Надписи

Тяжёлая как бронепоезд, тёмно-зелёная, она с глухим металлическим воем отходит от платформы и устремляется на запад, в дождливую октябрьскую тьму.

Пока несётся по городу, её призрачными жёлтыми волнами озаряют уличные фонари. Мокро мерцает она в холодном сиянии световых мачт промзоны. Но вот электричка минует ряды низких шлакоблочных домов, покрытых пылью, и вырывается из города в кромешный мрак. Теперь путь ей озаряет только мощный лобовой фонарь, да тусклые блики окон бегут по бермам насыпи. Словно железный таран мчится сквозь вечер в ночь, разрывая холодную темень. Снаряд, несущий искры огня и тепла от города к городу.

Её зовут «Восьмушка» – отправляется в 20.08, состав из восьми вагонов. Этот рейс считается счастливым, ведь 888 – священное число. Технически она электропоезд постоянного тока, Торжокского завода, приписанный к депо Колпи. Там она проходит железнодорожную мойку, потом в парк отстоя, и ждёт до утра.

К 06.15 её подают на пригородный перрон Балтийского вокзала, ехать в обратку – чистенькую, умытую, уже со свежими надписями на бортах. Когда эсты успевают рисовать их?.. Явно там сговор с рабочими депо.

Электричка свята и для чухонцев, они зовут её KK – Колм Кахиксад, Три Восьмёрки. Поэтому есть договор – не выцарапывать тэги на стёклах, не писать на головных вагонах, применять только смываемые аэрозоли.

Получается вроде посланий кому-то или никому, которые пишут на школьных партах, на стенах, в подворотнях – а вдруг прочтут, поймут, ответят?.. Этакое живое ретро в царстве мобил и и-нета – второпях тайком написать несколько больших слов, обнажив чувства, но скрыв лицо. Чтобы твой голос стал цветом и зазвучал в глаза всем, кто провожает «Восьмушку» взглядом. И молча молить низкое серое небо над Финским заливом: «Без дождя! два часа без дождя!»

Едут надписи: «С днюхой, Зайка Унь!», «Я люблю Лёху Авика», «Люди, будьте добрее!», «Лайма, жди, буду 12ОКТ. Целую».

И вдруг среди них, словно оскал, чёрные ломаные буквы фрактуры: «Blod, vatten, avgrunden»[1].

Сегодня небеса добры, письма доходят к адресатам. Утром назад в Нарву спешат ответы: «Тянан, Зайчище!», «Меня зовут Лехо Аавик!», «Темнота жизни угнетает», «Жду-жду-жду, Белый Хлеб!».

Но между словами, яркими и грустными, будто вбито готическое, угрожающее: «Utan nåd!»[2]

* * *

Забудешь с вечера подзарядить трубу – завтра она подведёт в самый неподходящий момент. А может, так и лучше – исчезаешь для программ слежения. Никакой «спинорог» тебя не обнаружит. Всё легально, модель без GPS-чипа.

Какие проблемы, господин полицейский? Я – никто и звать меня никак. Точнее? Макар Чернов. Окончил художку в Ораниенбауме. Фрилансер. Хотите, я вам нарисую что-нибудь? Плакат к празднику. «Нарва – мать портов русских». Или «Нарва – любимица Петра Великого»? Можно былинно-богатырское – «Гой еси, славен Ругодив!» Краски ваши, работа моя. Пожалуйста, верните паспорт. Да, у меня временная регистрация.

Полиция, полиция… картофельное пюре… Надо поесть. За пыльным голым окном, выходящим во двор-колодец, царит чёрно-синее безмолвие. Двор доверху залит стоячей водой ночи. Напротив одно за другим, как болотные огни, загораются жёлтые и голубовато-белые лампы других кухонь. В узких, похожих на бойницы, проёмах старинных окон шевелятся мутные силуэты, будто ожившие глиняные фигуры. Видны синие венчики газовых горелок. Вот блеснула кастрюлька. В глиняной руке белизной засветилось куриное яйцо – чмяк! Нож расколол скорлупу, желток длинно стекает на сковороду. Сейчас там зашипит в масле лужица прозрачного белка, на глазах превращаясь в дырчатый блин с причудливыми фестонами по краю.

