Наедине с убийцей и собой

Некоторые истории надо не только читать,

но и писать в полном одиночестве и кромешной тьме.

Эта слегка сумасшедшая идея и пришла-то ко мне в голову только тогда, кода я уже достаточно отчётливо понимала, что жить мне осталось не дольше, чем до завтрашнего утра – и это в лучшем случае. Идея написать обрывок дневника последнего дня, вернее даже вечера моей недолгой, но поверьте состоявшейся жизни. Ведь за всё время, что я пыталась писать, ничего дельного, увы, а, может быть, и слава богу, не получалось. И лишь теперь, наедине с убийцей, выматывающим мои последние силы за стенами этого дома, мои мысли как никогда ясны, а слог как никогда прост, причём смысл тоже имеется, в отличии от тех стихов, которыми я тешила себя в недалёкой юности. И хотя я очень и очень молода, я ничуть не сожалею о том, что скоро – в течение нескольких часов мне суждено, скорее всего, умереть. Я открою вам небольшой секрет, почти прошепчу вам его, хотя он в практическом смысле и бесполезен. Убийцы. Никогда. Не ошибаются. Вдумайтесь в это и оцените, переоцените свою жизнь. Под убийцами я имею в виду не тех беспутных и аморальных мародёров, готовых покуситься на кого и что угодно ради хоть какой-нибудь выгоды, а людей, убивающих почти по призванию и в соответствии с принципами, сложившимися в ходе их жизни. Я поняла это окончательно и бесповоротно буквально за последние несколько минут. Беседуя как-то раз с другом, я услышала такой интересный факт, что человеческий мозг использует лишь 2-3 процента своего потенциала. Видимо всё время до сегодняшнего вечера мой мозг спал, и лишь сейчас во мне кипит мысль и фантазия, как прискорбно и странно это ни прозвучало бы – ведь жить осталось немного.

Убийцы были всегда. И не считаю нужным кривить душой, что мол, в наш жестокий и беспощадный век, когда все устои подорваны и расшатаны… Нет, убийцы были всегда – императоры, князья, цари, герцоги, священники и чиновники. Кто угодно. Одни убивали помногу и публично. Другие тайно и избирательно. Вот оно – определение современного убийцы – маньяк. Но мы все имеем мании, имеют её и убийцы, оттого их маньяками и прозвали, хотя вся их и вина лишь в том, что они не умеют контролировать свои мании и направляют их в русло изощрённого насилия. Насилия, прежде всего, над психикой жертвы.

Не знаю насколько удивительным или неприятным будет этот факт, но сегодня я умру от руки своего любимого. Честно говоря, это могло бы несколько успокоить меня, но мне неспокойно – мне страшно. Даже жутко. И хотя я отлично знаю как он выглядит и что это за человек, там за стенами дома, по-змеиному окутанного зимней ночной тишиной, словно другой, дьявольский отпрыск отделился от того, кого я любила, и безмолвно шастает, как не находящий себе места призрак, вокруг меня, спрятавшейся в доме, усиливая моё волнение и страх. Я сижу в пустом кабинете со скудноватым освещением, и почти ничего не являет здесь хоть каких-то признаков жизни, даже намёков на её существование. Лишь одиноко и тихо раскачивающаяся на «плечиках» моя куртка надрезает ночную глушь одинокого дома. Я смотрю на неё, и в полумраке мне чудится, будто повешенный раскачивается из стороны в сторону, поскрипывая туго натянутой верёвкой, а тень, отбрасываемая от куртки суетно перескакивает с одной стены на другую, как будто и после смерти призрак повешенного не может найти себе пристанище. Старенький обогреватель довершает картину впечатления тихим ворчанием.

