яков! – Яков всё это прекрасно свидетелсьвтвал, но потуги князя принял молчаливо и адекватно. Хотя руки сжались. Такое он и правда видел впервые – эта порода специально выведена для охоты за насмешницами. Юноша знали это. Оба.
–Один, мож два холма, и мы придем к их гнездам. Дико, что Марта себя так ведет. Еще диковее, что они сами на нас не вышли. Мы конечно не шумели, но чтобы те нас не заметили – бред. Они звери, а зверь человека чует за версту. — Ответил ему беспокойным голосом Яков. Слов лучше он не нашел. Да и не хотел искать. Сейчас ему хотелось уловить происходящее, поймать что-то, чего они упускают. Не видят. Но в голову не приходили мысли.

– Насмешница — опасная, беспощадная животина – Продолжил Яков минуту спустя. “Легко убивающие человеческого ребенка” подумалось ему, но озвучить это сейчас он не решился. Яков охотился за ними уже в третий раз. Первый был на его личном посвящении четыре зимы назад. Второй — три зимы назад, когда он сопровождал Ремана, одного из старших братьев Иггеля. Сейчас все было иначе.

– Возможно олени и козы, которых эти твари жрут поднялись дальше, в горы, на север. – вновь добавил Яков. Он понимал, что если сейчас здесь насмешниц не окажется — идти в лес плохая затея. Скоро начнутся дожди, перевалы может размыть, лесные тропы затеряются, ориентироваться станет невозможно. Иггель молчал. Кажется даже не слушал. О чем он думает Якову было не знать.

Двигались юноши быстро, но тихо, прижимисто, стараясь не отрываться от земли. Вскоре, за зарослями высокой прошлогодней травы и молодых ягодных кустов, показалось неаккуратное, свитое крупными ветвями гнездо, украшенное оленьими рогами и костями.

До него было шагов пять, считай один рывок, и юноши бы сразу сравнялись с гнездом. Но что-то было не так. Вот совсем не так. Марты идти сюда отказалась, а как о ней отзывался Миркич — старший сын князя — она была «настоящей охотничьей породы, смелейшей из собак». Юноши привязали ее позади, оставив под дикий скулеж.

Иггель решил проявить храбрость там, где делать этого не стоило. Двинулся вперед, к холму, не видя при том его оборотной стороны.

Вообще, думалось Якову, что основная проблема Иггеля не в его «нерешимости» или физической слабости, а именно что в отсутствие чувства. Он не умел понимать ситуации, не читал время и действия, всегда полагался только на наитие. И оно всегда его подводило.

Яков наоборот же, руки расслабил, решил осмотреться и понять, почему гнездо никто не защищает. Сейчас — в середине осени — насмешницы должны были отложить яйца. Самцы — обычно мелкие и черно-серые — остаются в гнездах. Самки — с рыжими крыльями и зелеными хвостами — уходят на охоту. Яков двигался вприсядку. Вспомнил страшный запах гнили, характерный стрекот и смех. Ничего из этого сейчас здесь не было. Просто не было. В одном из самых больших гнезд, которое было по эту сторону гор. Юноши не увидели даже яиц, что сейчас должны были заполнять гнездо. Иггель тем временем встал над гнездом, рассматривая остатки перьев, старые кости и скорлупу.

Якков постепенно погружался в свои мысли – это его особенная черта. Вот любил он задуматься, улететь в облака, потеряться. Только сейчас, спустя часы после пробуждения и суеты, начали доходить до него сны, гремящие накануне. Тут и тьма вспомнилась, и Исска, и необычный меч со странными синими рунами на клинке, и борода, и длинные волосы, которые Яков никогда не носил. Да и куда там? По мужской линии в его семье нормальной бороды ни у кого нет. С бородой изображается Святой Онцифор, его древний предок, но тут уже как посудить, едва-ли у настоящего Якова есть с ним какая-либо связь.
И все это продолжало бы играться беспокойным потоком в разуме юноши, если бы не испуганный визг Иггеля. Яков и сам сначала испугался, причем прежде чем успел понять что происходит. Осмотревшись, он заметил огромного петуха, с драконьими крыльями и гигантскими лапами. А главное — с ужасными, черными глазами и красными, змеиными, зрачками. Чудище ужасно пыхтело, трясло хвостом, медленно подступая к Иггелю из темных лесных кустов, завораживая и пугая своим взглядом одновременно. Иггель поднял копье, начал пятиться назад, но передумал, в очередной раз проявив свое ужасное чувство такта.

Ранее Яков никогда не видел таких чудовищ, и лишь в голове появились мысли – чудовище, тень старых сказок, что когда-то доводилось слышать. Ему и в голову не могло прийти, что что-то столь ужасное, мерзкое, богоотвраное существовать на этой земле, на его родной земле. Чудище вышагивало, аккуратно, уверенно. Он не издавал никаких звуков, лишь цокал и тяжело дышал, но взгляд его, холодный, мертвый, стеклянный, пробирал Пугал. Тревожил. Буквально кричал – “Бегите, бегите, бегите” тем ужасным голосом из сна.

Чудище, с пузом покрытым черной чешуей, с когтистыми двумя куриными лапами, уже подошло к Иггелю на расстояние рывка. Ловко запрыгнуло на край гнезда. Заверещала ужасным, диким, безумным звуком. Яков точно знал – так не звучит ничего живого. Птицы со всего леса, кажется разом, решили покинуть свои насесты. Сама земля начала уходить из под ног, Яков упал. Сразу за воплем – звенящая тишина. Словно звуков никогда не существовало.

