Надя

Детство было самым радостным периодом моей жизни. Где-то лет до шести я был безмятежно счастлив. «Безмятежно» здесь самое подходящее слово, хотя вокруг никогда не было спокойно. Взрослые часто были не в настроении, не могли решить свои проблемы, ссорились. Да и время было такое, самый конец восьмидесятых. Страна билась в агонии, на улицах было полно пьяниц и грязи, на полках магазинов царил тотальный дефицит. Но мне, ребёнку, всё казалось нормальным: откуда я мог понимать, что жизнь вокруг не такая, какой должна быть? Синее небо над головой, лето, высокие сосны с зелеными верхушками прямо у дома, любовь мамы — этого вполне достаточно, чтобы ребёнок чувствовал себя счастливым. Сейчас, когда я взрослый, сложно испытать настолько же безмятежное счастье. Наверное, для этого нужно умереть и родиться заново. И если с возможностью осуществить первое проблем нет, то со вторым всё не так однозначно.

Однажды, когда мы играли в песочнице с Денисом, мальчиком из соседнего подъезда, я в первый раз увидел Надю. Моя бабушка и мама Дениса о чём-то разговаривали, сидя на деревянной лавочке неподалёку. Краем глаза я заметил, что на вытоптанной земляной тропинке, которая вела к лавочке, появилось что-то странное. Там катилась коляска, только не такая, в которых возят маленьких детей. Катила коляску худощавая женщина с грустными глазами. В коляске сидела кудрявая девочка. Мне показалось, что она старше меня.

— Здрасьте! — поздоровался я с мамой девочки, как здороваются дети, искренне и не разбираясь в этикетах и приличиях, — Я Костя, а вас как зовут?

— Здравствуй, мальчик, — ответила женщина, слегка натянуто улыбнувшись, — меня зовут Ирина, для тебя тётя Ира. А мою дочку зовут Надя.

— А что, она у вас такая большая, а ходить не умеет? — удивлённо спросил я.

— Да, Костя, Надя не умеет ходить. У неё такая болезнь. — голос тёти Иры был немного грустный, но спокойный. Даже мне, ребёнку, становилось понятно, что она давно смирилась со своим горем.

— А Надя научится ходить, когда поправится?

— Я надеюсь, Костик. Мы все на это надеемся.

Девочка, сидевшая в коляске, улыбнулась мне. Только сейчас я заметил, что на её коленях лежит не просто свернутая тонкая шаль. Из-под шали торчал носик маленькой кошачьей мордочки. Надя улыбнулась, протянула левую руку и погладила кошечку. Та прищурилась, блаженно зевнула и вытянула передние лапки, растопырив на них пальчики.

— Привет, Костя, — поздоровалась Надя, — хочешь погладить мою кошечку?

— Хочу. А как её зовут?

— Её тоже зовут Надя, как и меня.

— Здорово! Я тоже хочу кошку. Или собаку. А мама говорит, что у нас места нет.

Я протянул руку и прикоснулся к мордочке кошки. Она вдруг напряглась, затем понюхала мою ладонь и сразу сделала довольную мордочку, тихо замурчав.

— Ты ей очень понравился! — заявила Надя, вновь улыбнувшись, — наверное, от тебя пахнет счастьем.

— А разве счастье пахнет? — удивился я.

— Для неё да, я это чувствую. Она всё вокруг воспринимает через запахи.

— Спринимает? — удивился я незнакомому слову.

— Воспринимает, — объяснила Надя, — это значит чувствует и понимает.

— Какая хорошая кошка! — искренне удивился я. Тётя Ира стояла рядом. Тогда я ещё не мог понять, чем мама Нади не похожа на остальных родителей. Это сейчас мне ясно, что она была тенью. Тенью самой себя, из-за забот, которые легли ей на плечи.

Денис увлечённо лепил куличики в песочнице, не обращая внимания ни на меня, ни на девочку, сидящую в инвалидном кресле. А с Надей мы проговорили весь остаток дня, пока бабушка не позвала меня домой, где мы с ней готовили ужин и ждали маму и папу с работы.

На следующий день ни тёти Иры, ни Нади с её кошкой во дворе не было. К соседнему подъезду приезжала скорая помощь и мы, малышня со всего двора, бегали вокруг машины и с детской непосредственностью заглядывали во все окна. К водителю подходили какие-то люди, что-то спрашивали, а он связывался по рации с диспетчером. Из динамиков рации раздался вдруг голос, показавшийся нам каким-то страшным и механическим, и мы в ужасе кинулись врассыпную.

В следующий раз я увидел Надю через несколько дней. У неё на коленях также лежала кошечка, а глаза тёти Иры, казалось, совсем забыли, что такое сон.

— Здрасьте! — почти прокричал запыхавшийся я, подбегая к ним.

— Здравствуй, Костя, — улыбнулась надина мама. Сама Надя только устало кивнула.

— А я вас ждал! А вас не было! — с детской непосредственностью заявил я.

— Надя болела, Костик. Она и сейчас себя плохо чувствует, извини. Не знаю, сможет ли она поговорить с тобой.

Надя посмотрела на меня и медленно, словно ей было очень тяжело, моргнула глазами. Я посмотрел на неё, сидевшую в коляске, и удивлённо спросил:

— Ещё заболела?!

