Начало бурь

Огонь не умирает сразу.

Даже когда пламя уже не ревёт и небо перестаёт дрожать от жара, он ещё держится в мире — в красноватых трещинах на камне, в горячем дыхании земли, в горьком запахе гари, который въедается в кожу и не хочет уходить.

Юноша стоял посреди выжженной дороги и не двигался.

За его спиной темнели Великие горы Харим. Впереди тянулось то, что недавно было столичным трактом: разбитая карета, разломанные копья, мёртвые лошади, тела, над которыми ещё поднимался тонкий пар.

Дождя пока не было, но воздух уже налился тяжестью, как перед бурей.

Пахло железом, мокрой золой и чем-то сладковато-горьким, от чего мутило сильнее, чем от крови.

Его глаза светились.

Сначала — холодной синевой, чистой и глубокой, как вода в горных расщелинах.

Потом под радужкой вспыхивал алый.

Не отблеск. Не игра света.

Будто внутри, за глазами, кто-то дышал огнём.

Синий.

Красный.

Синий.

Красный.

Глухо прокатился гром.

Где-то в стороне догорали деревья. Огонь уже не жрал лес с прежней жадностью — только лениво облизывал почерневшие стволы, словно и вправду насытился. Земля под ногами местами спеклась до стеклянного блеска.

Юноша медленно опустился на колени.

Движение вышло тяжёлым. Не таким, каким у человека, только что выжившего. И не таким, каким у победителя.

Скорее как у того, кто ещё не понял, почему стоит на ногах, если всё, что должно было держать его в этом мире, осталось позади.

Пальцы сжались в кулак.

Слишком сильно.

Серебряный перстень с синим камнем врезался в кожу. Он был тяжёлым, как всё, что теперь предстояло нести.

С рукава медленно стекала кровь.

Капли падали в пепел густо, тёмно, почти лениво.

— Прости... — сорвалось с его губ.

Хрипло. Так тихо, что эти слова могли быть просто выдохом.

Он смотрел в почерневшую землю перед собой.

Туда, где среди золы и грязи ещё можно было различить расплавленные застёжки плаща, клочья дорогой ткани и тёмные, обугленные пряди волос.

Он не протянул руку.

Не потому, что боялся.

Потому что уже трогал.

И до сих пор чувствовал на ладонях то, что не смог удержать.

— Наверное, это глупо, — проговорил он, не поднимая головы. — Сидеть здесь. Говорить с тем, кто уже не ответит.

Губы дёрнулись в короткой, сломанной усмешке.

— Но уйти я всё равно не могу.

Тишина.

Только редкий треск догорающего дерева.

Только собственное дыхание — слишком рваное для человека, который пытается казаться спокойным.

Он закрыл глаза.

И сразу увидел не пепелище.

Увидел руку, вскинутую в последнюю секунду.

Услышал чужой голос — резкий, сорванный, невозможный в такой миг.

Не приказ.

Не крик о помощи.

Имя.

Его имя.

Юноша резко втянул воздух сквозь зубы.

Голубой свет в глазах вспыхнул ярче. По сухой, спёкшейся земле от его коленей побежала тонкая трещина.

Он распахнул глаза.

— Не надо, — сказал он уже жёстче. — Только не сейчас.

На миг алое подступило ближе.

Почти затопило синеву.

Но удержалось под кожей, как зверь за хрупкой дверью.

Небо всё-таки прорвало.

Дождь ударил внезапно — тяжёлый, холодный, злой. Крупные капли зашипели на горячей золе. От земли поднялся пар. Вода потекла по его волосам, по лицу, по шее, смешиваясь с кровью и копотью.

Он не шевелился.

Плечи дрогнули один раз.

Потом второй.

Но плакал он или нет, было уже не разобрать.

Дождь милосерден к тем, кто не хочет, чтобы их видели слабыми.

Он не знал, сколько прошло времени.

Может, несколько минут.

Может, целая вечность между тем, что случилось, и тем, что теперь придётся сделать.

Когда он наконец поднялся, мир вокруг показался чужим.

Слишком тихим.

Слишком пустым.

Слишком целым для мира, в котором это уже произошло.

Он шагнул вперёд — и едва не упал. Рана под одеждой вспыхнула болью так резко, что на миг потемнело в глазах. Что-то внутри откликнулось на эту боль слишком охотно, слишком знакомо: алый свет рванулся наружу, будто хотел не просто выжечь остатки дороги, а довершить то, что здесь не успело закончиться.

Юноша стиснул зубы.

— Хватит.

Слово прозвучало негромко, но в нём было больше приказа, чем в интонациях многих королей.

Алый отблеск задержался ещё на удар сердца.

И отступил.

Сквозь шум дождя донеслось тихое, испуганное ржание.

Где-то у кромки леса.

Юноша замер.

Прислушался.

Звук повторился — надломленный, нервный.

Живое.

Здесь ещё оставалось что-то живое.

Он пошёл на звук, раздвигая мокрые ветви. Кусты цеплялись за плащ, грязь липла к сапогам, но он почти не замечал этого.

Конь стоял между деревьями, весь в пене и саже, с расширенными от ужаса глазами. Поводья запутались в мокрых ветвях.

Юноша остановился в нескольких шагах.

Протянул ладонь.

— Тише.

Голос сорвался на хрип.

