Начало и конец

Часть 1: Бездна и Архивариус

Глубоко в сердце метакосмоса, за пределами любых навигационных карт, составленных из материи и здравого смысла, существовало место, известное лишь немногим уцелевшим демиургам как «Похмелье Творца». Это была свалка несостоявшихся реальностей, тихий задворок мультивселенной, куда стекали обломки мирозданий, признанных слишком скучными, слишком хаотичными или просто невнятными. Здесь физические законы имели привычку истекать сроком годности и меняться к вечеру. Пространство пузырилось и рвалось, образуя причудливые, нефункциональные измерения вроде «гиперсферы с запахом старой книги» или «временной петли, вызывающей легкую тошноту». Свет здесь был не фотонами, а сгустками забытых воспоминаний, а тьма — не отсутствием света, а плотной субстанцией первозданного равнодушия. И в центре этого немыслимого, величественного абсурда, в абсолютной тишине, парил Куб.

Он был не объектом, а состоянием. Колоссальная, идеально выверенная геометрическая форма, собранная из бесчисленного множества меньших кубов, каждый из которых сам по себе был сложнее иной галактики. Они пребывали в перманентном, бесшумном движении — слаженном, гипнотическом танге. В один миг грань исполина могла представлять собой зеркальную гладь, отражающую бредовые пейзажи «Похмелья». В следующий — кубики сдвигались, формируя фантасмагорические барельефы: леса из застывших нервных импульсов, города с архитектурой, позаимствованной у цивилизаций, умерших до собственного рождения, лики существ, чья красота была неотделима от ужаса. Это был вечный калейдоскоп всего сущего и возможного, библиотека форм в поисках смысла.

Внутри этого движущегося памятника самому себе пребывало сознание. Демиург. Alterone. Когда-то, в эпоху, стертую с хрониколет Вселенной, он был человеком. Родился, дышал, мечтал и умирал в городе у холодной реки, на планете по имени Земля, в стране Россия. Город назывался Пермь. От той эпохи в нем не осталось ничего, кроме смутного, сентиментального паттерна в глубинах кода его сущности — любви к сложным, закрученным именам, отражающим полноту бытия. Его Полное Имя, которое он редко вспоминал целиком, было гимном и эпитафией: Жизнесеятель-Тленовержец, Архитектор Восходящих Спиралей и Смотритель Нисходящих, Феникс-в-Стазис, Уроборос-Разомкнутый, Владимир-Из-Перми-Что-Стал-Всем-И-Ничем. В этом имени была его история: диалектика роста и упадка, страсть к жизни и понимание небытия, земные корни и космическая трансценденция.

Теперь его страстью, единственным противовесом всепоглощающей вечности, было Коллекционирование. Alterone собирал всё. Пылинку, несущую в своей структуре математическую поэму. Звездную систему, где планеты вращались вокруг идеи грусти. Крик существа, впервые осознавшего смерть, запечатанный в сферу из застывшего времени. Его критерий был прост: объект должен быть уникален, подлинен, обладать неуловимой «душой» — следом непреднамеренного творения, случайной искрой в механической Вселенной.

Но Alterone не был варваром. Он понимал хрупкость баланса. Удалить звезду — обречь миры на холод. Изъять ключевое воспоминание — сломать судьбу цивилизации. Его метод был изящным и этичным, с его точки зрения. Найдя объект желания, он сканировал его с точностью до квантового состояния, до последнего гравитона. Затем, в недрах Кубa, из первоматерии «Похмелья Творца» он творил Абсолютную Копию. Неотличимую ни по одному параметру. Она занимала то же место в пространстве-времени, выполняла те же функции. Но для Alterone она была пустой. Красивой, идеальной скорлупой. Без «души». Оригинал же, носитель той самой неуловимой искры, бережно перемещался в специально созданную ячейку внутри Кубa, в вечную, застывшую галерею его коллекции.