Тётя Ира снова кивнула. Я стоял, не понимая, что ещё сказать. Вдруг мне в голову пришла мысль и я побежал к ближайшей полянке, по пути крикнув:

— Я сейчас вернусь!

Когда я прибежал обратно, тёти Иры и Нади рядом уже не было. Я спросил у бабушки, где они. Бабушка кивнула мне в сторону детского сада. Рядом с ним была маленькая сосновая рощица, по которой пролегали две давно не ремонтированные асфальтовые дорожки. Тетя Ира сидела на скамейке, в дальнем углу. Коляска с молчащей Надей стояла рядом. Я видел, как по щеке тёти Иры катится слеза. Тихо подойдя к ней сбоку, я протянул ей букетик из одуванчиков. Надина мама вопросительно посмотрела на меня.

— Мама говорит, что выздороветь легче, когда радуешься. Вот, это вам с Надей. Пусть она радуется и выздоравливает. — пояснил я.

— Спасибо тебе, Костик, — улыбнулась тётя Ира, — я буду надеяться, что это поможет.

— Конечно, поможет! Они же такие красивые! — сказал я и погладил по головке кошечку, лежащую на коленках у Нади. Кошечка тоже, казалось, болела, как и её хозяйка.

— Я побегу, чтобы бабушка не волновалась, — сказал я и ноги сами понесли меня обратно, во двор своего дома. — Пока, тётя Ира. Пока, Надя! Поправляйся!

Надина мама махнула мне вслед рукой.

Лето сменилось осенью, потом зимой, а потом и детский возраст — школьным. Время ускоряло свой бег, хотя нам, детям, этого было ещё не понять. Я часто виделся с Надей. Поначалу мы общались только во дворе, позже я стал заходить к ним в гости. Они с мамой жили в маленькой квартирке на первом этаже. Тётя Ира выживала на крохотную пенсию, которую ей платило государство. Пойти работать она не могла, всё время и силы отдавая своей дочке. Та тоже взрослела, но не могла посещать школу. Её маме пришлось стать учителем для своего ребёнка и самой разбираться во всех нюансах школы на дому. Со стороны мне всё это казалось естественным, но позже я не раз задумывался, каково это: безумно, невзирая на логику, всю жизнь надеяться и верить, что всё не зря. Что с твоей дочерью, которая не может ходить и вынуждена постоянно бороться со смертью, обязательно случится что-нибудь хорошее. И тогда я удивлялся стойкости тёти Иры. Та превратилась почти что в призрак, в тень самой себя бывшей. Но у этой тени были руки и ноги. А ещё печальные, но живые глаза и какая-то внутренняя сила, которая упорно тащила её вперёд. Наверное, такая сила дана только матерям. Не представляю, чтобы отец ребёнка, оставшийся один на один с подобным, смог такое выдержать.

Отец Нади погиб в Афгане. Родители тёти Иры были неблагополучной семьей, помощи от них не было никакой. Ладно хоть не мешали дочери жить на белом свете, это уже плюс. А дедушка с бабушкой со стороны Надиного отца… там всё ещё сложнее. Настолько, что тетя Ира не хотела о них говорить вообще.

Я старался помогать Наде и её маме, как мог. Из-за болезни обучение она начала позже и формально мы с ней учились по программе одного класса. Я почти каждый день приходил к ней после школы и рассказывал, чем мы занимались на трудах и природоведении, на русском и математике, позже — на химии и физике. Радость для других детей, возможность не посещать школу, для Нади превращалась в муку.

К подростковому возрасту мои родители стали поглядывать с опаской в сторону нашей с Надей дружбы. Мне были непонятны их опасения, пока однажды они не устроили мне допрос с пристрастием.

В тот день я, как обычно, возвращался со школы и пару часов пробыл дома у Нади и тёти Иры. Мы с ней вместе делали уроки, а я попутно пересказывал уроки учителей. Вроде бы в учебниках было всё необходимое. Но в каком учебнике по географии напишут, что на мысе Доброй надежды, если смотреть прямо на юг, прямо на воде видна граница между Атлантическим и Индийским океанами? Из-за того, что солёность этих океанов разная, вода в них отличается по цвету. Кошка Надя, на трёхшерстной шкурке которой стало заметно больше старческого рыжего, по прежнему лежала на коленях своей хозяйки и внимательно слушала.

Дома меня ждали мама, папа и бабушка. Когда я разделся и отправился в свою комнату, они позвали меня и начали разговор откуда-то издалека. Поначалу я не мог ничего понять, стал терять терпение и неожиданно для себя прямо спросил, чего же они от меня хотят. Мама вздохнула и сказала:

— Сынок, ты уже не маленький. У тебя есть пара друзей, но мы видим, что ты с самого детства привязан к Наде. Мы не дураки и понимаем, что если наш сын с пяти лет и до четырнадцати не может расстаться с одной и той же девочкой, это о многом говорит. Я была бы только рада, но в этом конкретном случае… Ты, наверное, просто не понимаешь, на что ты обрекаешь себя в дальнейшей жизни…

Дальше пошли пространные рассуждения о тяготах, которые готовит мне жизнь, посвящённая заботе о тяжелобольном человеке. О том, что я похороню свою молодость, а они наверняка никогда не увидят внуков. Речь про внуков добила меня окончательно. Я психанул и сказал:

— Знаете, я не знаю, что будет дальше. Но я точно знаю, что Надя — самый светлый человек, которого я видел в жизни. Вам бы этому поучиться.