Всё это беззвучно. Немое кино. Звук возникает в воображении, по памяти.

Свист чайника отрывает от окна. Сорвать толстую фольгу с банки пюре, залить кипяток в кучку порошка. Пахнущего тем, чего в нём нет – курицей, зеленью, сытостью. Под дымящей струёй порошок из массы мельчайших бледных чешуек превращается в ком быстро густеющей жижи. Вилка вязнет, пока не застревает. Готово. Ням-ням. И, пока чайник огнянный, залить пакет с травяным чаем.

Хлеб вреден. Там стальная пыль от стёртых жерновов и невадская соевая мука с радионуклидами. Да, если разобраться, вредно всё, даже вода из-под крана. Стоит лишь принюхаться, вглядеться, и в любых продуктах видишь порчу. Чтобы запастись хорошей едой, надо ехать в Ямбург или дальше на север, к заливу, в самую Водь. Но некогда.

В сводчатом высоком коридоре зевнула дверь, выпустив луч света и веер мечущихся теней. Неслышной вереницей вошли на кухню разномастные кошки, пышные и надменные, обнюхали лотки – где корм? За ними пришлёпал в истёртых тапках смурной, мятый и взлохмаченный спросонья Тёма, сын квартирной хозяйки. Ему в школу спозаранку. Тронул чайник, айкнул шёпотом, отдёрнул обожжённый палец.

– Доброе утро, Макар, – вежливо приветствовал он постояльца, накладывая кошкам вчерашней пшёнки с варёной килькой[3]. Потом сел замешивать себе кофе.

– Привет, Артём. Скоро каникулы?

– Угу. Скорее бы. Возьмите масла.

Юный хитрован. Хочет блеснуть перед кем-то, когда школьня без дела разбредётся по дворам и улицам. Обуться в педали, выйти в широких штанах и кенгурухе, кепа на бандане, очечи на лбу и висящий как торба защитный платок. Да, ещё сумец с боеприпасами – там баллоны, словно гранаты. Малый вышел отвоевать место в Нарве. А кто его поводырь по скаредным местам? Муста Макар! Респект мальцу с кисточкой. И всё это волшебство за кусок масла, да?..

Мысленно Муста провёл рукой по воздуху, зацепил маслице ножом и поделил – часть в пюре, сдобрить его, часть на хлеб. Сыт на полдня. Плюс заряд энергии земли, откуда выросла трава, которую съела корова, выдоенная на мызе у реки Луги, в доме, который построил… стоп, какой Джек? Тойво же. Хозяйкин поставщик.

За прикорм надо будет воздать по совести. Тёма знает, что просить. Гладя примостившуюся на его коленках рыжую персиянку Лиську (она ж Лисистрата Мохеровна), он начнёт с протяжным заходом: «А можно я в каникулы схожу с вами?»

Похоже, Тёма чуял путь невидимой руки старшего и его ожидание жирного вкуса. От малого прямо исходили робкие, молящие посылы, толчки, подобные дёрганью за рукав: «Возьми». Иначе не выйдешь из парадной заодно с Мустой – разве что выметнешься за ним на лестничную клетку.

Смешно. Только скажи: «Поедем в Усть-Нарову?» – он через три минуты будет собран, умыт и одет. И тут же явится Елена Дмитриевна: «Макар, куда вы зовёте ребёнка?» Она сразу поймёт, что Тёма собирается не в школу. С такой-то скоростью!..

Осталось пюре не сдобрено, а хлеб сухим. Опять же, пора с кухни прочь, скоро подтянутся остальные квартиранты, каждый стучать своей посудой.