Наступил решающий момент — право первого хода.

В голове Якова сразу начали проясняться события, сон стал дурным знамением, времени думать становилось все меньше. Чудище еще не заметили самого Якова, или не предало ему значения.

Это давало крохи преимущества, но существенного ли? Яков на знал как биться с этой фантастической тварью. В сказках герои били чудищ фантазией, или чем-то сродни умственной прыти, но не силой. У Якова прыти не было. Ума – сейчас тоже. Только выточенные за годы охоты рефлексы – резко вынув стрелу и прицеливались в шею, он выпустил стрелу. Свист разбудил лес. Вороны вернулись на деревья, чтобы вновь сорваться с них, вдали раздался едва различимый крикливый смех, ожили деревья. Чудище не ожидало такого, не видело стрелы, было слишком сфокусировано на Иггиле. Словно не ощутило, как она вошла в шею. Но после дернулось, завыло, рывком подлетело к княжичу, копье которого уперлось в жесткую чешую пуза и треснуло, обломилось пополам. Лапа чудовища с когтями направилось на юношу, но тому удалось обернуться, закрыться за ободком гнезда, с оборота рухнуть в него и удариться.

Он тут же вскочил на ноги, неуклюже, упал вновь, поцарапал ладонь об обломки костей, в попытке разогнуться больно ударился головой.

Яков стрельнул еще раз, не попал, стрел осталось всего пять, и их могло не хватить для спасения жизни друга. Иггель опешил, когда тварь рванула в его сторону вновь, дернул перед ее пастью кинжалом, промазал, почувствовал тупую боль, монстр тоже промазал — вместо когтя на изгибе крыла, ударил им целиком. От сильного толчка Иггель полетел, упал за гнездом, покатился вниз. Ребра начали болеть, воздух выбивало при ударах о землю, сгруппироваться не получилось, упал на спину с противоположной Якову стороне.

Подняться не получилось – чудище уже возникло из ниоткуда, встало прямо над юношей, закинуло голову вверх, готовясь клюнуть того. В этот раз Яков не успевал, бежал, но не успевал. Иггель заметил, что в правом крыле чудища торчит коготь, серпообразный. По началу он даже спутал его с обычным серпом. Ему удалось увернуться от клюва, пнуть опешевшего монстра в торчащий коготь. То заверещала от боли, завыло. Из шеи текла кровь, черная, густая, как смола. Иггель понимал точно – нужно тянуть время. Оно на его стороне. Но как? Якова рядом нет, все еще нет, копье сломано, кинжал остался в гнезде, а чудище – вот оно. Здесь. Чудище вновь завыло, дернулось, попыталось расправить крылья, взлететь, но не смогло – правое крыло было повреждено. Твари удалось лишь отпрыгнуть в темноту. Иггель замешкался, не понимая что ему делать.

– Иггель, не спи! – крикнул Яков словно не своим голосом, а тем, который звучал у богатыря в его снах, кинув княжичу свой кинжал. Он уже был в гнезде и готовился стрелять из лука.

Княжич очнулся, пришел в себя, взлетел на ноги, бросился за кинжалом, успел схватить его прежде чем тварь вновь бросилась на удар.

С разгону , как учили, что дикий зверь, влетел мальчик длинным кинжалом Якова сначала в клюв чудища, но не смог даже поцарапать его, они разминулись, оказавшись друг у друга за спинами. Теперь Иггель стоял во тьме сосен, а чудище вышло на опушку перед гнездом.

Яков не мог стрельнуть. Был риск зацепить княжича. Тварь обернулась, тяжело хрипя. Она и до того была ранена, дергалась каждый раз, когда опиралось на правое крыло. А сейчас в ее шее торчала сделанная на славу охотняя стрела. Та, что убивает свою жертву не от попадания, а от кровотечения.

Иггель на бешенном чувстве, словно пробужденном зверином инстинкте, бросился на спину чудища, стоявшего к нему вполоборота, но пропустил тяжелый удар хвостом. Он был как змеиный, а в окончании имел отросток напоминающий булаву.

Юные ребра треснули, мальчик улетел в кусты, в очередной раз потеряв воздух от удара спиной о жесткий ствол дерева. Сил подняться не было, сознание начало исходить, сердце забилось так сильно, что заболела грудь.

В тот момент Яков стрельнул еще раз. Попал. На этот раз в глаз. Пробил. Потекла серая жижа, за ней – черная кровь. Чудище не смогло завыть — Яков стрельнул еще раз, в ше, пробив дыхательный канал. Издался ужасный хрип, тварь влетела с разбегу в соседнюю небольшую сосну, сухое дерево треснуло, обломилось пополам, а после, ударило о землю.

Тварь лежала. Яков подошел к ней ближе. Настолько, насколько это было возможно. Чудовище на него не смотрело. Целый глаз был с другой стороны. Иногда оно сжимало когти или дергало кончиком хвоста, но встать и ударить — не могло. Только сейчас Яков заметил явный петушиный клюв, полный острых, волчьих зубов. У чудища было два крыла, каждое с когтем на сгибе, при том левый коготь был обломан, из головы торчали бычьи рога, но куда крупнее, острее, длиннее. Брюхо чудовища было покрыто черной чешуей, каждая чешуйка — размером с руку. Хвост юноша рассмотреть не успел, вспомнил об Иггиле, бросился к нему в кусты.