Я вдруг почувствовал себя не четырнадцатилетним подростком, а умудрённым опытом человеком по крайней мере за сорок. Наверное, эта моя фраза произвела на родных сильное впечатление, поскольку они застыли с открытыми ртами. Я вздохнул, взял куртку и вышел со словами:

— Пойду, прогуляюсь. Что-то душно дома стало.

Вернувшись домой через пару часов, я краем глаза увидел сцену, как папа утешает плачущую маму. Со мной никогда больше не заводили разговор на эту тему, но однажды, проходя мимо кухни, я услышал, как папа говорил маме:

— Кать, знаешь, по-моему ты не о том волнуешься.

— Почему? — удивилась та.

— Потому, что ты волнуешься о том, что Костя угробит молодость, что не будет внуков. А вот я боюсь, что будет… если её не станет. Как он будет жить без неё. Да и сможет ли. Девочку жалко, но давай смотреть правде в глаза: её жизнь — сплошная мука. Ей ещё нет шестнадцати, а месяца не проходит, чтобы скорую не вызывали.

Папина мысль повергла меня в шок. Я никогда не задумывался, что Надя может вот так просто взять и умереть. Моя бабушка, родители, даже я сам — да, а вот Надя… Она такой светлый человек, в неё вложено столько сил и любви — от её мамы, да и от меня тоже. Такие, как она, должны быть счастливы и жить вечно. Конечно, я видел всех этих бесконечных врачей и постоянные вызовы скорых, не один раз Надя лежала в больнице, я сам навещал её, лежащую под капельницами. Но никогда у меня даже не появлялась мысль, что один из таких приступов может стать последним.

Беда пришла через год. Пришла неожиданно и оттуда, откуда я уж точно её не ожидал. Умерла Надя. Кошка, которую звали так же, как и её хозяйку. Она однажды просто заснула на коленях у своего повзрослевшего человека, радостно потягиваясь во сне, и больше не проснулась. Кошке было шестнадцать лет, как раз средний срок жизни для таких животинок. Но что-то сломалось в окружающем пространстве. Как я не мог представить этот мир без молодой, так и не покинувшей инвалидное кресло кудрявой девушки с каштановыми волосами, так и она не могла представить его без своей Нади.

Мы похоронили кошечку Надю в лесу, чуть дальше от дома, чем обычно прогуливались с коляской. Вдвоём с тётей Ирой вырыли маленькую ямку, куда поместили такое же маленькое, трёхшерстное тельце, завернутое в кусок белой ткани. Со стороны казалось, что кошечка просто заснула. Я видел умерших животных и до, и после этого, но всегда было понятно, что в них нет жизни. Здесь же казалось, что кошечка Надя просто уснула и сейчас потянется, откроет глаза и привычно запрыгнет на колени к своей тёзке-хозяйке.

Тётя Ира катила коляску с дочерью, я шёл рядом. Внезапно Надя повернулась, схватила меня за руку и произнесла:

— Всё теперь… не будет по-прежнему. Нет моей Нади, нет части меня. Я это чувствую.

В глазах Нади сверкнули какие-то странные искры, чего я раньше никогда не видел. Я опешил и остановился:

— Надя, ты чего? Да, это твоя кошечка, но она прожила свою жизнь. Жалко её, конечно, но она состарилась!

— Ты не понимаешь. Она не просто так… Надя. Она — это я, а я — это она. Я чувствую, как будто пропала часть меня самой. Как ампутировали что-то. А ещё чувствую, что Наде сейчас хорошо, — она посмотрела на меня, эта кудрявая девушка, в которую я был влюблён с самого детства; в её глазах сверкнул какой-то огонь, незнакомый и непонятный, и она вдруг произнесла:

— Я хочу туда. К ней.

Я опешил. Мои глаза нервно пробежали взглядом вокруг, по лесу, по тёте Ире, по Наде. И спросил:

— А как же я? А твоя мама? Тебе хочется уйти, как твоя кошка, оставив нас тут?

Надя усмехнулась и я увидел в её взгляде подобие жалости. Она посмотрела на меня, потом на маму, застывшую, как камень, от её слов, и произнесла:

— Костя, я тебя очень люблю. Знаю, что ты меня тоже любишь. И всё время мы стеснялись друг другу это сказать. Но сейчас мне уже недолго, терять нечего. Поэтому простите, мои любимые люди, но скоро меня не будет. Я не смогу жить дальше без её поддержки. Она не просто кошка, она для меня была как… искусственное сердце для больного человека. Знаешь, бывают такие, человек их в сумке с собой носит. Только вот те можно починить, а мою Надю не починишь. Простите меня…

Она замолчала и не произнесла ни слова до самого дома.

На лице тёти Иры было странное выражение, которое я не мог понять. Я думал, что она кинется к дочери и будет успокаивать её. Но этого не произошло, она катила коляску со своей кудрявой девочкой и смотрела прямо перед собой взглядом, не замечающим ничего, направленным куда-то внутрь себя.

Вечером я долго не мог уснуть. Я думал об обоих Надях, о мире, о счастье, о справедливости. Говорят, так думают все подростки, как только замечают, насколько этот мир далёк от идеала. Только меня мало волновал сейчас весь мир. Особенно, если в нём не будет одного конкретного человека.