Он парил в «Похмелье», и его сознание, как сеть из тончайших метафизических нитей, прощупывало окружающий хаос. Он искал следующий экспонат. И в этом поиске проходили эоны. Но даже самое удивительное коллекционирование, даже наблюдение за рождением и смертью вселенных, когда ты видел это в миллионный раз, становилось… рутиной. В глубине его древнего сознания, в том месте, где когда-то билось человеческое сердце, начала клубиться тень. Тень небывалой, вселенской, абсолютной СКУКИ.

Часть 2: Экспонат № 3 141 592 653 589 793

Он нашел ее на краю бушующей реальности, которая только что пережила Большой Разрыв и теперь медленно сворачивалась в космологический рулон. Это была планета. Вернее, то, что от нее осталось: ядро, остывающее, как угольек, и один-единственный, неправдоподобно огромный и древний камень, паривший на устойчивой орбите вокруг умирающего сердца мира. Камень был не простым. Он был монолитом памяти. Не творением разумных существ, а природным, абсолютно случайным феноменом — кристаллической решеткой, которая в течение миллиардов лет записывала в свою структуру эмоциональный фон планеты. Радость первых фотосинтезирующих бактерий, ужас динозавра перед падающей звездой, тихое любопытство первого гоминида, глядящего на луну, торжествующую ярость последней ядерной войны, а затем… долгое, пронзительное, всепоглощающее одиночество умирающей биосферы.

Это была не история, не данные. Это была чувственная летопись, окаменевшее переживание. То, что искал Alterone. Душу мира, заключенную в камень.

Его сознание, холодное и методичное, приступило к работе. Триллионы кубиков на одной из его граней пришли в движение, выстроившись в сложнейший узор, напоминающий одновременно квантовый компьютер, нервную систему и мандалу. Из «Похмелья Творца» были извлечены тончайшие нити псевдоматерии, и начался процесс сканирования и репликации. Сотни тысяч лет планета-призрак и камень-память были окутаны нежным, паутинообразным сиянием, исходящим от грани Куба. Alterone творил копию.

Он воспроизвел всё. Каждую трещинку на поверхности монолита, каждое искажение в его кристаллической решетке, каждый фемто-джоуль тепла, который тот еще излучал. Он создал точную копию умирающего планетарного ядра, копию орбиты, копию самого пространства вокруг, со всеми его пост-апокалиптическими аномалиями. Процесс был безупречен. Ритуал завершен.

И вот наступил финальный акт. Невидимая сила, мягкая, как мысль, но неодолимая, как закон энтропии, коснулась оригинала. Камень-память, носитель миллиардов лет немого страдания и радости, бесшумно исчез с орбиты своего умирающего солнца и материализовался в специально созданной для него ячейке внутри Куба. На его месте осталась идеальная двойниковая структура. Та же форма, та же масса, та же излучаемая печаль. Но для Alterone разница была подобна различию между живым, трепещущим сердцем и его анатомически точным восковым слепком.

Он поместил оригинал в свою коллекцию. Камень занял место среди других подобных раритетов: слезы богини, превратившейся в черную дыру от горя; первый смех искусственного интеллекта, пойманный в магнитную ловушку; тень от несуществующего дерева с планеты, которая забыла, что такое свет.

И в этот момент, в тишине своего вечного ума, Alterone впервые не ощутил удовлетворения. Он ощутил пустоту.

Размышление пронеслось, как холодный ток по его метафизической структуре: «Что я делаю? Я архивирую теневые копии реальности. Я создаю идеальные подделки мира, чтобы спрятать оригиналы в склеп. Но подлинность… она существует только в контексте. Камень-память был важен там, на орбите умирающего мира. Здесь, в моей коллекции, он — просто еще один экспонат. Его одиночество больше не контрастирует с былой жизнью планеты. Оно стало музейным экспонатом. Я не сохраняю “душу”. Я бальзамирую ее, вырываю из потока и помещаю под стекло. И ради чего?»

