Над крышами

Фёдор был последним трубочистом в городе.

Одной субботой в самом конце осени, закончив работу, он сидел на крыше, свесив ноги. Трубочист пользовался привилегией своей профессии, обозревая город с высоты, доступной птицам, кошкам, а ещё шебутным мальчишкам и ангелам.

Город кутался в постылый воротник ноябрьской хмари. Люди на улицах заведёнными игрушками спешили по делам. Громыхал трамвай. Падал снег.

Машины покрывали улицы уродливой татуировкой. И чем пристальнее Фёдор вглядывался в узоры, составленные шинами, тем быстрее билось его сердце. Трубочист умел видеть больше и дальше других. В тот ноябрьский вечер он рассмотрел в переменчивом рисунке свою скорую судьбу — пророчество близкой гибели. В висках стучало: “Спустишься вниз, коснёшься земли — и пропадёшь, сгинешь безвозвратно”.

И Фёдор поклялся никогда больше не спускаться с крыш.

Клятва далась легко. Пусть город внизу и манил огнями, но смотреть на него Фёдор давно привык свысока. Дворы, устланные снегом и подгнившей листвой, горбатые мостовые, вдоль которых выстроились рядами обшарпанные старенькие дома — точно слепые, которые брели, держась друг за друга, и вдруг остановились, замерли.

Присмотревшись, Фёдор мог разглядеть и городские окраины, что маячили на горизонте трубами заводов и строительными кранами. Там, за рекой, со скоростью мысли росли к небу новые микрорайоны. При виде их трубочисту всегда становилось не по себе.

И только на крышах всё было понятным, привычным. Лишь здесь Фёдор не чувствовал себя белой вороной. Хотя что у трубочиста белого, кроме зубов? Всё чёрное: флотский бушлат, заправленные в яловые сапоги штаны и, конечно, цилиндр, который Фёдор шутки ради выменял на барахолке у Палыча, отдав взамен найденный на чердаке канделябр. Что за трубочист без цилиндра?

***

Собственная небольшая квартирка Фёдора находилась в продуваемой всеми ветрами мансарде. Она дарила трубочисту ночной покой и тёплую постель в пору зимней непогоды. Но и только. Фёдор всякий раз с лёгким сердцем покидал своё жилище, к которому не был, в сущности, привязан.

Фёдор всегда брал с собой только три предмета. Его три верных спутника, три добрых помощника. Щётка, верёвка, груз. Тройка, семёрка, туз.

Жёсткая щётка для сажи напоминала сердитого ежа, морского или сухопутного, ощетинившегося иглами. Груз — чугунная гиря, украденное у зазевавшегося наполеоновского артиллериста ядро. Ну а верёвка была самой что ни на есть обычной, пеньковой.

Фёдор хотел быть во всеоружии, чтобы взяться за работу в любой момент, — но умом понимал, что заказов ждать бесполезно. Зима — для трубочиста мёртвый сезон. Прочистил все дымоходы по осени — теперь сиди до весны, плюй в потолок и смотри, как зимует город, как клубится над крышами скудный желтоватый дымок от плохонького угля.

Нагулявшись вдоволь, Фёдор забирался на какой-нибудь чердак, проходил под старыми кровлями, проводя рукою по тёплым дымоходам. Он закрывал глаза — и погружался в темноту, что полнилась звуками и запахами. Скрипнула доска под сапогом, хрустнула голубиная косточка. Гулкое эхо, замурованное в дымоходе, клокотало и пыталось вырваться наружу: навострив левое ухо, Фёдор слышал, как снова ссорились Васильевы из девятой квартиры, а правым ухом различал хриплый лай старенького Герцога со второго этажа. Ноздри щекотали запахи, тёплый кирпич грел ладонь, угольная пыль ложилась на бушлат, легкие наполнялись горклым дымом. Так пах декабрь.

Конечно, далеко по крышам не уйдёшь, не убежишь. Фёдор и сам нередко ощущал себя словно замурованным. Город не бесконечен, а уж старых кварталов в нём осталось всего ничего. Каждый дымоход — наперечёт. Плоские крыши новых панельных домов для прогулок удобнее, но что толку? На тех крышах не пахло ни углём, ни тайной, одной только скукой. И таких крыш в городе становилось с каждым годом всё больше.

Старые дома уходили в прошлое. Их расселяли, их сносили. От них отрекались. Их пытались забыть.

Но о Фёдоре пока ещё помнили. Все знают — трубочист счастье приносит. Кто не поможет трубочисту зимой, весной будет обливаться горючими слезами.

Соседи охотно подкармливали Фёдора: старушки выносили на балконы тарелки с гуляшом и макаронами по-флотски, мальчишки угощали пирожками из школьной столовой и брусочками эскимо, обернутыми в фольгу. Даже мужики, посмеиваясь, привязывали к верёвке картонные пирамидки кефира, а порой и коричневые бутылки “Жигулёвского”, — и Фёдор поднимал добычу к себе наверх. Из картонных пирамидок он делал кормушки для синиц и воробьёв, а пустые бутылки опускал по верёвке обратно — там уж, внизу, разберутся.