Следующим днём было воскресенье, сразу после полудня я зашёл к Наде. Но поговорить не получилось. Надя сидела в своём кресле около окна, замкнутая и смотрящая взглядом куда-то внутрь себя. Совсем, как её мать вчера вечером. На все мои вопросы и попытки поговорить она реагировала механически, как если бы я разговаривал с ещё не до конца проснувшимся человеком. Не сумев найти нить разговора, я отправился на кухню. Тетя Ира стояла, скрестив руки на груди, и смотрела в окно. Я снова обратил внимание, кем она стала за эти годы. В её внешнем виде, в её каждом движении и взгляде появилась какая-то внутренняя сила. Если раньше было видно — ставши тенью себя, она всё равно не сдаётся — то сейчас начало казаться, что внутри этой тени появилось то, что выдержит натиск любой стихии. Нет, даже не так: любая стихия разобьётся об эту зародившуюся силу, развеет себя в клочья, так и не причинив никакого вреда. Она посмотрела на меня и легко улыбнулась:

— Заходи, Костя. Налить тебе чаю?

— Я молча кивнул. Тетя Ира уселась за стол сбоку от меня и какое-то время молчала. Я поначалу не знал, как начать разговор, как слова вдруг вырвались сами:

— Я… вчера увидел что-то в Вашем взгляде. Что-то непонятное мне. Как будто Вы что-то поняли или вспомнили, когда Надя сказала, что хочет тоже… уйти…

Тётя Ира помолчала полминуты, потом посмотрела прямо мне в глаза:

— Знаешь, Костя, когда я встретила Гришу, отца Нади, я очень хотела счастья. Как и любая женщина. А вышло всё… сам видишь как. Мужа давно нет в живых, Надю я всеми силами стараюсь просто сберечь, сохранить ей жизнь. Но, видимо, у жизни свои планы. И время пришло.

Она положила руки, сжатые в замок, на край стола и продолжила:

— Вчера я подумала, смогу ли я быть счастливой снова. Если Надя уйдёт. Ты не подумай, как будто я жду смерти дочери ради своего счастья. Этого я меньше всего хочу, но не в силах изменить. Просто… я совсем не понимаю, зачем мне тогда жить, без неё, если не стараться стать счастливой. А тут я, похоже, уже ничего не могу сделать.

Я опешил. Настолько я не ожидал услышать именно это, что открыл рот и не смог произнести ни слова. Мне казалось, что весь мир предал Надю. Раз даже её родная мать предпочитает говорить о своём счастье, а не о жизни дочери. Увидев всё это в моих глазах, та продолжила:

— Врачи давали Наде чуть больше больше года жизни. А ей сейчас почти семнадцать. И настало такое время, что я вряд ли что-то смогу изменить.

Я вскочил. Слезы лились из глаз, рот перекосило. Набрав в лёгкие воздуха, я готов был начать осыпать проклятьями весь этот мир, и надину мать в том числе, как вдруг услышал негромкое, но повелительное:

— Сядь.!

Ноги сами собой подкосились, я рухнул обратно на стул. Голос звенел в ушах, сильный, мощный. Мне только оставалось, поджав хвост, гадать об его источнике. Спустя секунду я понял, что это был голос тёти Иры. Сила, которая была в нём, была её силой. Силой, которая появилась в борьбе за жизнь дочери. Надина мама посмотрела мне прямо в глаза:

— Вижу, ты сейчас готов был сказать то, о чём будешь потом долго жалеть. Костя, всё не так, как ты думаешь. Ты… не всё знаешь. А сейчас иди домой. Тебе нужно успокоиться. Зайдёшь потом, поговорим. Когда будешь готов к разговору.

Я ушёл, не попрощавшись и не оглядываясь. Пару часов я прогулял по улице, думая о том, что случилось. Почему сейчас? Причём тут смерть кошки, что за идиотизм?!

В следующие пару дней я боялся зайти домой к Наде и её маме. Боялся увидеть её, слабеющую. Боялся и ненавидел её мать, которую едва не осыпал проклятьями. А ещё был страх, что я не успею и не увижу ничего, кроме остывшего тела той, которую люблю с самого детства. Но в голове почему-то слышались слова тёти Иры о том, что я не всё знаю. Что это, «не всё»? Почему, чёрт возьми, она уверена в близкой смерти дочери?! А ещё была надежда на то, что Наде можно помочь.

Тетя Ира открыла мне дверь. Под её глазами были мешки тёмного цвета. Похожа, она очень мало спала в эти два дня. Кивком, ничего не говоря, она пригласила меня пройти в комнату, к её дочери.

Надя сидела в своем кресле и глядела перед собой отсутствующим взглядом. На моё появление она никак не отреагировала. Из уголка её таких красивых губ свисала капелька слюны. Тётя Ира вытерла эту каплю носовым платком, положила его на край стола и вышла на кухню.

Через пару минут, поняв, что Надя меня не видит и не слышит, я, в полном смятении, тоже ушел на кухню и сел за стол, наискосок от тёти Иры. Та молча налила мне чаю.

— Расскажите мне, чего я не знаю.

Надина мать грустно улыбнулась:

— Я даже не уверена, стоит ли об этом говорить. На самом деле, я не верю в подобные вещи.

— Тогда почему Вы так уверены, что Надя уйдёт… вслед за своей кошкой?

— Как тебе сказать… Говорят, что приметы сбываются и не спрашивают, веришь в них или нет.

Тётя Ира вздохнула и начала свой рассказ.