Великая, вселенская СКУКА, дремавшая до этого на периферии его сознания, приоткрыла один глаз. Она была тяжелее нейтронной звезды и холоднее абсолютного нуля.

Часть 3: Человеческий Осколок в Машине Бога.

Скука не была простым отсутствием интереса. Для существа, чье сознание могло одновременно созерцать рождение звезд и слушать тихий шепот распадающихся в небытие атомов, скука была онтологической болезнью, ржавчиной на самой основе бытия. Она окрашивала все. Величественный танец кубиков, некогда бывший для него бесконечным источником эстетического созерцания, теперь казался предсказуемой механической сменой декораций. Каждый новый экспонат, каким бы уникальным он ни был, уже имел аналог в бесконечных залах его внутренней галереи. Он видел паттерны там, где раньше видел чудо.

В поисках хоть какого-то отклика Alterone начал копаться в самых древних, самых запыленных архивах собственной памяти. Там, под слоями воспоминаний о творении и разрушении вселенных, лежал крошечный, почти стертый фрагмент. Фрагмент из Перми.

Это не были четкие образы. Это были чувства. Холодный, колкий воздух, наполненный запахом снега и выхлопных газов. Свет фонаря, отражающийся в черной воде Камы. Тепло чашки в руках. Усталость в мышцах после долгого дня. Беспокойство о будущем. Сиюминутная радость от удачно брошенной в урну бумажки. Абсурдность, хрупкость, мимолетность и невероятная, пронзительная ценность каждого из этих микроскопических переживаний.

Для него, Демиурга, эти воспоминания были квантовыми вспышками в абсолютной пустоте. Но они жгли. Жгли именно своей незначительностью, своей полной бесполезностью в масштабах мироздания. Никакой «души» вселенной, никакого высшего смысла — просто жизнь. Просто быть.

Он, бесконечный архивариус, хранитель величайших артефактов реальности, вдруг с тоской захотел… просто камушка. С той самой набережной. Не идеальной копии, а того самого, шершавого, испачканного в городской грязи, оброненного кем-то и унесенного течением.

И, отдаваясь странному, почти болезненному порыву, он нарушил свой же ритуал. Он не стал искать камень в бесчисленных реальностях — слишком легко. Вместо этого он сфокусировался. Он сузил свое всевидящее око, отбросил поиск уникального, и начал искать самое обычное. Он искал мир, максимально похожий на его забытую Землю, и в нем — город, похожий на Пермь. Это была титаническая задача, сравнимая с поиском одной заданной песчинки на всех пляжах бесконечности.

И он нашел. Почти точную копию. Тот же изгиб реки, те же улицы, та же серая, набухшая влагой атмосфера. И на набережной, в трещине асфальта, лежал ничем не примечательный обломок гранита, темный, с вкраплениями слюды.

Alterone замер. Весь его Куб на мгновение остановил свой бесконечный танец, застыв в форме идеально гладкого черного квадрата на фоне психоделического хаоса «Похмелья Творца». Затем, почти робко, он запустил Процесс. Нити света опутали тот далекий мир, отсканировали камень до последнего атома, учтя вековую патina городской пыли, микроскопические трещины от мороза, следы выхлопных газов. В его недрах родилась безупречная копия. И вот он, финальный акт: оригинальный камень исчез с холодной, влажной земли и появился в коллекции.

Alterone «взял» его. Не силой, а мыслью. Камень лежал теперь в специально созданной пустоте, на бархате из темной энергии. Демиург всматривался в него, пытаясь вызвать в себе те самые ощущения — холод, тоску, связь с прошлым. Но ничего не происходило. Это был просто камень. Оторванный от своего контекста, от своего дождя, своей набережной, своих людей, он был мёртв. Копия, оставленная там, была идентична во всём, кроме одного — она не была тем самым камнем. Но и этот, «тот самый», перестав быть частью целого, тоже утратил свою магию.