Якова трясло, пугало, внутри все сжималось. Чудище было мертв. А жив ли княжич? Что, если нет? И думать об этом не хотелось.

Тяжелый вздох, хрипы Иггеля. Как кипятком обдало Якова четким осознанием о состояние княжича. «Жив! Он жив!»

–Игги, как ты! Друже! — заволновался о нем Яков, стараясь помочь тому встать.

– Не кричи, дурной, поди еще чего придет сюда. Не кричи! Я – живой.

– И дальше что? Нужно тебя осмотреть, проверить, убедиться в этом в конце концов!
– Нужно, токма ты – не лекарь. Как водится. Да и знаться буде, парой сломанных ребер отделался, да и ушибом. Чего ты паникуешь? Лучше помоги встать… – Иггель не говорил, хрипел, сопел, ревел.

– Князь, нет, давай забываться не будем. Устроим привал, осмотрим тебя. Все разговоры потом. Давай потом. Тьфу!– выругался Яков, помогая подняться своему господину.

У Иггеля был огромный синяк, на всю грудь, и такой же на спине. Он напоминал спелую сливу и ее оттенки. На каждый вздох грудь отзывалась болью, тяжестью, воздух всасывался с трудом, но главное — княжич мог сам стоять. Говорить. Сам выпил воды. Голова гудела, идти сейчас у него не было сил. Он упросил Якова сделать привал прямо здесь. На этой, “дурной” земле. Тот неохотно, но согласился.

Яков ушел за Мартой. Бросать ее привязанной в лесу — в любом случае дурной тон. Об этом ему напомнил Иггель. Он же сейчас рассматривал монстра, под которым образовалось целая лужа грязно-красной, черной крови, соплей, и невесть чего еще. Тварь была правда ужасной, даже пугающей. Вот вроде мертва — а подходить боязно.

Все равно что сейчас сорвется на тебя, разорвет прямо душу. Нутро.

Одно радовало — она не двигалась. Даже дергаться перестала. Но Яков стрел не вынул, не смог. Плотно застряли в еще живых мышцах и жилах. Он даже вогнал ей в голову пару раз свой кинжал, верно, для правоты. Иггель этого не оценил, но спорить с ним не стал.

Кое как Якову удалось привести сюда марту и повязать к сосне у соседнего края опушки. Там же они сделали лагерь — бросили лежаки, поставили котелок, залили его водой из бурдюков. Только Марта периодически скалилась и скулила, тревожно оглядываясь в сторону трупа.

Яков бегал вокруг князя, который сидел и хрипел, стонал, но не решался начать говорить. Ребра страшно болели, нужен был настоящий врачеватель, иначе долго он так не протянет. Это прекрасно понимали оба, но идти сейчас через лес было плохой идеей — скоро полностью стемнеет, а им требовался отдых. В конце концов нужно было освежевать змея. Взять трофеи. Убедиться в его смерти.

Почти весь вечер они просидели на одном месте, около бывшего гнезда. Насмешницы — чего боялся Яков, так и не явились. Чудовище не подавало признаков жизни. В лес вернулись звуки: запели ночные птицы, поднялся легкий ветер играющий с деревьями.

Якову удалось поймать пару зайцев и змей, зажарить их на костре. Эти мелкие животинки были явным свидетельством – насмешниц тут не было давно.

Иггель уже свыкся с болью настолько, насколько это было возможно. Ему не впервой было болеть – он часто падал с коня, или пропускал удары во время тренировок. Едва ли Иггель хоть сколько-то талантливый воин: старшие братья постоянно пробивали его защиту, с мечом он что корова на льду, вечно запнется о ровную мостовую, или свалится с кровати во сне. Отец не хотел опускать его на обряд посвящения в мужи, но бояре и старшие братья настояли на необходимости его проведения. Иначе что это? Как княжеский отпрыск может остаться в мальчиках навсегда? Он без того в них засиделся, обычно в охоту за перьями насмешницы идут в возрасте лет двенадцати, когда мальчику становится в пору короткое копье. Иггелю зимой исполнится четырнадцать. Он слабоват, пускай и выглядит крепко. Никудышный здоровьем. Но бодр духом. Есть в нем огонек, небольшая прожилка, еще маленькая, совсем невинная, но точно способная вырасти как желудь в великий дуб. Об этом сидел и думал Яков, с чавканьем поедая пережаренного зайца.

Этими мыслями с ним и его братом делился отец во время вечерних пиров.

Иггель уже поел, кое-как, съев куда меньше обычного – глотать было больно, да и сил никаких не было. В основном он потягивал бульон из зайца, когда тот остыл. Марта грелась в его ногах и жевала мелкие кости.

– И что это было? – голос был болезненный и хриплый, крайне тяжелый, но больше молчать Иггель не мог. – Его ведь не я убил… обряд сорвался, да? – с болью прохрипел Иггель. С иной болью. Не физической.

– Что бы это не было, знаешь, лучше не гадать. Дойдем завтра до стоянки твоего брата, у него все и узнаем. Неспроста же это тут. Я в писаниях такого чудища не встречал. Слыхал пару раз о гигантских петухах со змеиным хвостом. Их звали васи… Не помню как их звали. Что они такое не знаю. — С чавканьем и икотой отвечал Яков. Он специально ответил на первыфй вопрос. Словного второго не было.

– Неужто тебе совсем не интересно? Неверю. Быть такого не может. – Иггель отвлекся. Ему было слишком больно продолжать говорить.