Ей было двадцать, когда родилась Надя. Они с Гришей были счастливы в ожидании ребёнка. Но сразу после рождения диагнозы посыпались один за другим. Им даже посоветовали написать отказную; вроде, ловить нечего, счёт идёт на месяцы. Максимум — год. То, что ответил на это обычно выдержанный и чуткий Гриша, добрыми словами передать нельзя. Дальше было тяжело. Бесконечные врачи, больницы, капельницы, обследования. Редко бывали ситуации, когда Ирина с ребенком оказывались дома на пару недель. Ситуация, как минимум, не улучшалась. Однажды вечером Гриша принёс домой маленького трёхшёрстного котёнка. Ирина не поняла этого поступка, пыталась объяснить мужу, что это удар по гигиене, а Надя и так постоянно болеет. Гриша улыбнулся:

— Сейчас всё будет по-другому. Верь мне.

Ирина была материалисткой. Её всегда удивляло, что муж, кадровый военный, верил в приметы. Но тут он ошарашил её объяснением.

По соседству с их гарнизоном была деревня, Гриша однажды помог там одной семье. Главой семьи была вдова, пожилая татарка, Фарида. Как оказалось потом, в деревне к Фариде относились настороженно, почитая её то ли ведьмой, то ли кем ещё: люди всегда с опаской относятся к тому, чего не могут объяснить и понять. Гриша не так давно встретил её на улице и рассказал о своих проблемах. На следующий день Фарида принесла ему котёнка и сказала всего несколько слов:

— Береги её. Назови, как твою дочь. Будут они неразрывны потом. Род этой кошечки сохранит твоему ребёнку жизнь и здоровье. Тебе надо только любить их всех.

Спустя некоторое время состояние Нади действительно стало улучшаться. Гриша был настолько маниакально уверен, что это связано с появлением в их семье второй Нади, что Ирина даже не спорила с ним: дочке лучше, и это главное. Надя стала почти нормальным ребенком. Врачи удивлялись, разводили руками, говорили, что и в медицине случаются чудеса. В год с небольшим Надя начала ходить, радости родителей не было предела. Подросшая кошечка была всюду с ней, не отходя дальше нескольких метров от своего человека.

Но тем же летом, во время прогулки во дворе, кошечку Надю сбила машина. Несильно, вроде бы ничего страшного, но та не могла ходить пару недель, пока не прошли последствия ушиба. Но дочка с той же поры перестала ходить. Вообще. Снова были многочисленные походы по врачам, те смотрели снимки, результаты анализов и снова с недоумением спрашивали: а она ходила? Вы уверены? С той поры Надя такая, какая есть. Не захочешь поверить в слова Фариды, но слишком уж сильны совпадения. Сейчас кошки не стало. И Надя, которой никто не рассказывал полностью эту историю, сама заговорила о смерти части себя. Теперь у Ирины опустились руки. Можно бесконечно пытаться сопротивляться, но когда-нибудь всё равно поймёшь, что есть неизбежное.

Я сидел, пытаясь осмыслить услышанное.

— Погодите, но ведь эта женщина… как её… Фарида! Она не сказала, что кошка будет хранить Надю. Там по-другому, «род этой кошки»…

Тётя Ира пожала плечами. Сейчас этот жест выглядел странно, будто в нём отразилось смирение с происходящим. Плечи слегка поднялись, а потом упали сами, под собственным весом. Не было уже той силы, которую я видел несколько дней назад.

— У Нади не было котят. Наверное, последствия того самого удара.

— А как… найти эту самую Фариду? Вы не думали об этом?

Тётя Ира посмотрела на стол перед собой, вздохнула и ответила:

— Знаешь, у моей бабушки был брат. Во время войны он работал в госпитале, помогал оперировать солдат. Он говорил: если не веришь, что у тебя получится, то боец умрёт из-за загноившегося пальца. А если веришь, сможешь совершить чудо. Я не Гриша, я не умею верить в такие вещи.

— Может… у меня получится?

— Попробуй. Костя, я даже не знаю, жива ли Фарида. Ей сейчас должно быть далеко за восемьдесят. Она и тогда сильно болела, Гриша рассказывал. А сейчас… Прошло столько лет, как мы уехали.

Но она всё же выдвинула ящик из старого, советского гарнитура, достала оттуда тетрадку и ручку.

— Я… не знаю точно, где она живёт. Жила… Деревенька небольшая, можешь спросить там. Я напишу тебе наш старый адрес.

Дома я не встретил понимания родителей, да и не рассказывал им историю Нади. Мои мама и папа уж точно не поверили бы в историю, в которую не смогла поверить даже тётя Ира. Пришлось соврать, что Наде стало хуже и мне срочно нужно съездить на старое место жительства их семьи, за какими-то медицинскими документами. Если хочешь, чтобы поверили в ложь — спрячь её между двумя правдами.

С транспортом в девяностые была проблема, ехать до военного городка надо было на перекладных. Пересадка была в каком-то зачуханном райцентре, усеянном окурками. Между стыковочными рейсами было почти два часа, но я всё равно еле успел: наш автобус всё время ломался в пути. Водитель выходил из кабины, поднимал крышку капота и долго рылся во внутренностях механизма. Как бы то ни было, мы доехали и я успел на автобус, который вёз меня в прошлое тёти Иры и Нади.