07.10, ещё и сумерки не брезжат, но в комнатах вдоль коридора уже вздохи, кашель, шорохи и приглушенный топот. Люди незримо связаны с солнцем, хоть бы оно полгода пряталось за окоёмом. Третий глаз из глубины черепа видит светило сквозь кости и бетон. А если чернота вокруг сгущается – он побуждает рисовать на стенах солярные знаки и крики: «Солнце за нас!»

Поэтому даже в стылом декабре не насмерть холодно. Солнце-колесо катится по обратной стороне мира и греет Русь сквозь земную толщу.

– Я себе тэг придумал, – не утерпел Тёма, заметив, что Макар доел и вот-вот уйдёт в свою узкую комнатушку с единственным окном.

– Потом покажешь?

– Да хоть сейчас!

– У нас мало времени, – намекнул Макар, поглядев в сторону коридора.

– Вот. – Тёма выложил на стол квадратный палевый листок из блокнота-стикера. К клеевой полоске прилипла всякая труха. Наверняка, он трудился над тэгом несколько дней. В основе – руна Эрда, под ней монограмма – соединённые руны Ансуз и Лагуз. Что получается? Земля-Родина-Род, затем познание и сила вод. Артём Ларсон собственной персоной в чёрном знаке. Сын земли. Какой земли?..

– Сильно, – оценил Макар. – Но сложно в начертании. Думай ещё.

– Уже думал, – с трудом скрывая обиду, мрачновато ответил Тёма, пряча листок. – Если писать Зело-Ас-Люди, то ещё сложней – куда острые углы Зело повёрнуты, а Люди – руна девчоночья…

– А ты смотри, какое место тебе родное, где лучше всего. Разве ты свей?.. Это первое. Потом имя-фамилия. Артём – «невредимый». Сын Ларса – «увенчанного лаврами», то есть победителя. Попробуй подойти отсюда… После ещё потолкуем, ладно?

– Договорились. – Тёма кивнул, глаза его посветлели. Значит, Муста понимает. Признаёт, что младший в теме. Разговор будет, может – сегодня вечером, здорово! Главное, сдерживаться, помалкивать о том, с кем ты знаком.

* * *

Перед уходом Макар заглянул в сеть. Какие там новости?..

По правилам, послания, отправленные с поездом, надо получать очно. Не просто в онлайне на момент прибытия, а своими глазами. То есть поездка на вокзал неизбежна как восход. Но можно выиграть час для контрмер, если попросить знакомых отснять борта вагонов и запостить тебе на ящик.

Они, конечно, спрашивают: «Муста, зачем?» Кому охота затемно переться на станцию и фоткать электричку, когда на улице холод, сырь и темень, а постель такая тёплая, а кофе такой вкусный…

Приходится искать того, кто понимает, знает, даже больше – ведает, что значат надписи. На кропотливый поиск сведущего человечка уходят месяцы, прежде чем убедишься – вот он, товарищ.

То есть, как говорили встарь – товарка. Причём белобрысая, с рыжими глазами, вздёрнутым носом и блажным характером. Кирстен Ылу.

Кирса живёт в Тапе, аккурат на полпути электрички. Не поленилась встать пораньше, занять позицию и отснять «Восьмушку», сколько смогла.

К фоте приписала: «По-моему, это серьёзно. Муста, готовься».

Схваченная ею надпись фрактурой гласила: «Dödsstöten nära dig»[4].

В уме сразу возник ответ «Tillbaka!»[5], но просто так послание не отразишь. Сперва придётся принять его. Электричка придёт в 08.25. Есть почти половина суток, чтобы составить правильный отзыв и понять, куда направлен dödsstöten. У этого слова два смысла – «погребальный звон» и «смертельный удар».

«Рядом с тобой» – это где? Среди друзей? среди знакомых? в квартире?..

Куда нацелен удар? Угадай, попробуй.