– Мне, Иггель, это интересно не меньше твоего. Тут гнездились насмешницы. И кроме них, да лисиц – никаких других хищников не водилось. Никогда. Еще дед, когда я только научился сам ездить верхом, меня этому учил. Он мне это гнездо и показал. Оно в нашем лесу всегда было, так он говорил. И большее чудище, чем насмешница, здесь не водилось. Они большими стаями не живут никог…

– Ты от темы ушёл. Я о птицах и гнезде все от братьев уже слышал. Что это за чудище такое? С черной чешуей, которая даже копьем не пробивается.

– Я… не знаю. Говорил же. – Яков замолчал. Он слышал о таких, но не был уверен, что это правда. Да и думать о тех историях не хотел, ибо чудище это – предвестник мора. Мол, посыльные самого дьявола, что первыми покидают его подземные дворцы. Он не хотел пугать княжича, не хотел доводить его до греха, а главное – отвлекать, на ненужные, как ему казалось, мысли.

Иггель легко мог впасть в панику, забыться, испугаться в конце концов. Это когда гроза гремит их учат быть сильными. В час же мира, когда вокруг всё спокойно, сильным быть приходится самому. Этому Якова уже научил отец Патрик – настоятель церкви, которая находилась при дворе Бориса.

Ему Яков старался потыкать во всем, как и родному отцу.

И куда там далеко уходить – Яков никогда прытью не ссылал. Всегда был спокойным, тихим, податливым и даже управляемым. Он худощав, жилист, в бою ловок что ласка, но в жизни – моложав, если не простодушен. Такими пожалуй можно охарактеризовать весь его род — сильные, но простодушные. Славные, но потыкаемые.

– Яков, ты здесь? – Иггель хлопнул в ладоши, от чего сразу поморщился – движение рук отозвалось болью в груди.

– Что? А, прости… Вспомнил отца Патрика и задумался. Ты что-то еще спрашивал?

– Спрашивал. Но повторять не стану, утомил ты меня своими витанями. Ладно. Я спать хочу. Слишком устал. Завтра утром все обсудим. Спокойной ночи, Яков. И пусть звезды горят над нами ярко.

– И пусть ветер поет нам песни сладко. Спокойной ночи, Иггель.

Княжич быстро уснул, устроившись около костра. В ноги к нему легла Марта, которая недавно закончила доедать заячьи кости. Потемки сменились настоящим мраком, кроны деревьев скрывали звезды, но Яков точно знал что они есть. Он любил отца Патрика еще и за то, что тот был астрономом. Яков не знал значения слова, но точно было уверен что это что-то важное и нужное в современном мире, более того, интересное. Он много слушал историй Патрика о звездах, далеких мирах, в которых живут святые и даже о Солнце, в котором находится Божий дом. И горит Солнце так ясно потому, что все души после смерти летят туда – к нему, в его объятия, светить живым. А ночью заменяет Солнце Луна – прекрасная жена Бога сидит на ней, дева Катерина, первая из всех святых, приемная матерь самого людского рода, которая научила их всему, что умела сама, и погибла, отдав свою голову за чужих детей. За то Бог и даровал ей Луну, за то и женился на ней – вспоминал Яков, всматриваясь то в небо, ища звезды и луну, то в костер – ищя чистоты своих мыслей.

Он заснул не скоро, ближе к полуночи, когда ветер завыл высоко, напевая ему колыбельную. Ему снилось что-то беспокойное, тревожное, но забытое сразу же, как он открыл глаза.

Яков не выспался. Спина болела. Кости хрустели как сухие ветки. Гудела голова. Про Иггеля и говорить нечего – за ночь он воспалился, сейчас ему было холодно и тяжело вставать, идти. Но тяжелее было бы остаться здесь. Придерживая его одной рукой Яков, после сборов и очередной проверки чудища, сразу, без завтрака, они вышли в оговоренную сторону, к ручью. Тотвел к истоку реки, откуда они должны были явится к стоянке. Там их ждали люди старшего брата Иггеля.

Лес теперь ничем не отличался от тысячи других лесов – высокие сосны, березы и клены, реже дубы отдельными полянами, кустарники и опушки. Едва пробивающиеся кроны лучи света.

Вдоль ручья росли небольшие ивы. На ветках сидели птицы зимующие в лесах. На глаза периодически бросались снующие туда-сюда белки и бурундуки. Пару раз даже на тропы выбежала лисица, причем одна и та же: Яков запомнил черные пятна на ее рыжеватой спинке. Ему удалось прибить ее из лука и закинуть к себе в сумку, чтобы потом освежевать и сшить воротник для плаща.

Иггель все это время сожалел о том, что не он убил чудище. Обряд считай провалился. Но делать нечего, в конце концов, решения здесь принимает Яков. Да и сил идти горы за насмешницами не осталось.

Вдалеке, уже почти на выходе из леса, они заметили лося: огромного, видимо самца, и видимо главного самца всей округи. Судили они по тому насколько большой он был.

Прошли охотнички мимо тихо, аккуратно, молчаливо.

Пару раз за дорогу перекинулись словами о вчерашнем, но диалог не строился. Яков старался быть сосредоточенным на дороге и не витать в облаках, Иггель просто иногда стонал и просил передышки, когда становилось совсем больно. К полудню они вышли к краю леса. Он кончался на склоне крутой скалы, к которой Иггель подходить не решился, а вот Яков эти виды обожал: зеленые ковры лесов с желтыми пятнами, которые находились под бескрайним небом с белыми кучами быстротекущих облаков. Ветер всегда гуляющий по этим склонам, заставляя деревья петь. Особенно красивой была река – Уна, так звали ее местные. Крутая, горная, полноводная, и необычайно белая, словно состояла из снега. Так казалось ибо текла она по белым камням, такие же белые камни были словно специально выложены природой вдоль ее берегов. Их звали «великанскими костями», ибо когда-то те жили здесь. Задолго до первых людей.