Военный городок был в плачевном состоянии. От когда-то облагороженных клумб, ровных бордюров и выкрашенных зелёной масляной краской деревянных скамеек не осталось ничего, кроме сорняков и трухи. Подъезды были исписаны с пола до потолка. Потолки и стены, давно не знавшие побелки, были густо усеяны следами потушенных окурков и спичек. Я обошёл весь подъезд, но только один человек — явно бывший военный, хоть и не вылезающий из алкогольного тумана — смог хотя бы вспомнить тётю Иру и её семью. Отчаявшись, я решил попытать счастья в той самом соседней деревне. Она почти примыкала к военному городку, надо было всего лишь пройти узкую, метров сто шириной, березовую лесополосу.

Деревня выглядела живее городка. Конечно, старые покосившиеся бревенчатые домишки было сложно назвать образцом для подражания. Но заборы были прямыми, межа между ними и отсыпанной крупным щебнем дорогой покошена, до дворах были видны свежие дрова и копны сена. Коровьи лепешки на меже тоже свидетельствовали, что стадо в деревне было. К тому же в каждом дворе были видны стайки, явно предназначенные для крупного скота.

Я стал методично, один за другим, обходить дворы. Стучался в ворота, звонил в колокольчики, звонки, стучался в стёкла окон. Некоторые помнили Фариду и указывали на дом, где она когда-то жила. Дом стоял пустой, с заколоченными крест-накрест окнами. Говорили, что Фарида умерла лет десять назад. Её сын давным-давно живёт в городе, а дочь тоже уехала после смерти матери. Контактов с ними никто не поддерживал: телефонов в деревне всё равно не было, а спрашивать адрес, чтобы писать письма, было не с руки. Люди писали письма только родственникам и близким друзьям, ведь ответа приходилось ждать неделями. Я проходил по деревне, расспрашивая местных, до вечера. Уже и пастух пригнал коров. Покачивая налитым выменем, каждая из них плавно, с какой-то свойственной им грацией, двигалась в сторону своего двора.

Я не знал, что делать дальше. Уже начало смеркаться, а я так и не нашёл ничего, кроме дома с заколоченными окнами. Деревню я, вроде бы, обошёл всю. Правда, был не совсем в этом уверен: деревня была странная. Пара улиц, что поновее, шли прямо, как я и привык. Более старые дома стояли как-то вразнобой, как будто и не принадлежали к одной улице. Между ними приходилось петлять и я не понимал, не пропустил ли что-то. Может, как раз там, в пропущенных мною домах, и были люди, знавшие что-то ещё про Фариду и её родственников?

Вечер опускался на деревню. В раздумьях я снова вышел к дому Фариды. Я не знал, что делать дальше. Усталость брала своё. Доев бутерброды, что мама завернула с собой и надев тёплую куртку, я задремал на лавочке у соседского забора.

Сквозь сон я слышал шум подъезжающего автомобиля. Водитель заглушил мотор, прозвучал характерный щелчок ручника. Кто-то легко потряс меня за плечо:

— Эй, паренёк…

Я открыл глаза. Надо мной склонился мужчина. Ему было за пятьдесят, он носил короткую бороду. На нем была ветровка и кепка защитного цвета.

— Ты ждёшь кого-то?

Не успел я открыть рот, как рядом послышался женский голос. Видимо, хозяйка вышла встречать мужа:

— А, этот парень сегодня по дворам ходил, спрашивал про Фариду. Я ему рассказала, что давно её в живых нету, да дети разъехались, дом пустой стоит.

В глазах мужчины появился интерес:

— Тебя как зовут то? Чего вдруг Фариду искал?

— Костя, — ответил я и сбивчиво начал рассказывать про то, как Фарида помогла Наде; о том, что с Надей сейчас и что я хотел найти её, надеялся, она жива.

— Понятно, — коротко сказал мужчина, не дослушав, — я местный лесничий, для тебя буду дядя Андрей. С Артуром, сыном Фариды, мы в одном классе учились. Давай-ка мы тебе постелим в сенях, переночуешь горизонтально, как нормальный человек. И, улыбнувшись, добавил:

— Я с утра поищу, у меня должен быть записан адрес и телефон Артура или его сестры, Чулпан. Она в последние месяцы с матерью жила, когда та болела. Потом к себе в город уехала. В записной книжке у меня что-то да должно быть. Может, дети Фариды знают, чем тебе помочь.

— Спасибо огромное! — сумел выдохнуть я с облегчением, — Вы даже не представляете, как я рад! Весь день по дворам ходил, никто ничего не знает…

Мужчина махнул рукой: дескать, пустое. Подмигнул мне и скомандовал:

— Ну-ка давай, подпрыгнул, руки помыл и за стол! Сейчас, накормим тебя по-человечески да спать уложим. С утра уже будешь дальше в делах своих разбираться, нечего на улице комаров кормить.

Только тут я понял, что постоянно чешу искусанные комарами руки. От сердца немного отлегло: было всё ещё непонятно, смогу ли я помочь Наде, но какая-то ниточка надежды — тонкая, зато почти осязаемая — снова появилась где-то внутри меня.

