Наёмник и хлеб

Глава 1

Во времена рыцарей и бесконечных битв королевств за влияние на материке Авритания, война изменила саму суть человеческой жизни. Многолетние конфликты выкосили целые поколения мужчин, и воинская служба превратилась из желанной награды в смертный приговор, который исполнялся на бесчисленных клочьях земли, обильно политой кровью. Возникла жестокая потребность - привлекать в жернова войны наёмников из кочевых племён или дальних стран. Они были чужаками, их жизни не считались частью общего блага королевств, и потому их расходовали без сожаления.

Одним из таких был Керган, родом из суровых северных земель материка. Он был крепко слажен, словно вырублен топором из векового морёного дуба. Его навыки охотника, отточенные в бескрайних хвойных лесах и на скалистых перевалах, где каждый зверь и каждый шаг могли нести гибель, позволили ему быстро показать себя на поле боя. Но не доблестью, а холодной, методичной эффективностью. Шли годы, и Керган заслужил себе славу Великого воина, собрал свой отряд «Волчья Стая» из полусотни отличных бойцов - таких же отчуждённых, беспощадных и надёжных в своём братстве. Его имя стало известно, и в конце концов, за тяжёлый мешок золота, он был даже принят при дворе одного Короля. Но путь к этому двору был вымощен не золотом, а грязью, кровью и хлебом, который был горче пепла.


«Битва в Лесном Проходе»

Его первая крупная битва на юге случилась в месте, которое местные называли Рыдающий Проход. Это была не величественная равнина для рыцарских турниров, а гнилая низменность между двумя поросшими мхом холмами, забитая телом речушки, больше похожей на сточную канаву. Туман здесь стелился по земле даже в полдень, смешиваясь с дымом от горящих деревень. Воздух был густым и сладковато-трупным. Земля под ногами - не земля вовсе, а месиво из глины, сгнившей листвы и того, что оставляли после себя кони и люди. Сражались не за славу, а за узкую тропу, по которой могли пройти обозы. Здесь Керган впервые понял, что война - это не подвиг. Это тяжкий труд, где тело воина -всего лишь расходный материал, хлеб, который безжалостно перемалывают жернова битвы. Победа пахла не ладаном, а болотной тиной и железом крови. Он выжил тогда лишь потому, что чувствовал землю, как зверь: где можно ступить, а где почва засосёт, где спрятаться за корягой, похожей на скорченное тело. Его северная закалка оказалась прочнее латных доспехов рыцарей, увязавших в грязи по колено.


Осада у Седых Холмов

А потом была осада крепости у Седых Холмов. Совсем иная земля. Выжженные солнцем, ветреные плато, где каждый камень был острым, а редкая колючка цеплялась за окровавленные портки. Хлеб здесь был дороже серебра. Паек - жёсткая сухарная плитка, которую приходилось размачивать в воде, смешанной с уксусом, чтобы не сгнить заживо от лихорадки. Они, наёмники, держали внешний периметр, «мясной щит» против вылазок осаждённых. Земля была каменистой, и хоронить павших было негде. Тела складывали в глубокие овраги и лишь слегка присыпали щебнем. По ночам ветер выл в тех оврагах, и казалось, это стонут сами холмы. Именно здесь, у костра, на котором пекли пресные лепёшки из последней муки, Керган впервые не просто командовал, а делил. Делил скудную еду, глоток воды, тень под растянутым брезентом. Его отряд сплотился не на золоте, а на этом - на горьком хлебе доверия и взаимной нужды. Они стали семьей, потому что у них не было ни родины, ни будущего, кроме того, что могли отвоевать друг для друга.


И вот теперь он, Керган, предстал перед Королём в золочёном зале, где пахло воском, пряностями и влажным мехом. Его одежда ещё хранила запах пыли дальних дорог и дыма походных костров. Он стоял, прямой и негнущийся, как копьё, и его пронзительные, холодные глаза северянина видели не величие, а другую реальность. Он видел Лесной Проход, где земля пожирала людей. Видел Седые Холмы, где небо было безжалостным, а хлеб - жёстким, как правда. Он продавал свой меч, но его душа, закаленная в этих адских местах, уже не принадлежала никому. Она была свободной и беспощадной, как ветер с его родных северных гор. Король видел перед собой прославленного воина, но не видел того, кем Керган стал по-настоящему: человеком, выкованным самой землёй Авритании - жестокой, требовательной и бесконечно жертвенной. Человеком, который знал цену хлебу и цене крови, которой этот хлеб часто поливали.