Дух Якова снова схватило, сжало, но уже как-то по приятному. По доброму. По родному. Осмотрев долину он заметил вдалеке лагерь и желтоватый стяг, такого же цвета, что стяг дружины Миркича – самого старшего из сыновей Гайдуна, братьев Иггеля.

–Нам осталось совсем чуток! К вечеру будем у твоего брата! – радостно и громко, впервые за долгое время возгласил Яков.

– Скорее бы, отозвался хрипом Иггель. – Скорее бы уже нормальная еда и хорошая компания, а не твое “не знаю” и грустное хлебало!

– Кто бы говорил, пан! Кто бы говорил…

Юноши аккуратно спускались с крутого склона к реке. Солнце пекло прямо в лицо, отдавая последнее тепло. Ветер игрался с плащами и мехом на шапках. Жизнь текла своим чередом.

Марта расслабилась, наконец начала вести себя привычным, естественным образом. Она важничала, не отходила от княжеского сына далеко, старательно протаптывала дорожку, мол, смотри человек, тут удобно идти.

Яков шел впереди, в конце концов, им вчера не швыряло по лесу чудище, размером с лося. Он шел и думал о обряде. О необходимости инициации, особенно таким, ужасным образом. Обычно достаточно добыть перо насмешницы — главное, чтобы оно было свежим, «живым». То есть с живой, или туши только что убитой, птицы. Определить это было просто – старые перья скручивались, если их не обработать имонским маслом.

Добыча пера считалось у высшей знати Дении символом чести, храбрости и почести первым вирничам, которые прибыв на эту землю, устроили настоящую войну с насмешницами. Яков читал в тяжелой книге, что называлась «зерцало государя великого вирничей потомкам неразумным» написанное каким-то монахом в столь далекие времена, что многие страницы уже успели переписать заново.

В ней говорилось, что когда первые ладьи встали у берегов этих земель — они встретили племя нэриней — народа что происходит от великанов. Вирничи предложили им помощь в уничтожении насмешниц, взамен, попросив построить города на этих землях.

Нэринеи согласились, началась война длиною в два десятка лет. Первичные обещания были забыты. Вторичные уже не играли роли. Вирничи вытянули все, что могли у местных пелмен. Когда земля была очищена, они ударили по нэринеям, согнали их на юга, в лесы и горы полные диких зверей. А сами осели в деревнях и городах великанов.

Все это казалось ему странным, жутким, устаревшим. Он не принимал этих обрядов, но спорить с ними не смел. Яков был, как то водится, настоящим человеком современности. Он читал книги, вместо практики копья или езды верхом, охоте предпочитал учебу, любил слушать истории и писать заметки. Если бы не его отец, он пожалуй, никогда бы и не взял в руки ни копья, ни лука. Но так повелось, что Яков к тому же — Боярский сын. Причем не абы какого мелкого дворянина из деревни, а старший боярин, на прямой княжеской службе. После княжеской шла семья Якова, с ее множеством ветвей.

Прокручивая все это в своей голове, убегая, пытаясь поймать мысль за мыслью, Яков не заметил как уже спустился к пустым кустам малины. Ягода опала, была съедена, или собрана. Но за ними — шагов сто — и временная стоянка людей Миркича. Яков еще не видел людей, костра или коней, но уже почуял легкое расслабление. Путешествие по лесам длиной в неделю вот-вот закончится. Он наконец покинет эти жуткие, пугающие леса, полные звуками тоски и страха, первобытного, древнего ужаса. Он вернется в город. Великий, с крепкими стенами и учеными людьми, что предпочитают копьям и мечам — слова и перья. Он вернется в свою стихию…

Не единожды Яков просил отца отпустить его учиться в Дедгубургский институт, но тот был непреклонен. «Мы — копья князей» отвечал он. Всегда.

Вот и сейчас Якова пробрала дрожь беспомощности и патетической тоски, когда в голове снова прозвучало отцовское «мы — копья князей». Яков насупился, твердо сжал кулак, посерел в лице, поднял глаза в поисках княжича. Иггель почти спустился. Шел куда медленнее, но весьма уверенно. Марта игриво бегала вокруг, периодически поднимаясь вверх, потом игриво спускаясь вниз и ныряя в кусты.

Сейчас, у воды, ей почему-то было спокойно. Почти бездумно. Яков завидовал ей. Он так не мог. Не умел. Не хотел. Переживать — его сильная сторона. Он знал это. Лучше всех знал...

В конце концов Иггель спустился, оперся о молодую березку в двух шагах от Якова. Захрипел, пытаясь глубоко вдохнуть, скрутился в груди, опустил обломок копья острием в землю.

— Все хорошо?

— Честно, я совсем не важно. Больно, очень. Правда. — мальчик отвечал, пока глаза его застилали слезы.

— Понимаю. Помнишь, ты однажды упал с коня? Думаю, тогда был…

— Нет, Яков. Тогда было не так. Мои ребра словно передавлены… мне тяжело дышать.