Воздух в деревне совершенно не такой, как в городе. Я проспал неполные шесть часов, но подниматься было удивительно легко. Голова была ясной и свежей. Дядя Андрей нашёл адрес и телефон Чулпан, именно она оставляла его соседям. Адрес Артура тоже был, но взглянув на него, я сник: Сургут, улица Профсоюзов, дом 33. Сын Фариды уехал на Север ещё в молодости, по распределению после техникума. Там он завёл семью и к матери заезжал в раз в год, в отпуске. Чулпан же, на удивление, жила недалеко от моего дома, меньше километра. Вот уж действительно, как тесен мир. С утра, поблагодарив хозяев за информацию и ночлег, я едва дождался открытия почты в военном городке. На почте был телефон и можно было позвонить по номеру, оставленному Чулпан.

— Здравствуйте! Можно мне услышать Чулпан Маратовну? — нетерпеливым голосом произнёс я.

— Доброе утро. Чулпан Маратовна будет только в среду. А Вы по какому вопросу? Хотите пересдать зачёт?

— Нет… Знаете, я звоню по личному делу. Подскажите, Вы не знаете, а дома я смогу её найти? Она оставляла соседям своей матери номер этого телефона и адрес.

Я назвал домашний адрес Чулпан, бережно записанный дядей Андреем на тетрадном листе в клеточку и, спустя секунду, услышал в трубке:

— Ну, насколько я знаю, она никуда не переезжала. После выхода на пенсию, конечно, стала брать меньше часов… В общем, если не найдёте её дома, в среду она должна быть на кафедре.

Я поблагодарил собеседника и поспешил на автобус.

В город я добрался уже во второй половине дня. На этот раз никакие автобусы не ломались, но между стыковочными рейсами было больше трёх с половиной часов. Я наскоро заскочил домой, сообщил, что со мной всё в порядке и поспешил по адресу Чулпан. К Наде я не забегал: было страшно, что не успею.

В таком же ободранном подъезде пятиэтажки, как и накануне, меня встретила ничем не примечательная дверь на втором этаже.

Через несколько минут я сидел за столом перед Чулпан и сбивчиво, помешивая чай в чашке, объяснял причину своего визита. Рассказывал про Надю, кошку, визит в деревню и знакомство с дядей Андреем. Чулпан, женщина под шестьдесят, внимательно слушала не перебивая. Её восточные глаза, обрамлённые морщинками мудрости, казалось, впитывают звуки моего голоса не менее внимательно, чем мир вокруг. Дослушав мой нескладный монолог, Чулпан вздохнула, помолчала несколько секунд и сказала:

— Говоришь, тебя зовут Костя, да? Видишь ли, ты заблуждаешься… ну почти во всём. Ну, во-первых, мы не татары, а башкиры. — на этих словах она улыбнулась, показывая, что таким способом хочет слегка смягчить обстановку. Женщина продолжала:

— Моя мама умерла восемь с лишним лет назад. Была она не колдуньей, нет. Просто как-то чересчур свято верила в старые легенды. Да так, что от неё порой люди шарахались. Могла заговорить болезнь, у неё это вроде получалось. Но и среди русских таких старушек полно. А вот про этот случай с кошкой я даже ничего не слышала. Знаю только, мама верила, что животное может поделиться частью своей души с человеком. Такое ей передала то ли мать, то ли бабушка.

— Вы… ничем не сможете помочь? — с надеждой в голосе спросил я.

Чулпан снова улыбнулась:

— Как сказать. В отличие от мамы я не такая уж верующая, но не материалист, не атеист. И даже не агностик. Скорее, я деист.

Увидев непонимание на моем лице, Чулпан поспешила объясниться:

— Понимаешь, атеист уверен, что Бога нет. Верующий — что он есть. Агностик сомневается. Я же скорее отношусь к тем деистам, которые интересуются самим термином, что же такое или кто же такой этот самый Бог.

— Не понимаю… Вроде во всех религиях Бог — это высшее существо…

— Ну, не так уж и во всех, — усмехнулась Чулпан, — у Эллады были очень очеловеченные боги. Христиане утверждают, что Сын Божий есть часть единой Троицы. Мусульмане и уидеи исповедуют, что у Бога нет тела, поэтому для ислама Иисус — пророк, а не Бог. При этом отдельно оговаривается, что Бог всесилен, а это по идее должно означать, что он вполне себе может воплотиться целиком или частично в человеческом теле. Это я ещё не говорила про индуистский пантеон, Бога Спинозы и многие другие представления. Для людей вроде меня свойственно задаваться вопросами наподобие есть ли Вселенная над Вселенной, Бог над Богами и кто же из них тогда — Бог. Вмешивается ли он в процессы в этом мире уже после сотворения. Чтобы верить в высшее существо, мне нужно хотя бы частично понимать, во что верить. Я доктор наук, всю жизнь преподаю философию в институте. В советский период с размышлениями о Боге, конечно, было слишком тяжко. Зато сейчас, пожалуй, слишком вольготно.

На этих словах Чулпан фыркнула и сменила направление мысли:

— Что же касается моей мамы… Давай расскажу, как я сама это понимаю? Знаешь, христиане до сих пор не определились, есть ли у животных бессмертная душа. В исламе есть упоминание, что в Раю будут не только люди, там будут собаки и кошки. Мама верила, что любящие существа прорастают своими душами — искрами, зажжёнными Аллахом — друг в друга. Значит, животное может поделиться с человеком частью своей души. И эта искра прорастёт и станет ему душой. У Нади… душа не удержалась в теле, а кошка поделилась частью своей. Через имя они были связаны друг с другом. Остальное додумай сам…

Я не знал, что сказать. Не понимаю, чего я ожидал от встречи с дочерью Фатимы, но вряд ли философского разговора о природе Бога и души. Посидев минуту молча, разглядывая чашку чая, я задал единственный вопрос, который мог задать:

— Так мне… что мне делать?