Впору самому нагрянуть в Ревель, прямо во вражескую штаб-квартиру. Там закрывают в 17.00. Море времени – определиться на местности, призвать подмогу… Ту же Кирсу. Ведь примчится, чума-девка.

Макар машинально листал потрёпанное расписание автобусов и поездов, уже понимая, что никуда не кинется и не поедет. Как оставить город, людей без прикрытия? Всё равно, что снять войска с рубежа обороны, оголить фронт.

«Рядом с тобой»…

Он перебрал в уме всех, кто дольше других был действительно рядом, в контакте, кто запомнился. Тем временем пальцы набирали ответ на клавиатуре ноута:

«Тянан, солнце. Приму меры. Удачи твоим котам».

«Если что, звони. Я приеду. От котов мерси».

И эта туда же, примоститься норовит. Будто словам цены не знает. Хоть сказаны, хоть написаны, хоть набраны, они – следы, оставленные знаки. Хорошо, если друг следы читает, а вдруг кто другой?

Пока одевался, определил, кому в первую очередь нужна защита. Слабому и наивному. Этот субъект уже позавтракал и собрал ранец. Вот-вот протопает по коридору к зигзагообразной прихожке. Заденет ботинком колесо велосипеда – звяк! – прошмыгнёт между вещевых ларей, снимет с вешалки куртку и клацнет дверным замком. Бежать за ним несолидно. Надо опередить и подстеречь у парадной, внизу. Значит, Муста, рывок быстрым шагом.

Рывку немного помешали кошки. В полутьме коридора они осязаемо мягкими тенями запутались в ногах Макара и со сдавленным мявом метнулись на кухню. Ишь, домовое племя, меховой водоворот!..

Хотя, иметь такой табун в древней, царских времён квартире – благо. Вспомогательные звери всегда кстати. Один кошак на тридцать квадратных метров – норма жилплощади, такая же, как вентиляция и отопление. Когда Макар искал не вписку, а подлинное съёмное жильё, он это специально оговаривал – чтоб были кошки. И ходил смотреть, хороши ли зверики. Зоопарк Елены Ларсон оказался хоть куда – дерзкие, высокомерные, лохматые. Взор – огонь, хвосты – столбом. С ними спи спокойно. А вот на улицах кошачья стража не везде, там есть обширные незащищённые пространства. В школах их не терпят – гигиена!

* * *

Площадка цокольного этажа – длинная, глухая. Там нет дверей, кроме парадной, и света, кроме диодной лампочки над кнопкой домофона. Из разбитого окна дует сыростью, внутрь летят капли дождя. Иногда под ветром дребезжат дверцы взломанных почтовых ящиков. Этот жестяной звук, тихое вытьё сквозняка и одинокий алый огонёк в сумраке, где едва различимы стены и ряды ящиков, всегда напрягали Тёму по утрам. Лучше спускаться вместе с кем-нибудь. Без опаски проскочить последние несколько метров и вырваться в шахтный дворик, где не так страшно. Но Муста уже ушёл, а ждать попутчика стыдно. «Малый, ты что забыл?» «Ничего. Можно я с вами?»

На площадке между этажами Тёма остановился.

Внизу кто-то есть. Подстерегает, затаив дыхание.

Тёма попятился. Хоть бы сверху шаги раздались!..

– Это я, – заговорил далёкий голос Мусты. – Иди, не бойся.

Уф-ф-ф! Опять забилось сердце, в груди сделалось тепло и легко. Макар открыл телефон, подсветка дисплея выхватила его из темноты – широкий лоб, чёрная чёлка, глубокие глаза, – и угасла. Аккумулятор сел в ноль.

– Ты меня ждал? – с надеждой спросил Тёма и услышал заветное:

– Да. Дай правую руку. Ладонью вверх.

– Зачем?

– Молчи, держи руку твёрже. – Поискав в кармане, Макар достал карандашный фонарик. Синеватый луч осветил тёмкину ладонь.