Он сглотнул и повторил уже ровнее:

— Всё кончилось.

И сам не понял, кому лжёт.

Коню.

Себе.

Или пустоте, оставшейся там, на дороге.

Животное дёрнулось, но не шарахнулось прочь. Он осторожно освободил поводья, погладил мокрую шею и одним точным движением поднялся в седло.

Тело знало это движение с детства, но рука, державшая поводья, дрожала сильнее, чем должна была.

Перед глазами вновь на мгновение потемнело.

А потом из темноты выплыло одно-единственное слово, тяжёлое, как приговор:

Аирдэн.

— До столицы, — выдохнул он. — Только бы доехать.

Он тронул коня.

Назад не оглянулся.

Не потому, что не хотел.

Потому что знал: если оглянется, не уедет.

Дорога до Аирдэна растянулась в серую, вязкую бесконечность.

Дождь постепенно ослабел и превратился в холодную морось. Лес по обе стороны тракта стоял неподвижный, без птиц, без зверей, без единого звука, кроме стука копыт и редких раскатов грома вдали.

Иногда ему казалось, что рядом кто-то едет.

Чуть левее.

На расстоянии вытянутой руки.

Достаточно повернуть голову — и увидишь знакомый профиль, мокрые волосы, упрямо сжатый рот, весёлый взгляд, который даже сейчас нашёл бы что сказать.

Он не поворачивал головы.

Один раз всё-таки повернул.

Рядом никого не было.

Только дождь.

Только пустая дорога.

Только тень от собственной вины, которую уже нельзя было сбросить.

Он сжал поводья крепче.

Перстень врезался в палец слишком сильно.

Когда впереди поднялись стены Аирдэна, его глаза были голубыми.

Стража у ворот поначалу не узнала всадника. Он подъехал слишком тихо, слишком прямо, слишком один для того, кого ждали не одного.

Копья скрестились перед конём.

— Назовите себя.

Он медленно поднял голову и откинул капюшон.

Стражник побледнел так быстро, словно из него разом вытянули всю кровь.

— Ваше Высочество...

Голубой взгляд встретился с его глазами.

На одно короткое мгновение в нём полыхнуло алым.

Как удар сердца.

Как предупреждение.

Стражник отшатнулся и тут же склонил голову ниже, чем требовал этикет.

— Простите, милорд.

Ворота распахнулись.

Во дворце о прибытии уже знали.

Но ждали не этого.

Не молчания вместо объяснений.

Не взгляда, от которого служанка у стены разом прижала ладонь ко рту, а пожилой распорядитель, кланяясь, не решился поднять глаз.

По коридорам он шёл молча.

Люди замирали при виде него.

Кто-то поспешно склонялся.

Кто-то отступал к стене.

Кто-то, заметив кровь на рукаве и грязь на сапогах, бледнел так, будто уже понял всё раньше слов.

Он не смотрел ни на кого.

Или делал вид, что не смотрит.

На самом деле он видел слишком много.

Видел, как один слуга быстро вывел пальцами старый знак от дурного глаза.

Видел, как молодая придворная дама, ещё утром, возможно, смеявшаяся в галерее, теперь прикусила губу, чтобы не спросить вслух то, что уже читалось у неё на лице.

Видел, как на полированных плитах за ним остаются мокрые следы.

Один человек.

Одна тень.

И тишина, от которой становилось только хуже.

Он шёл вперёд, будто если остановится, тело наконец вспомнит о боли и рухнет. Будто если хоть кто-то сейчас коснётся его плеча, он либо оттолкнёт человека в стену, либо сам рассыплется в пепел прямо посреди коридора.

Двери зала аудиенций распахнулись без объявления.

Разговор за длинным столом оборвался сразу.

Кто-то из советников поднялся слишком резко.

Другой машинально схватился за пояс, где не было оружия.

Третий просто замер, уставившись на перстень с синим камнем, с которого всё ещё капала вода.

Талрен поднял голову.

Несколько секунд он молча смотрел на вошедшего.

На грязь.

На кровь.

На прямую спину.

На лицо, ставшее за одну ночь старше на годы.

— Подойди, — произнёс король.

Он подошёл.

Шаги были ровными.

Слишком ровными для человека, который только что лишился половины собственной жизни.

Перстень с голубым камнем тускло блеснул в свете магических огней. Пальцы сжимали его так, словно это было последнее, что ещё не рассыпалось у него в руках.

Талрен смотрел в лицо своему ребёнку, будто пытался понять масштаб беды раньше слов.

Глаза напротив вспыхнули алым.

И снова стали голубыми.

В зале стало так тихо, что было слышно, как с края плаща падает вода на каменный пол.

— Что произошло? — спросил король.

Он вдохнул.

На миг показалось, что сейчас вместе с голосом выйдет вся боль: о дороге, о пламени, о крике.

О том, что вместе с одним телом на той дороге умерло кое-что ещё — детство и прежняя жизнь.

Но вместо этого сказал только то, что ещё мог заставить себя сказать.

— Мертва.

Пауза вышла короткой.

И всё же именно в ней что-то окончательно переломилось.

Губы едва заметно дрогнули.

— Айнера мертва.

Больше он не произнёс ни слова.

Где-то глубоко — под болью, под страхом, под огнём и водой, всё ещё сталкивавшимися внутри него, — что-то треснуло окончательно.

И эта трещина прошла не только через него.