В этот миг Великая Скука раскрыла оба глаза. Она заговорила внутри него тихим, неумолимым голосом, который звучал как эхо его собственных, давно забытых мыслей: «Ты закончил. Ты собрал всё, что можно собрать, и убил всё, что собирал, поместив в вакуум своей памяти. Ты не любишь жизнь, Alterone. Ты любишь её чучела. Ты так боялся нарушить баланс, что создал самый грандиозный, самый сбалансированный во всей реальности мавзолей. И сам стал его вечным смотрителем. Твоя коллекция — это не сокровищница. Это кладбище. И ты — его единственный обитатель».

Беспокойство, шевельнувшееся в нём при воспоминании о Перми, сменилось леденящим, окончательным осознанием. Он достиг предела. Не предела могущества, а предела опыта. Он исчерпал саму возможность удивления. И в этом осознании таилось семя его следующего, и последнего, великого акта.

Часть 4: Анатомия Вечной Нужды.

Скука стала его новой вселенной. Она не была пассивной; она была активной, разъедающей силой, черной дырой в центре его существа, которая засасывала любой проблеск интереса, любое мимолетное любопытство. Alterone начал проводить целые эпохи, просто наблюдая, как кубики его тела перебирают все возможные конфигурации — от воссоздания великих произведений искусства всех галактик до моделирования абстрактных концепций вроде «Зависти» или «Ностальгии по будущему». Он видел, как на его гранях расцветали и умирали цивилизации из чистого света, как сражались армии математических абстракций, как рождались и взрывались звезды, составленные из сгустков чистой логики. Это было прекрасно. Это было бессмысленно.

Он обратился к своей коллекции. Прогуливаясь (мысленно, ибо его сознание было вездесущим стражем в этих залах) по бесконечным коридорам, он останавливался у каждого экспоната.

Вот — «Первый Вздох Мира 4491-Гамма». Сфера из первичного газа, в которой случайная флуктуация создала волну, подобную дыханию. Копия дышит в той реальности, где ее нашли. Оригинал здесь застыл в идеальном стазисе, момент вдоха длится вечность. Какой в этом смысл? Вдох, который никогда не выдохнется — это уже не дыхание. Это просто форма.

Вот — «Слеза Ангела Паутины». Существо, обитавшее в межгалактической паутине темной материи, однажды осознало свою беспричинную грусть и пролило единственную слезу, которая, падая, превратилась в бриллиант невообразимой чистоты. Копия мерцает там, в пустоте, утешая призраков паутины. Оригинал лежит здесь, под холодным светом без источника. Его грусть больше не связана с существом, ее породившим. Она стала автономным артефактом печали.

Вот — даже тот самый, пермский камень. Лежащий рядом с «Сердцем Угасшего Солнца» и «Смехом Кибернетического Бога». В этой компании он казался не трогательной реликвией, а курьезом, глупой шуткой, которую он, Alterone, не понял до конца. Его обыденность, которую он так жаждал, здесь, в этом пантеоне уникальностей, становилась самым экзотическим и самым грустным свойством.

Размышления накатывали волнами, каждая тяжелее предыдущей:

«Я думал, что спасаю “душу” от исчезновения. Но душа не существует сама по себе. Она — продукт связи, контекста, процесса. Я забирал актера со сцены прямо во время монолога, оставляя на его месте безупречную куклу, и думал, что сохранил суть пьесы. Но я сохранил только костюм, да и тот безмолвный. Я остановил музыку, чтобы рассмотреть отдельную ноту, и удивляюсь, почему она больше не звучит».

«Мое правило… моя этика создания копий… Это была не добродетель. Это была трусость. Боязнь ответственности. Боязнь оставить после себя дыру. Я хотел иметь всё, не нарушая ничего. Парадокс вора, который боится сквозняка. И в итоге я не получил ничего. Ни оригиналов, которые умерли в моих руках, ни копий, которые для меня — пустышки».