— давай я обопру тебя на себ…

— Нет. Так будет еще больнее, мне тяжело поднимать руки. Вчера я чувствовал себя лучше. Гораздо лучше. Теперь же… Нам ведь недалеко осталось, да? Это радует.

— Шагов сто вдоль Уны. Вон к тем — рыжий указал рукой в южном направлении — соснам.

Яков снова пошел. Снова вперед. Он расчищал кусты, оттягивал ветви, старался максимально облегчить дорогу Иггелю. Тот, опираясь на копье, совсем поплохел. Он старался не зареветь. Сейчас это было для него самым важным. Яков ничем помочь не мог. Итак делал все, что было в его силах. Он сожалел, как никогда сожалел, что прибил то чудище.

Они не сделали ничего. Совсем. Нужно было для верности уколоть тварину пару раз в морду копьем Иггеля, но как то водится, хорошая мысля приходит опосля. Иггелю не засчитают это за прохождение обряда. Чудище убито стрелой Якова. Не Иггелем. Доказать обратное — не получится. Якова вновь начало трясти, отцовские слова в очередной раз раздались в ушах. Яков боялся разочаровать отца, старшего брата, а главное, он боялся за Иггеля. Младший из сыновей. Самый никудышный. Самый слабый. Самый дурной…

Раздались голоса. Недалеко. Шагов тридцать. Скоро показался костер, и сидящие в полукруг шесть человек. Яков узнал всех. Сразу. Они тоже заметили Якова и Иггеля. Бросились к ним.

– Яков, Иггель! Что произошло, мать вашу! – Не по человечески, а словно рыком, зазвучал первый голос. Это был Килит. Один из капитанов Миркича. Самый низкий, казалось и самый слабый из них, но с таким мощным, звериным, голосом, что не слушаться его было невозможно. Якова парализовало, он встал, пытаясь придумать ответ.

– Килит, захлопни пасть! Ты и княгиню дернул, и мою мать – зазвучал легкий, едва слышимый среда ветренного гула, голос Довмонта, старшего брата Якова. – Прежде чем дальше пойдем, извиняйся! Ну! Я требую Сатисфакции! — На том Довмонт игрово повернулся к Килиту, схватил его за простенький красный кафтан, дернул к себе.

– Тьфу! Че ты требуешь? Са-ти… Иди нахрен, самодур! – Шутливо прорычал Килит, вырвавшись из цепких рук Довмонта, уставившись на пару горе-охотников. Этой заминки хватило чтобы вокруг собрались четыре человека — простые дружинники одетые попроще, но крепкие и спокойные, а вместе с тем и чтобы Яков с Иггелем смогли подойти ближе.

– Килит, Брат, мы… ну… чего вам? – Ответил им хрипловатый, тоненький голос. Яков старлся вразумить старших, привлечь их внимание, успокоить. На деле же — все это было попыткой успокоить себя. Кажется, ему даже это удалось. Но всего на миг.

– Не Яков… нам ниче не надо. Тока вы должны были прийти две луны назад, а щас че? Парни, хватай малого,а! – Вновь зарычал Килит, спустя минуту размлышеннй. Довмонт отошел в бок, упер руки в бока, поморищлся, пытаясь понять что происходит. Четверо дружинников быстро подступили к Иггелю, аккуратно взяли его за руки, усадили на большой суховатый камень, лежавший под древней раскидистой ивой.

Иггель вздохнул, отвечая что-то невнятное, на вопросы дружинников. Якова Довмонт и Килит отвели в сторону.

– Но! Я тебя спрашиваю. Че с малым? Молви, Яковка! – Тихо, но все еще со звериным оскалом, рычал Килит, схватив Якова за складку свиты.

– Терпеть тебя не могу, правда не могу. Какой ты Килит перепел! Но тут, он, Яков, прав. Отвечай, хватит теряться.

– Мы… мы не нашли насмешниц… нам…

— Вам, там, тут… вот те раз!

— Слышь, Килит, пасть закрой. А то без зубов и вон!

— Тьфу! Опять бояре народ гнетут…

— Килит, тихо. Яков, продолжи.

— Мы. Мы не убили насмешниц. В гнезде их не было. Там ожидало нас другое чудище… оно… клювастое, как петух, но со змеиным хвостом и крыльями… мне такое никогда и нигде не попадалось. Честно, брат. Веришь?

— Верю — зашипел Довмонт. — что с княжеским сынком?

— Зверь его в грудину ударил, когда он попытался его пронзить. Так и получилось, что…

— что не получилось? — Килит молчал долго. Терпение кончилось, вернулась злоба. Он смачно собрал сопли и харкнул в журчащую неподалеку речку. Оглянулся. Небо — минуту назад синее — померкло. На катились тучи, что не стриженные овцы, лес загудел. — Гроза идет. С гор. Надо бы скорее ехать. Я вас оставлю, товарищи боярины! Токма долга не гундите, кони просятся плясать.

Довмонт кивнул Килиту, интуитивно положил руку на рукоятку своего меча, второй поправил меховую шапку. Яков собирался с мыслями. Ожидал вопроса от брата, который не заставил себя ждать, когда Килит уже скрылся за небольшими кустиками. Такими же как он сам.

— Яков. Зверя, как ты говоришь, кто убил?

— Мне… это вечером было, темно, кажется не я… честно?

— Соври.

— Иггель.

— Понятно. Так быть не может значится.

— Но так есть. Правда. Выбор невелик был…

— Я тебя не виню. Давай так, ты никому про это не трепи. И я не стану. Миркич ждет нас в основном лагере. Обо всем я ему сам скажу. Ты место запомнил?