Иногда бутылки разбивались. Тогда дворник Сергек, беззлобно ворча, сметал осколки. Он всегда появлялся там, где был нужнее всего. Низкорослый и раскосый, с гагаринской улыбкой, Сергек и сам казался человеком, прилетевшим с неба.

— Спускайся, Фёдор! — ласково кричал он, задрав косматую голову. — Зачем сидишь на крыше? Крылья у тебя не вырастут. Да даже голуби с земли кормятся!

— Я уж лучше тут посижу, Сергек. Мне здесь сподручнее. Ты внизу чистишь, я сверху.

Сергек только пожимал плечами.

— Мусорить народ не перестанет, а вот углём топят всё реже… — поднимал палец к небу подслушавший разговор старик-доминошник. Его товарищ по игре понимающе кивал, прикладываясь к термосу.

Все знают — трубочист счастье приносит. А что приносит счастье трубочисту?

***

Когда зима перевалила за середину, Фёдору показалось, что даже дышать стало легче. Город, справив праздники, был ещё не в силах побороть похмельную зимнюю спячку. Но уже начал жить ожиданием весны.

Теперь, бродя по крышам, Фёдор поглядывал вниз всё реже. Помахивая привязанной к верёвке гирей, он следил за медленным движением облаков и за полётом голубей и ворон.

“Имеете крылья, а света белого не видели”, — думал он про себя. В кармане бушлата всегда находилось немного крошек для городских птиц, которых Фёдор считал кем-то вроде дальней родни.

Одна ворона, клевавшая крошки у самой ноги Фёдора, вдруг задрала к свинцовому небу клюв и, хитро зыркнув левым глазом, перелетела с карниза на крышу соседнего дома, оттуда — на покосившуюся башенку, а с неё — на балкон дома напротив. Там, на балконе, стояла и смотрела на Фёдора старушка.

Конечно, он знал её, как знали многие в городе. Алису Фридриховну никто не застал молодой. Она уже была стара, когда первые переселенцы принялись заселять и отстраивать город. Все её уехали, а она осталась. Пожилая немка оставалась одной и той же — сонной и медленной, напоминающей скорее комнатное растение, разросшееся до размеров щупленькой старушки.

— Совсем дымоход забило, дышать нечем. Мне бы почистить его, — прошамкала старушка, ни к кому конкретно не обращаясь и даже не поворачивая головы. Но Фёдор расслышал каждое её слово — и сразу понял, что обращены слова были к нему.

Схватив моток верёвки и приторочив к поясу гирю, Фёдор стал прикидывать, откуда бы лучше перепрыгнуть на балкон к Алисе Фридриховне...

Едва Фёдор оказался на балконе, как старушка молча отступила, как бы приглашая войти. При этом глаза Алисы Фридриховны остались наполовину прикрыты.

В просторной выстуженной комнате, что заменяла старушке гостиную, кухню и спальню, было темно и очень тихо. Тишина эта пахла плесенью, тмином и одиночеством.

В дальней части комнаты обнаружился старый камин. Присев на корточки, Фёдор вгляделся в его раззяванную пасть — и передёрнул плечами от стылого дыхания. Потом протянул руку, зачерпнул холодной слежавшейся золы, просеял её сквозь пальцы. В ладони что-то осталось. Крохотный птичий череп.

Камин не разжигали несколько лет, если не больше.

— Бабуля, а вы что же, огонь совсем не разводите?

— А дрова в сарае сложены. — Словно бы не услышав вопроса, Алиса Фридриховна указала узловатым пальцем в окно. За мутным стеклом белел многоугольник двора, у стены дома напротив сгрудились дровяные сараи. Палец старухи указывал на самый крайний, покосившийся и ветхий.

— Вот бы кто спустился, — прошамкала немка, не поворачивая к трубочисту головы.

Фёдор хотел ответить, но слова замерли во рту — точно замёрзли в зябкой темноте.

— Нет, я… Я лучше попозже к вам зайду… по весне, — наконец, пробормотал он, и начал пятиться к балкону.

Немку ничуть не смутил такой ответ. Порывшись в кармане своего пальто, она выудила оттуда какой-то предмет и с видом, не терпящим возражений, протянула Фёдору. Что-то обожгло его ладонь — а в следующее мгновение трубочист уже выбрался на балкон и, не оглядываясь, вскарабкался на крышу. Он сам не мог объяснить, что именно так его напугало.

Добравшись до карниза, где кормил птиц, Фёдор разжал ладонь. На ней лежала полустертая монета с ломаным крестом. Один пфенниг.

Фёдор охнул — и монета выпала, полетела вниз, в снег. С карниза вспорхнула ворона, привлечённая высверком.

Алиса Фридриховна снова стояла на балконе и смотрела на Фёдора, полуприкрыв веки — точно в полудрёме.