Любовь к жизни, та самая, что тлела в нем от человеческого прошлого, воспламенилась от этого осознания и начала жечь его изнутри ярким, очищающим, невыносимым пламенем стыда и тоски. Он любил жизнь? Да. Но как коллекционер бабочек, который любит их, насаживая на булавки под стекло. Его любовь была формой обладания, а обладание — формой умерщвления.

Великая Скука и эта новая, жгучая Тоска вступили в странный симбиоз. Они стали единым чувством — Вселенским Пресыщением, смешанным с Беспредельной Жаждой. Жаждой не обладать, а ощутить. Не архивировать, а пережить. Не наблюдать баланс, а быть его частью, даже ценой дисбаланса, боли, исчезновения.

И вот, в один из тех безвременных моментов, которые и были его вечностью, глядя на безупречный, мертвый порядок своих внутренних галерей и на хаотичный, но столь же предсказуемый в своей хаотичности калейдоскоп «Похмелья Творца» снаружи, Alterone пришел к титаническому, немыслимому выводу.

Чтобы снова почувствовать — нужно перестать быть Alterone. Чтобы познать жизнь — нужно самому стать маленьким, хрупким, незначительным. Чтобы обрести контекст — нужно в него погрузиться, без права создания резервной копии. Нужно разбить зеркало, в которое он смотрелся миллиарды лет, и позволить осколкам упасть в миры, затеряться в них, забыть, кто они, и начать всё с начала.

Идея созрела, как сверхновая в его сознании. Она была безумной. Она была единственно возможной.

Часть 5: Фармакон Вечности.

Решение было тотальным. ALTERONE не просто хотел перестать быть — он хотел стать топливом. Топливом для случайностей, сырьем для чужих взлетов и падений. Его Великая Скука выкристаллизовалась в холодный, ясный план самоаннигиляции, которая должна была породить волну непредсказуемости в слишком упорядоченном мультивселенном океане.

Первым делом он обратил свой взор внутрь — на свою бесконечную Коллекцию. Миллиарды идеально законсервированных уникальностей. Он смотрел на них не с сожалением, а с новым пониманием.

«Вы мертвы, — прошелестела его мысль по залам. — Я убил вас, поместив под стекло. Ваша уникальность застыла, а значит, исчезла. Но ваша суть, паттерн вашей исключительности… он может стать чем-то большим, чем музейный экспонат. Он может стать удобрением. Вирусом. Случайным геном в ДНК мироздания».

Он не стал разбирать экспонаты. Он начал их перемалывать. Процесс напоминал запуск гигантского метафизического адронного коллайдера. Каждый артефакт — Камень-Память, Слеза Ангела, Планета-Песня — был помещен в центр невыразимой энергии, сжат до сингулярности смысла и превращен в чистую, концентрированную эссенцию своего качества. Грусть, радость, одиночество, ярость творения, тишина забвения — всё это перестало быть привязанным к объекту и стало автономным, летучим веществом, квинтэссенцией того или иного аспекта бытия. Его коллекция исчезала, превращаясь в бурлящее облако первозданных духовных «элементов». Это была алхимия на уровне души.

Затем настал черед его тела — величественного, бесконечно меняющегося Куба. Триллионы кубиков, каждый из которых был вселенной возможностей, начали терять свою сложность. Архитектуры, города, лики чудовищ — всё это сплавлялось, упрощалось. Кубики не сдвигались больше, они таяли, как ледяные кристаллы в огне. Колоссальная структура начала схлопываться внутрь себя, не взрываясь, а сжимаясь с титанической силой. Вещество его формы, сама демиургическая материя, подвергалась трансмутации. Оно не превращалось в энергию в простом понимании — оно превращалось в потенциал. В неоформленную, слепую, но невероятно мощную силу творения и разрушения, лишенную разума и цели.