— Восточные гнездо, перед Гнильцевой опушкой. День пути не север.

— Понятно. Интересно. Ладно. Иди к Килиту, помоги седлать коня княжичу. Я скоро к этому присоединюсь.

Яков молча кивнул, нырнул в небольшое кусты, краем уха уловив, что Довмонт зовет к себе дружинников. Верно хочет отправить их проведать чудище. Кому угодно Яков готов был соврать. Но не родному брату. Довмонт всегда его защищал. Помогал ему. Был рядом. Именно Довмонт стал для Якова первым добрым другом. Ему было легче от присутствия родной крови. Был бы здесь только Килит, Яков бы пропал. Верно пропал…

На опушке было восемь лошадей и четыре человека. Килит уже сидел на своем буром жеребце. Иггеля посадили на его серого мерина. Двое дружинников держали оставшихся коней, еще будучи пешими. Один, что пониже и похудее, с копьем, подвел к Якову его рыжую кобылу.

— Бояре! Добре, здраве! Ваша Зойка как сегда, то копытом, то мордой, словом одним — беда! — он был усат, с хрипловатым, но добрым голосом. Яков не знал имени этого служивого, но кажется он был сыном дворянского мужа, занимающего какую-то должность пои княже. Молодому боярину — а Яков был именно что Боярским сыном, в не простым дворянином, не было никакой нужды знать имен таких людей.

— Тоже мне! Зойка с нравом. Спасибо тебе, добрый человек. Спасибо, что не сек, не бил, не ругал мою кобылу. Она со нравом, зато меня уважает. Позволь, я хочу оторваться вперед.

Передав поводья, усатый отошел назад, напомнил якову чтобы он подошел к Килиту — фактическому главе группы, а сам вернулся ко второму — высокому и лысому. Этого Яков знал. Он был привезенным рабом, которого князь Борис освободил когда остановил нелегальный караван. С тех пор он прибился к отряду Бориса. Сначала как чей-то паж, теперь же, дослужился в младшую дружину за свою прыть и ловкость.

— Килит, можно?

— Нельзя. Я запрещаю.

— Мне хочется ехать вперед…

— Я же сказал. Нель-зя. Я — запрещаю.

— Килит, ты забываешься, я — бояр…

— Ты забываешься, сопляк. Тут главным значусь я. Да, ты милсдарь, пан. Мне ты пан. В городе. В лесу, в походе, я считай левая рука того, кто дружину ведет. Спор со мной — что с Миркичем. Че в лесу было скажи, а? Ну скажи.

— Не скажу.

— Дурной чтоли? Яйца по столу катать будем?

— Мне не хочется тебе ничего рассказывать.

— и че? Мало ли. Скажи, а я тебя вперед пущу. И ждать не придется. Знаю что ты на Зойке любишь рысь. Знаю-знаю. А мы с Иггелем поедем, тута никакой рыси быть не может. Максимум шаг. И тот неровный.

— Княжича ранили в грудину, тварина та, честно говорю.

— А дальше че?

— А дальше гроза начинается. Килит, ну пусти. Ну пожалуйста. Я по речке к тракту, в по тракту сразу к Миркичу. Мне хочется в тишине, одному.

— Хочеца ему. А мне хочеца книгиню на сене, да королеву в очередь! Езжай, раз молчишь как старый пес. Езжай. Но по приезде в лагерь — Миркичу ничего без меня и Довы не молви. Вообще, лучше на лугу, у старого дуба нас обожди. Понял где?

— С востока?

— Значит понял. Езжай.

Яков сделал поклон головой, стараясь соблюдать «иерархию» управленчества. Ему это не шибко нравилось, но не столь давно князь провел «реформу», в которой выявили что теперь важнее в походе и войне не тот, кто родом выше, а тот, кто должность занимает. Это мало кому из бояр нравилось. Очень мало кому. Но большая часть бояр и была назначена в должности, потому горячие споры быстро сошли на нет, а напряжение забылось, как пьяный спор на утро. Да и Килит, в конце концов, человек не последний в княжестве. Сын разорившегося купца, чуть было не проданный в рабство где-то на юге. Оттого и говор у него странный, и внешность нетипичная — волосы каштановые, глаза изумрудные, как две небольшие капельки. Нос кривой, как орлиный клюв. Зато про него в народе говорят «мал сокол, да удал». Именно Сокол. Так его и прозвали. Соколом Красной Хоругви, левой рукой старшего княжеского сына. В бою он был опаснее целого отряда солдат. Во всяком случае так про него говорят.

Яков отъехал уже прилично, когда начался мелкий дождь. Ветви деревьев, растущих вдоль Уны, спасали от большинства капель. У Якова даже не промокли плечи, когда мелкая река уходила дальше, под холм, в крутой поворот. Постепенно зеленые пейзажи елей сменялись рыжими лиственницами и березами, высокими и стройными, молодыми. А после и вовсе засияла свеча в непроглядной зеленой тьме — Яков въехал в береговую чащу. Ему осталось только пересечь холм, за которым спряталась Уна, и он выйдет к тракту. Зойка, вечно недовольная, даже старалась не хрипеть, не трясти головой, не ерзать под всадником. Она словно уловила его вдумчивое настроение и сама решила подражать всаднику.

Яков не обращая на нее внимание, всю дорогу думал о своем.