***

Февраль решил не задерживаться и теперь сдавал позиции день за днём. В воздухе ощущалась весна.

В тот день Фёдор проснулся в своей квартирке ни свет, ни заря. Полежал с минуту, таращась на люстру, а потом вдруг принялся одеваться. Старательно почистил зубы, не жалея зубного порошка, и, немного подумав, отполировал пуговицы на бушлате.

Сергек, несмотря на ранний час, уже орудовал метлой во дворе. Он заметил Фёдора даже в утренних сумерках — зрение у дворника было кошачье.

— Ты куда же в такую рань, Фёдор? Спал бы!

— Не спится, Сергек. Погулять охота.

— Так слезай и гуляй, сколько вздумается. Я дорожки расчистил, не поскользнёшься.

— Нельзя мне вниз. Может, и спущусь, когда зима кончится. А раньше не могу, иначе самому конец.

— Это кто же такое сказал? Или сам придумал?

— Увидел. Прочитал. Да какая разница? Ты в судьбу веришь, Сергек?

— Я судьбу знаю, — серьёзно ответил дворник.

— И что же, легче тебе от того?

— Не легче и не сложнее. От судьбы не уйдешь, — по обыкновению пожал плечами Сергек. — Сколько ни гуляй — она за тобой по пятам.

Фёдор быстро шёл по крышам — он мог бы проделать путь и с закрытыми глазами, если б пожелал. Проходя мимо карниза, облюбованного воронами, он заметил, что в одной квартире зажёгся свет. Алиса Фридриховна, напоминавшая в скупом освещении восковую куклу, стояла у окна, всё так же наполовину прикрыв веки.

Трубочист ускорил шаг. По карнизу, вдоль водосточных желобов, перелезая через коньки, поднимаясь и спускаясь по лестницам, а порой перелетая, как птица, над молчаливыми безлюдными улицами. Фёдору казалось, что он в городе один — и можно было бы поговорить с ним без посторонних свидетелей. Да что тут скажешь? Они и так знали друг о друге всё.

Погода, как назло, стремительно портилась. Тучи налились чернильной влагой. Ветер, шумевший в сотнях дымовых труб, вдруг принялся швырять в лицо пригоршни мокрого снега. А потом, словно осатанев, начал хлестать трубочиста по лицу тугими плетьми дождя.

Скверное дело! Гулять по обледенелой крыше, да ещё и в ветер — себе дороже. Фёдор решил спрятаться. Он уже добрался до края квартала. Здесь стоял старый дом — с обветшалым фасадом, точно покрытым струпьями, с пустыми глазницами выбитых окон. И всё же он обещал убежище — под прохудившейся крышей можно было переждать непогоду.

Фёдор юркнул в разбитое окно и немного постоял, привыкая к сумраку чердака. Потом привалился спиной к холодной трубе, считая удары собственного сердца. Последние жильцы съехали ещё летом, всю осень и зиму дом стоял пустой, выстуженный.

Казалось, время на чердаке замерло. Точнее, оно попросту не имело здесь ни власти, ни значения.

На плечи навалилась усталость. Фёдор ощутил, как его неудержимо клонит в сон: завывания ветра и стук дождя убаюкивали, сумрак обволакивал. Не в силах противиться сонливой тяжести, трубочист спустился на два этажа ниже — там в одной из квартир отыскалась кровать…

***

…Фёдор проснулся от грохота. Дом било крупной дрожью. На чердаке слышалось испуганное хлопанье крыльев разбуженных голубей.

Подскочив к проёму окна, Фёдор разглядел внизу экскаватор, к стреле которого был приделан трос с раскачивающейся шар-бабой. Разогнав шар полуоборотом, экскаватор вновь обрушил огромную гирю на стену дома. С потолка посыпалась известка. Пол под ногами затрещал.

Махать руками и кричать было бесполезно — в темноте одетого во всё чёрное трубочиста никто бы не заметил. Да и что толку махать руками, если ты не птица, собирающаяся взлететь.

Фёдор бросился к лестнице. Подняться обратно на чердак, пока не обрушились перекрытия, выбраться — и тогда спасён. Пока он бежал наверх, гиря ударила в стену ещё два раза.

Вот и чердак. Окно — четырёхугольник скорбного утреннего неба. Фёдор забрался на подоконник.

Огромный металлический шар на мгновение замер в воздухе — а потом, раскручиваясь, со всей неукротимой силой обрушился на стену в последний раз, превращая её в кирпичное крошево. Перекрытия не выдержали.

Для раздумий времени уже не оставалось — и Фёдор прыгнул. Взмах рук, мгновение полета над улицей. Мгновение, эта вечная середина между прошлым и будущим.

Чёрный цилиндр глухо ударился о мокрую брусчатку и покатился по мостовой.

А над улицей, расправив крылья, вспорхнула чёрная ворона. Сделав круг вокруг одиноко вздымавшейся печной трубы снесённого дома, она с карканьем полетела над крышами своего города. Туда, где медленно разгоралась заря.