Чулпан пожала плечами:

— Ты не понял? Подари Наде кошку, назови её Надей.

Я поднял на неё непонимающие глаза:

— Но ведь нужна кошка из того же рода? Так Фарида говорила отцу Нади!

Чулпан усмехнулась:

— Думаешь, у Нади была какая-то особенная кошка? Мы с тобой даже достоверно не знаем, принёс ли отец дочке котёнка именно от Фариды. Или, может, моя мама просто подобрала этого котёнка в соседском проулке.

Эта мысль для меня была как удар обухом по голове. Пообщавшись с Чулпан ещё минут двадцать, я поблагодарил её за всё и, в растерянности, вышел на улицу. На город медленно спускался вечер, я решил пройтись до дома по улицам частного сектора. Я так и не понимал, как помочь Наде; моей Наде, которую я любил с раннего детства. Совет Чулпан казался каким-то странным, радикальным упрощением всего, что я услышал и понял в последнее время. От мыслей меня отвлёк голос, прозвучавший справа:

— Мальчик, возьми котёночка…

Я повернулся и увидел бабушку, сидящую на лавочке. На её коленях лежала картонная коробка из-под торта, в которой шевелился маленький, мяукающий белый комочек. Заметив, что я повернулся, бабушка продолжала:

— Вот, кошка окотилась второго мая, котяток раздаю, последний остался. Посмотри, может, приглянётся.

— Это… девочка? Кошечка? — вдруг, неожиданно для себя, спросил я.

Бабушка кивнула. Обычная русская бабушка, хотя мне показалось, что в её глазах мелькнула какая-то азиатская хитринка. Я протянул руку к котёнку, тот неожиданно схватился за рукав моей рубашки и, мяукая, полез по ней вверх. Бабушка рассмеялась:

— Ишь, какая прыткая кошшонка. Выбрала, знать, себе своего человека.

Я достал из кармана серебристую монетку и отдал бабушке, поблагодарив за котёнка. Та улыбнулась:

— Ну, ступайте с Богом, чтобы всё у вас было хорошо.

Придерживая мурчаще-мяукающего котёнка на груди я прошёл полулицы и вдруг остановился. День рождения Нади — второе июня. Её кошечка, тоже Надя, умерла меньше недели назад, второго июля. Котёнок, которого я прижимал к груди, родился второго мая. Мне показалось, что я забыл спросить что-то у бабушки. Что-то очень важное. Развернувшись, я поспешил назад. Где я разговаривал с ней? Вроде здесь, у этого забора. Странно, но нет ни бабушки, ни скамейки, на которой она сидела. Покрутившись по сторонам и не найдя больше никаких ориентиров, я снова взглянул на котёнка. А потом понёс его, бережно, как только что найденное сокровище. Понёс домой к Наде и тёте Ире.

Зайдя в такой знакомый подъезд, я позвонил в дверь, которая за эти годы стала почти родной. Тётя Ира, такая же измождённая, как и пару дней назад, открыла мне дверь. Ни говоря ни слова и не разуваясь, я пронёс котёнка мимо неё в комнату, к Наде. Та сидела в инвалидной коляске у окна, смотря пустыми глазами перед собой.

— Привет, Надя. Посмотри, кого я тебе принёс.

Я посадил котёнка на плед, как всегда прикрывавший ей колени. Котёнок тут же заинтересовался рукой Нади, начал тереться об неё своей белой мордочкой. В глазах Нади, где-то в самой глубине, казалось, снова заискрились слабенькие огоньки. Пока совсем маленькие, робкие и тусклые. Я встал перед Надей на колени, погладил её рукой по щеке и произнёс:

— Знакомься, это кошечка Надя… Другая Надя, вторая. Вы с ней будете друг друга любить и беречь.

Рука девушки чуть шевельнулась, совершая робкое движение навстречу кошачьей мордашке.

———

Прозвенел будильник. Я протянул руку, выключая его. Надя заворочалась под одеялом, потягиваясь. Из-под одеяла робко показались пальчики её ног, которые, наверное, были естественно совершенны сами по себе. Даже и не поверишь, что когда-то она была парализована, всё своё детство не имея надежды встать с инвалидной коляски. Жена повернулась на бок, продолжая потягиваться. Я поймал её руку и прижался к ней губами:

— Доброе утро, родная моя.

Надя улыбнулась, не открывая глаза:

— Костик, посмотришь, как там наши котики?

— Хорошо, конечно.

Пройдя мимо комода, на котором стояли фоторамки с нашей свадьбы, свадьбы тёти Иры и ещё нескольких ярких моментов нашей жизни, я открыл дверь в детскую.

— А ну-ка, котятки, подъём! Сегодня мы едем в гости к бабушке Ире и деду Игорю!

— Ну па-а-а-ап, дай ещё поспать полчасика, — залепетали с двух сторон детские голоса двойняшек.

— А ну-ка не лениться! Завтра второе августа, ваш день рождения! Мы каждый год ездим к бабушке днём раньше!

Между детскими кроватями стояла маленькая банкетка. На ней, в кошачьей лежанке, спала довольная белая кошка Надя, обнимая своими лапками двух таких же белоснежных котяток.

——————

15-17.03.2026 г.