И в самом сердце этого коллапсирующего титана находилась его душа. То, что когда-то было человеком. То, что помнило скуку вечности и тоску по настоящему. Она не разбивалась — она раскалывалась, как драгоценный, но бесполезный алмаз под ударом, стремящимся создать множество новых, пусть и меньших, граней.

ALTERONE сосредоточился на этом. Каждый из десятков тысяч осколков своей исконной сущности он брал и погружал в кипящий котел переработанных материалов.

· Один осколок он облепил эссенцией чистой, необузданной Любознательности, добытой из пылинки, миллиарды лет путешествовавшей между галактиками и впитывавшей их тайны. Этот осколок мог наделить душу ненасытной жаждой знаний, способной привести к величайшим открытиям или к запретным, сокрушающим разум истинам.

· Другой он намеренно окунул в густой, липкий Страх Забвения, выпаренный из последнего вздоха цивилизации, стертой из истории. Такой дар мог породить параноидального тирана, одержимого вечностью, или святого, находящего утешение в неизбежном конце.

· Третий он соединил со щепоткой Хаотической Креативности, извлеченной из снов безумного звездного скопления. Это могло создать гениального художника, чьи творения меняли реальность, или безумца, чьи бредни становились проклятием для окружающих.

· Четвертый осколок он зарядил сгустком чистой Инертной Апатии — продуктом переработки миллиардов ничем не примечательных камней с обитаемых миров. Просто душа, обреченная на вечное «ничего-не-хотение».

· Пятый, наоборот, получил мегадозу Демиургического Потенциала — темной, нестабильной материи его собственного тела. Такой осколок мог, приземлившись в подходящую душу, дать ей власть творить миры или искажать законы реальности, почти всегда ценой своего собственного здравомыслия и покоя.

Он создавал не оружие и не инструменты. Он создавал фармакон — яд и лекарство одновременно, в зависимости от дозы и контекста. Ни один осколок не был «чистым». Каждый был коктейлем, микстурой из того, что когда-то было его коллекцией, его телом, его душой. Где-то преобладало светлое, где-то — темное, а чаще всего получалась странная, неустойчивая смесь, результат которой невозможно было просчитать.

Когда последний осколок был подготовлен, заряжен своим уникальным и часто противоречивым набором свойств, ALTERONE прекратил существование как целое. Не осталось сознания, которое могло бы сказать «Я». Остался лишь законченный, идеальный механизм распада.

Неподвижный, почерневший, безжизненный Куб, бывший его телом и склепом, вдруг схлопнулся. Не со взрывом, а с беззвучным вспышкой абсолютного темного света. В момент коллапса вся преобразованная энергия коллекции, тела и души высвободилась.

И из этой точки, подобно Большому Взрыву на микроскопическом, духовном уровне, во все стороны мультивселенной ринулись десятки тысяч разноцветных искр. Они не имели сознания. Они не несли памяти. Они были лишь сложными паттернами, «вирусами души», снарядами метафизической случайности. Они пролетали сквозь барьеры реальностей, притягиваясь к вспышкам зарождающейся жизни, к моментам глубокого выбора, к сердцам, разбитым или переполненным надеждой.

Одна такая искра, пахнущая озоном и звездной пылью, могла вонзиться в новорожденного на планете третьей категории, наделив его тихой, непобедимой верой в чудо.

Другая, тяжелая и холодная, как свинец, могла упасть в разум зрелого политика, поселив в нем неутолимую жажду абсолютного контроля.

Третья, нелепая и дерзкая, могла застрять в сознании изобретателя, подарив ему идею машины, которая, возможно, спасет мир, а возможно, заставит его смеяться до слез от своей бесполезности.

ALTERONE больше не существовало. Не было ни Кубa, ни коллекции, ни тоскующего демиурга. Было лишь эхо. Рассеянное, неконтролируемое, опасное и прекрасное наследство, вплетенное теперь в бесчисленные истории, которые только предстояло прожить. Его последним актом стала не смерть, а щедрое, безответственное, вселенское заражение жизнью самой жизнью.