Проклятие… Снова стук. Тихий… Но на самом деле наверняка громкий, ведь меня от входной двери отделяет закрытая дверь кабинета и небольшой коридор. Я не хочу этого слышать. Он сведёт этим стуком меня с ума. Но непреодолимая жажда казаться себе сильной заставляет встать и выйти из кабинета, подойти ближе к входной двери, но не вплотную. Впрочем и то, что я нахожусь не вплотную к двери не скрашивает моей тревоги и страха – ведь находясь на пересечении нескольких узких коридорчиков я снова невольно вижу умершую сторожиху, и эта картина не только безрадостна, но и неприятна. Застыв в истуканной позе она смотрит куда-то в неопределённое место, и моя разыгравшаяся фантазия подсказывает мне, что это именно то место, через которое проникнет мой убийца в этот дом. Я не боюсь мертвецов, и когда вижу их, не впадаю в панику, думая, что вот-вот он оживёт и встанет. Нет, я побиваюсь другого. Мёртвый человек, находящийся рядом со мной подчёркивает моё одиночество и пустоту в это и без того не всегда кажущемся идеальным мире. Сейчас это одиночество стало мне единственным спутником, и поддерживающим, и угнетающим одновременно.

Зайдя в туалет, чтобы поправить причёску, как ни странно это прозвучит, и посмотреться в зеркало, я на мгновение задумчиво оцепенела и подумала что бы было, если бы сегодня здесь и сейчас я не оказалась. Долго думать мне не пришлось: я не могла здесь не оказаться. Почему – и сама не знаю. Просто я считаю, что по-другому быть не могло и не должно. На какое-то время мне показалось странным, что всё это случилось в моей жизни, но проскальзывало буквально несколько секунд, и я вновь понимала, что иначе и быть не может. Медленно отвисающая с ржавого старого крана капля воды привиделась мне крохотным зеркалом, заставив заглянуть в совсем недавнее прошлое сегодняшнего вечера… Как всё было?

Достаточно обыкновенно: вечером, после рабочего дня, как и обычно зайдя в квартиру в ожидании звонка от моего возлюбленного, я обнаружила письмо без всяких подписей и надписей, видимо просунутое в щель под дверью. И хотя фактор неожиданности заключался в основном лишь в том, что само письмо было не опущено в почтовый ящик, а сунуто под дверь – что-то лёгким щелчком отдалось у меня в сердце – так обычно щёлкает дверной замок, когда слышишь этот звук из далёкой комнаты, через множество-множество промежуточных дверей. То, что это письмо от него – я почти не сомневалась. Возможно, именно поэтому откуда-то снизу сердца пополз полуприятный-полумерзкий холодок. Недолго повертев в руках конверт я прошла в комнату и нервно распечатала его. Сердцебиение нормализовалось, как только я прочитала первые строки. Во-первых, это действительно был он, во-вторых, он предлагал самый в моей жизни экзотический вариант свидания. Мой любимый предлагал на этот раз встретиться в нежилом доме – по крайней мере, насколько я помню, в нём никто не обитал.

Что ж, раз он не повторялся до сих пор, не странно, что он небрежно бросил в мою сторону очередной экспромт, который я опять беспечно и жадно подобрала со своего странного и во многом непредсказуемого жизненного пути.

Времени до свидания оставалось очень даже немного, и я сочла это хорошим фактором, поскольку не имело смысла создавать для свой внешности роскошный вид. Всё, что я сделала – всего лишь наскоро провела надушенным духами пальцем по обеим сторонам подбородка, надела старенький плащик, и пошла к дому, где и предстояла встреча.

Хруст мокроватого снега под ногами только подзадоривал побыстрее дойти до злополучного дома и увидеть, наконец, что за сюрприз он мне приготовил. Я была уверена, что меня ожидает сюрприз, потому что была несколько избалована ими за время нашего знакомства.