Толстый красный маркёр щекотно касался кожи, оставляя стремительные мокрые штрихи, которые сразу высыхали, складываясь в фигуру, похожую на иероглиф. Макар словно бы шептал при этом, но беззвучно, одними губами.

– Погоди, пусть схватится. Поставь ранец. Теперь левую.

На левой ладони Макар вывел солнечное колесо. Наверху топали, приближаясь, ноги, глухо и гулко раздавались неразборчивые голоса.

– Ходу, парень.

Вместе они отжали тяжёлую железную створку. Выскочили во дворик и заспешили к подворотне, освещённой с улицы жёлтым огнём фонарей. Позади лязгнула магнитная пластина.

Район Лилиенбах, где громоздились тесно сомкнутые старые дома – «доходные дома», как любила подчеркнуть Елена Дмитриевна, коренная нарвитянка, – выглядел как мир каменных ущелий, пересекавшихся строго под прямым углом. Ввысь возносились бурые сырые стены с рядами вдавленных окон. По улице огнеглазыми жуками ползли машины, сбиваясь в плотные шеренги у моргающего светофора – пересекая им путь, прозвенел трамвай. С урчанием прокатил длинный трёхосный автобус, уляпанный рекламой, словно магазин на колёсах. Прохожие под зонтами, в мокро блестящих дождевиках, нестройным потоком шли к перекрёстку, словно светофор призывал их. Там они растекались в стороны, одни в метро, другие к остановке. Тёмкин путь лежал прямо, а куда пойдёт Макар, знал только он один.

– Я на вокзал, так что – до встречи. Слушай…

Чтоб не торчать на дороге, они встали близко к стене, у высокого распредшкафа телефонной сети – древнего, как весь район, на чугунном постаменте, покрытого шелушащейся слоями синей краски. Возле них то и дело хлопала дверь углового полуподвального продмага – опухшие ранние пташки сновали за пивом.

– …знаки не стирай. Вернись с ними домой.

– А если спросят? – Тёма прислушался к ощущениям. Ладони чуть жгло и пощипывало, но это было приятное чувство – от рук тепло шло вверх. Наполняя тело, оно заставляло забыть про дождь и холод. Казалось, он стал легче, сильнее, будто выпил горячего кофе. Но куда горячей была тайная радость – Муста разрисовал его! Вот просто так, на площадке, в свете фонарика!..

– Говори – по приколу. На спор. Что угодно. Только не давай стирать. Даже если кричать будут «Родителей вызовем» и всё такое.

– Оно щиплется. Особенно слева.

– Ну, ещё бы – солнце!..

– Справа – твой… тало-меркит? – понизив голос, спросил Тёма. Родовой знак – силища. Так все говорят, кто в тэгах смыслит.

– Что ты!.. Он для вещей, для домов. Им людей не метят. Это… знак запрета. Если кто-то… всё равно, кто, станет приставать или странно вести себя, покажи ему правую ладонь. Вот так. – Муста выставил руку в сторону, вывернув кисть вверх с разведёнными и согнутыми пальцами. Как манэки-нэко, японский манящий кот… нет, как Лиська, когда хочет ободрать. – И не будь один. Всегда с кем-нибудь, кому можно верить. Хоть с кошкой. Договорились?

– Может, я позвоню тебе? – Тёма надеялся выведать номер Макара. Такой случай!.. Однако Муста его разочаровал:

– Не сегодня. Труба разряжена. В общем, гляди по сторонам, будь начеку. Увидимся!

И, махнув на прощание, поспешил к станции «Лилиенбах», быстро исчезнув в толпе, которая в той стороне сгущалась с каждой минутой, подобно стелящейся по панели грозовой туче. Шевелящаяся масса голов, зонтов, сутулых спин отблёскивала свечением рекламных панелей, словно по ней пробегали тлеющие электрические разряды.