Глава 2

Приём у Короля Элдреда III проходил не в парадном тронном зале, а в Малом военном совете - комнате с дубовыми панелями, затянутой дымом от камина и грубым запахом старого пергамента. Король, мужчина с умными усталыми глазами и сединой в чёрной бороде, изучал Кергана не как вассала, а как инструмент. Инструмент для решения особо грязной проблемы.

Твоя слава, Керган из Северных Земель, дошла до нас не только песнями менестрелей, начал Король, отодвигая в сторону карту с навощёнными чернилами. До нас дошли отчеты о твоей… эффективности. Твой отряд, "Волчья Стая", как я слышал, выживает там, где гибнут регулярные части. У меня есть для тебя задача. Не честный бой на поле славы, а грязная, долгая работа. Работа пастуха, который отгоняет волков.

Он указал на восточную границу королевства Лориан на карте. Там, где аккуратные квадраты пахотных земель и условные значки замков упирались в сплошную зелёную чащу, помеченную как Дремучий Лес Илтарин, а далее - в зигзаг бескрайних холмов и пустую желтизну, подписанную Степь Бесконечного Ветра.

Оттуда, голос Короля стал жёстким, как саранча, просачиваются банды. Они называют себя "Всадники Пустоты", но по сути - разбойный сброд из осколков степных племен и отбросов всех соседних земель. Они не воюют. Они крадутся через лес по тропам, известным только лесным духам да ворам, выскакивают в степных предгорьях, жгут деревни, грабят обозы и уводят людей в рабство на далёкие рынки Востока. Мои рыцари в латах бесполезны в чащобе, а пограничные гарнизоны вечно опаздывают. Они - тень, а с тенью не сразиться мечом в открытом поле.

Король откинулся на спинку кресла, сложив пальцы.
Задача проста: навести жесткий порядок. Не оборонять, а найти их логова, тропы, места переправ через реку Серая Змея. Отвадить раз и навсегда. Не просто отбить атаку, а поселить в их душах такой страх, чтобы мысль о пересечении нашей границы вызывала дрожь. Методы… он махнул рукой, я оставляю на твое усмотрение. Вам, «волкам», лучше знать, как травить себе подобных.

В воздухе повисла пауза, густая от невысказанного. Наемнику предлагали стать палачом и охотником в одном лице.

А награда? - спросил Керган, его голос был глухим, как скрежет камня.

Король улыбнулся, но глаза его не улыбались. Это была улыбка расчётливого игрока.
Награда будет не в золоте. Золото кончается. Я предложу тебе и каждому твоему ветерану из твоей "Стаи" то, что не купишь за сундуки с монетами. Статус дворянина королевства Лориан. Тебе - титул барона и земельный надел, как раз в тех краях, на границе со Степью. Твоим людям - соответствующие их вкладу наделы. Ваши имена будут вписаны в гербовую книгу. Ты получишь право на собственный герб и построишь себе не лагерь, а Крепость. Вы перестанете быть бродягами. Вы станете оплотом цивилизации против дикости. Вы станете частью Лориана.

Это было гениально и цинично. Король покупал не просто их мечи, а их самих. Он предлагал им превратиться из волков в сторожевых псов, вложив в их лояльность самую сильную валюту - землю, имя и будущее для их детей. Он предлагал им стать теми, против кого они всегда воевали.

Керган молча смотрел на желтизну Степи на карте. Он видел не просто задачу. Он видел бескрайние ковыльные моря, шумящие под ветром, в котором тонул крик уводимых в полон. Он видел мрак Илтарина, где вековые сосны сплетались кронами в непроглядный полог, а корни скрывали кости и тайные тропы. Он видел и свою возможную судьбу: не просто барон, а Волк на Границе, вечный страж на краю света, чей новый герб, возможно, навсегда будет пахнуть дымом степных пожарищ и сыростью дремучего леса. И хлеб, который он будет есть на своей новой земле, будет полит не только потом, но и памятью о той беспощадной свободе, которую он продавал сегодня.

Мы сделаем это, наконец сказал Керган, и его слова прозвучали как приговор. Порядок будет. "Всадники Пустоты" узнают, что такое настоящая пустота - после встречи с нами.

Сделка была заключена. "Волчья Стая" по первому зову нового господина должна была отправиться не на битву, а на охоту. И их добычей должна была стать сама граница.