Но вот и стал виднеться дом, где мне предстояло узнать, что же меня ожидает на сегодняшний вечер. Это был невысокая деревянная лачужка без внешних признаков жизни, и входить туда мне расхотелось как только я очутилась перед дверью. А когда я легонько толкнула дверь, сразу же распахнувшуюся от моего несильного движения – по мне поползли крохотные отвратительные мурашки, словно тысячи неприятных, но беззлобных насекомых говорили мне: «Не ходи». Но я вошла. И как только оказалась внутри испытала следующую волну испуга – на меня безмолвно и без всякого выражения на лице встретил сторож – пожилая женщина в старенькой, потёртой одежде. Признаться, я растерялась и не сразу сообразила что сказать, поскольку в таких случаях не то что ли редко оказываюсь, а оказалась в первый раз. Но когда спало оцепенение, я промолвила всё-таки:

- Здравствуйте, у меня здесь свидание…- и покраснела.

В ответ на мою несуразицу сторожиха промолчала, пожала плечами, заперла дверь на железный крюк, будто вспомнив о том, что её надо запереть, и пошла куда-то в другую сторону. Я же стала по-детски увлечённо изучать помещение. Кстати говоря, оно не выглядело абсолютно заброшенным – в нём ещё оставались признаки жизни – письменные столы, бытовая утварь, телефон, который, кстати, работал – я проверила из любопытства, да и пыли не так много успело скопиться в кабинетах – наверное, раньше в этом здании располагались какая-нибудь контора.

Облюбовав один кабинет, я неплохо в нём устроилась, присев на стул и включив обогреватель, заработавший к моему немалому удивлению. Сколько времени я находилась в задумчивом оцепенении, я не помню. Помню только, что внезапный и мощный прилив тревоги пронзил меня и я будто очнулась – такое чувство возникает когда долго не получаешь желанной весточки от любимого человека – и тут же я услыхала оглушительный стук, видимо в дверь. Теперь мне кажется, будто вся злобная и ревностная сила, питавшая моего истязателя на протяжении всей его жизни, сконцентрировалась в одном ударе, показавшемся мне единственным и, возможно, единственно искренним ударом сердца, прозвучавшим за его жизнь. В ответ моё сердце запульсировало неровными и чрезвычайно быстрыми скачками. Я спешно выбежала из кабинета, пробежала по узким коридорчикам и увидела сторожиху. Мёртвую. Она сидела на стуле и смотрела сквозь всё… Позже стуки возобновлялись, но более тихие и редкие. Иногда мне казалось, что я слышу хруст снега за стенами…

Перед глазами начали проступать очертания моего лица. Стоя перед зеркалом я сильно задумалась. И вдруг мне подумалось: а что это за женщина, смотрящая на меня из зеркальной глади стекла? Я ли это и что есть такое я в этом странном и, порой, непривлекательном мире?

Непонятная мне самой, близкая к жестокой, решимость с новой силой овладела мной, и я зашагала. Нет, не к телефону. Зачем кому-то звонить и звать на помощь? Если у твоих закрытых дверей застыла в мраморном, жадном ожидании судьба – пусть даже в непредсказуемом и пугающем обличье – надо, мне кажется, преодолеть в себе подобие прохладного столбняка и открыть дверь, показав свою решимость, пусть и сквозь некрасивую, деревенеющую мимику не ощущаемого самим собой лица. Я пойду к двери. Пойду прямо сейчас со странным, пугающим и вместе с тем пьянящим чувством, подобным, наверное, тому, которое часто и исподтишка мучит нас, постоянно нашёптывая: а что после смерти? Я пойду и узнаю это. Прямо сейчас.

*******************

Вот и настало время завершить эту историю – а завершаю её, как вы догадываетесь – я, не последний герой этого рассказа. Моя героиня сделала всё именно так, как я бы и хотел. Ну, может быть, лишь чуть-чуть не так. Знаете, это как и обычно в творчестве – хотел написать одно, а выходит несколько иное, словно мастерства ещё не хватило. Но мастерство придёт с опытом, а сейчас я очень даже доволен результатом.