* * *

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Вышгород», переход на поезда Левобережной линии и выход в центр к Нарвскому замку.

Поезд нырнул в зев тоннеля и понёсся мимо редких ламп, мимо пучков кабелей. Движение заставляло кабели змеиться перед глазами, они шевелились за стёклами, сплетались, опадали и взмывали как живые. Потом прилив яркого света, торможение, шипение дверей – Макар выдавился на платформу с гущей пассажиров и завилял между ними, поскорее пробираясь к эскалатору.

– Станция «Вокзальная», переход на поезда Псковской и Ямбургской линий, выход к Петроградскому вокзалу.. В связи с угрозой… сообщайте машинисту… и подозрительных предметах…

Снаружи была всё та же хмарь. Никаких намёков на рассвет. Да и рано ему загораться. По календарю восход 23 октября – в 09.04. Поэтому вокзал, известный как Питербан, сияет в пелене мелкого дождя вереницами слепящих ламп на карнизах. Особо ярко – циферблат башенных часов со стрелками-мечами. «Восьмушка» вот-вот прибудет.

Макар выжидал под перронным навесом, с которого ручейками стекала вода. Чего ждал? Всё и так известно. Кирса ошибиться не могла. Пятый вагон, по правой стороне. Рядом мерными шагами прошли полицаи МПС, они всегда ходят парой. Словно близнецы в иссиня-чёрных плащах, покачивая резиновыми дубинками и синхронно, по-бычьи, выдыхая пар из ноздрей. Смерили его глазами – какой-то худой парень, промокший. Держится прямо, смотрит ясно. Не клиент.

Вдоль перрона ошивалось ещё дюжины две ребят и девчат, жаждущих принять рисованную почту. Наверняка большинство надписей расплылось и смылось. Те, письма кому уцелели, сейчас будут прыгать и гоготать – ура-ура, письмо дошло!

Но «Dödsstöten nära dig» дождь не сотрёт, пока это не будет прочитано тем, кому адресовано. Потом, когда глаза пробегут по строке, удостоверятся в точности, буквы начнут оползать, стекать грязными потёками.

Вот, пятый вагон. Так и есть. Неизбежное. Неотвратимое. Твёрдо написанное на железе поезда. Уверенной рукой.

И что самое обидное, удар нанесён, а никто не прикрыт, не спасён. Кроме Тёмки. Только два человека в Нарве гарантированы от удара – Макар Чернов и Артём Ларсон. И то, последний – лишь на день.

«Если б понять, куда удар полетел, в какой район…»

На выходе из вокзала Муста взял с лотка, из кипы бесплатных газет, свежие «Полицейские ведомости». Издание, наполовину забитое рекламой, но городское УВД с завидной оперативностью тискает в «Ведомостях» новейшие, с пылу с жару, криминальные новости. Вся мерзость за минувший день ещё до восхода выплескивается на страницы и разлетается по Нарве.

Убийства? Нет. Аварии, пожары? Нет. Не здесь. След врага – в рубрике «Пропавшие без вести». Он знает, чем терзать непокорный город – тёмной, беспросветной неизвестностью и пустотой, которая зияет в комнате, чей обитатель не вернётся, в остывшей навсегда кровати, в лихорадочных напрасных поисках и слезах людей, потерявших близкого.

Пропало шестеро. Четверо найдены живыми. Двое – нет.

Ниже рубрики, на пустой белой полоске, было выдавлено синей шариковой ручкой число, заставившее Макара остановиться и выругаться сквозь зубы:

7000

И приписка: «Så det kommer att bli!»[6]

* * *

[1] Кровь, вода, бездна (швед.)

[2] Без пощады! (швед.)

[3] Авторы предупреждают: еда с вашего стола не подходит кошкам. Кошек кормят полноценной натуральной пищей или готовым кормом премиум-класса.

[4] Похоронный звон рядом с тобой (швед.)

[5] Назад! (швед.)

[6] Так будет! (швед.)