Они скоро съехали с крутых и извилистых тропинок на широкий вымощенный тракт, по обе стороны которого находилась уже поздняя рыжая трава. Она была высокой – здесь, в предгории, ее не косили. Ветер гудел, то и дело поднимая гриву лошадки, ударяя по спине Якова со стороны гор. Облака быстро и игриво бежали по ярко-синему небу.

Яков обернулся пару раз, узнать, догоняют ли его остальные. Однако позади стояли стройные молодые березки в золотых украшениях, как боярские дочки на празднике.

В момент мысли потерялись, стали беспокойно и суетливо растекаться, что лужа от вина. Яков поморщился, потер глаза, глубоко вздохнул и крепче сжал поводья. Сейчас ему ничего не хотелось. Ничего не думалось. Он растворился в своих беспокойных чувствах, поддался им, и сжимаясь от тоски и страха перед грядущим разговором, словно нарочито громко икнул. В седле стало неуютно, по телу пробежалась отвратительная дрожь, все зачесалось, голова начала гудеть. В груди, где-то посередине ребер, родилась тоска. Она растекалась в такт с мыслями, заполняя всё нутро. Юношу сковало чувство тревоги. Он почти поник. Окружающий мир перестал звучать.

– Долина… – пробубнил он себе. – Такая же долина. Как во сне. Тучи, горы. Тракт. Но… – он замолчал, тяжело вздохнув. Зойка понимающе качнула голово, словно понимала речь Якова, знала про сон, и вообще. Сложилось впечатление что ей-то, обычной ездовой боярской лошадке, все вдомек. Яков очнулся. Тревога и тоска сначала ударили в груди, а потом волной, словно током, вылетели через пальцы на руках и ногах. Его глаза пояснели, нос жадно затянул воздух. Он успокоился. И снова заговорил. Сам с собой. Знал, что это дурная привычка. Вспоминал как его за это ругал отец Патрик, считавший что все это – от лукавого.

– Отец Петрик бы сейчас меня снова окрестил… Да. Черти-что в этих лесах происходит. Зойка! Знаешь че? Устал я. Давай рысью, а? Давай. Ты ведь можешь? Ну! Пошла! – он ударил пятками лошадку в бока. Она дернулась, кочнула, загудела. Начала набирать обороты. И пускай всецело Яков старался не думать про сон. Про лес. Про княжича, прекрасно зная что ждет его дальше, переодически образы из сна возвращались. Возвращался странный длинный меч с черной рукояткой, длинные волосы ударяющие в лицо. Возвращался и образ Исски – пегой лошадки, шустрой, молодой. С Зойкой она ничего общего иметь не могла – и ладно же масть, у низ были совсем разные породы. Мысли кружили, петляли, водили хоровод. Они то шумели как река, горная и холодная, то вращались как листья. Яков старался не цепляться за них, пропускать мимо, но дорога была долгой.
Радовало одно: дождь не торопится догонять. Не загоняет идущую рысью лошадку, не мочит кафтан ее молодого наездника. Тучи проходили мимо. Верно, если правильно подумать, то сейчас в самый дождь едет Иггель, Килит, Довмонт. “Интересно, как они там? Ворчат ли?” – Впервые за все время Якова посетила легкая мысля. Легкая и игривая, быстро разрядившая обстановку. Вокруг начало темнеть, тяежлые капли зачастили, Зойка набирала обороты. Ему хотелось уже спешиться, потянуться, напиться. До заветного дуба оставлось не так и много, от силы верста. Он уже видел золотую дубовую шапку, поэтично раскинутую посреди черного неба, давно потухшего. Время было за полдень, но стемнело ужасно. Тому способствовали тучи. Грозные и серые, местами рваные, но в основном кучные. “Что овчина” подумалось юноше.

Лошадь устала. Яков тоже. Задница даже от небольшой поездки гудела. Только сейчас он обратил внимание, что седло было не его. Видать Килит или Довмонт решили пошутить. “Ну, хоть лошадь моя и то хорошо.” Случалось так, что Дов, исключительно в шутку, велел подать Якову чужую кобылу. Так получилось что шутка та зашла слишком далеко и Яков, не лучший всадник, повредил ногу и сильно ушиб спину. С тех пор он побаивался чужих коней, не подходя к ним без особых причин. В конце концов Яков спешился. Перекинул поводья, схатив их у самой морды лошади, и повел ее за собой, с тракта, в густую золотую траву. Он раздвигал ее руками, когда в конце концов, поднялся на небольшой холм с которого рос великий дуб. Этот дуб – границы. По другую сторону дороги начинались земли боярской семьи, окраина княжества. Это было хорошо известно каждому знатному мальчишке, ибо дуб этот был изображен на серебрянной монете. Кажется его звали Вериным дубом, в честь девы Веры, жившей когда-то давным давно. Но этой истории Яков не знал.

Под густыми кронами было сухо и спокойно. Ветер шумел, качая ветви, создавая сильный гул. Трава шелестела в такт его порывов. Но дождь кончился. Зойка расположилась неподалеку, поедая солому. Яков растегнул пояс державший колчан и налуч, упер их в дуб, растегнул верхние пуговицы кафтана, стянул шапку, и наконец завалился на могучий ствол. Наблюдая за переменными движениями дуба, то плавными покачиваниями, то резкими толчками, малость по малость, начал дремать. Глаза тяжелили. Веки стали почти неподъемными. Руки опустили под голову. Еще мгновение, еще толчок, еще скрип веток, и Яков уснул, закутавшись в свой серый шерстяной плащ.