Конечно, вас беспокоит и интересует судьба моей героини. Поверьте, мне и самому интересно что с ней стало, ибо всего мне не известно. Точно знаю лишь одно, и этим с вами могу поделиться: рассказы могут убивать. Убивать изощрённо и неторопливо, на протяжение всей жизни. И это не обязательно могут быть рассказы, прочитанные в книгах и журналах. Отнюдь. Это могут быть рассказы, услышанные или подслушанные вами случайно где-то. И все рассказы, так или иначе, касаются нас, а потому не могут не волновать. Волнуют они и меня. Но ещё более волнует меня другое, несказанное. Завтра, возможно, утренние газеты будут наперебой трубить о каких-нибудь происшествиях, и о сегодняшнем тоже. Слово «убийство», «мания» раскрасят багряные заголовки газетных страниц. Но никто и никогда не скажет отчего возникли с такой одичалостью эти явления. Никто не напишет на полном серьёзе о семейном скандале, где жена разбила несколько тарелок на кухне, а муж в ответ лишь шёпотом ругался в ответ, о брошенной девушке или мальчишке, готовом уйти из жизни, потому что она потеряла сразу для них всякий смысл. Никто и никогда об этом не говорит и не пишет. А следовало бы бить в колокола, тогда может быть Совесть человеческая не отделилась от самого человека и не обляпалась бы пепельным цветом, и не расхаживала бы вокруг домов, поджидая жертву. Но этого не происходит. Люди спокойно и ежедневно проходят мимо жизненных драм, которые разыгрываются как в их, так и в других судьбах. Они считают, что в порядке вещей наплевательски относиться к судьбам. Но в чём хотят найти они утешение, нарочито и часто злобно отвлекаясь на мелочи безжизненного по сути досуга? Люди – мужчины и женщины, вы напрасно так часто и беспричинно злобствуете друг на друга, безбожно клеймя самыми унизительными и унижающими вас самих словами. В этих речах вы распекаете не плохие свойства человеческой души, а вините друг друга в принадлежности к противоположной, как вам кажется – более тёмной стороне природы. Но ведь подлость и эгоизм свойственны как тем, так и другим, и как у тех, так и у других, они равно отвратительны и непростительны. И когда внутри рвутся струны оскорблённых и опороченных недоверием и жестокостью чувств, тот нерадивый музыкант, который нарочито допустил фатальную ошибку в исполнении песни, уже не сможет исправить её и не восстановит свою репутацию перед теми, кто слышал и слушал эту какофонию. Со вкусом разломав вдребезги чужую жизнь рассчитывать на хорошее, полное осуществления надежд будущее – не только глупо, но и опасно – тем более жестоким окажется финал того произведения, которое начал ты, а закончит совершенно другой. Пытаться прятаться в объятиях своих и чужих любовников будет бесполезно. И даже извинившись за смертельно обидное для любимого человека слово и позже получив от него это самое извинение, вряд ли будет можно спрятаться в его объятиях ночью. Обнимая сонное, с виду немощное тело любимого или любимой можно иногда и не догадаться о том, что в тот момент ваш любимый человек вовсе не тот человек, которого вы знали и не тот, которого вы видели ещё несколько дней назад. Одиночество вдвоём – это ли не ужасно? Унизив чужую совесть, будет бессмысленно бороться с Совестью, обиженной, ожесточённой и одичавшей, готовой на всё, чтобы удовлетворить ставшую болезненной прихоть собственного самолюбия. Она будет шастать одиноко по ночам и не давать вам ни сна, ни покоя. Хотя вы вряд ли услышите хруст снега или хлюпанье мокрой земли под её тихими шагами. И засыпая в объятиях кажущемся любимым и любящем человека, не удивляйтесь, если сквозь сон услышите странный негромкий щелчок – то ли отголосок собственного стыда, то ли звук открывшегося снаружи дверного замка.