Глава 3

Сборы в дальний путь заняли неделю - неспешные и методичные. "Волчья Стая" была не ополчением, а инструментом, и точили его тщательно. Каждый боец рассчитывал свой груз с холодной точностью: сушёное мясо, крупы, соль, бобровая стружка для растопки, запасные тетивы, шила, иглы, баночки с мазями от гнили и лихорадки. Минимум на три месяца автономного существования. Дорога до восточной границы по королевским трактам занимала пятнадцать дней, но это была лишь предыстория. Настоящая работа начиналась за чертой цивилизации, у подножия бесконечной зелёной стены - леса Илтарин.

Путь действительно не принёс сюрпризов. Слава «Стаи» и грозный облик её предводителя работали как пропуск. А когда обычный взгляд не срабатывал, из-за пазухи Кергана показывалась королевская грамота с тяжёлой восковой печатью. Любой капитан патруля, встреченный на дороге, бледнел, отдавал честь и спешно уступал путь. Они проезжали мимо, и Керган видел в глазах солдат смесь страха, презрения и облегчения, что эти волки идут туда, а не остаются здесь.

На пятнадцатый день, как и предсказывалось, ровная линия горизонта сменилась. Сперва это была лишь сизая дымка, потом - темная, неровная полоса, а к полудню перед ними встал во всю свою исполинскую ширь Дремучий Лес Илтарин. Он не просто рос - он властвовал над землёй. Гигантские, перекрученные бурей сосны и ели смыкались в непроницаемую хвойную броню. Воздух у опушки уже был другим: влажным, прохладным и полным запахов прелой хвои, сырой земли и чего-то древнего, забытого.

По обе стороны от старой, едва видной лесной дороги ютились поселения. Некоторые ещё дымились мирным дымком, за заборами мычал скот. Но между ними, как чёрные провалы, зияли пепелища. Обгорелые срубы, почерневшие столбы ворот, зловещая тишина. Ни птиц, ни собак. Только ветер шелестел пеплом. Картина была яснее любой карты: "Всадники Пустоты" были здесь недавно.

Отряд свернул на опушку, в относительно сухое место между двух огромных валунов, покрытых мхом. Без лишних слов начали разбивать лагерь: быстрые, отточенные движения. Ставили низкие, неприметные палатки из промасленной кожи, разводили мелкий, почти бездымный костер из сухого валежника. Именно тогда взгляд Кергана, скользивший по кромке леса, выхватил нечто странное.

В двухстах шагах, уже внутри зеленого полумрака, стоял дом. Не изба на опушке, а именно дом в лесу. Старый, почерневший от времени сруб, но крыша была цела, а вокруг… вокруг царил поразительный порядок. Аккуратный огород с зеленеющей ботвой, подвязанные кусты, и даже колодезный сруб с воротом.

Любопытно, хрипло проговорил Керган, не отрывая глаз. Волкодав посреди волчьего логова. Ларс, Ульф, со мной. Остальные - круговая оборона.

Взяв двух проверенных бойцов, он направился к дому. Тишина здесь была гнетущей, поглощающей шаги. Воздух пахло влажной гнилью и… полынью. Подойдя ближе, они увидели, что колодец выглядел новее дома.

Дверь скрипнула, прежде чем они до неё дошли. На пороге возник старик. Невысокий, сухой, как корень, с седой, пышной бородой и глазами невероятно яркого, птичьего голубого цвета. В его взгляде не было страха, лишь усталая настороженность.

Гостей не ждал, проскрипел старик. Голос у него был похож на шелест сухих листьев. Дальше дороги нет. Только чащоба да звериные тропы.

Мы не гости. Мы - стража, отчеканил Керган, останавливаясь в пяти шагах.Королевская стража. Нам нужна вода. Колодец твой вроде как цел.

Старик усмехнулся беззвучно, лишь плечи вздрогнули.

Колодец? Да он лет пятнадцать как умер. Пытаюсь докопаться до новой жилы. Копал, копал… он махнул рукой в сторону за дом.Целую пещеру в тридцать локтей выдолбил там теперь жить можно. Сухо, как в горсти пепла, только из одной стены пробиваются капли,целое ведро можно за сутки набрать.Большой воды тут нет. Ручей есть, в получасе к востоку. Там и берите.

Керган оценивающе оглядел старика, его чистую, хоть и поношенную рубаху, ухоженные грядки.

Один справляешься с таким хозяйством? С женой, ответил старик, и в его глазах мелькнула искорка. Марта. Лучшая травница от Черных Болот до Седых Холмов. Сейчас в Сосновку ушла, роженице помогать. Там, - он кивнул в сторону одного из еще целых поселений, народ наш, хороший
Понимаю, - Керган кивнул, но мысли его были заняты логистикой. Съестного есть? Не овощи. Мясо, сыр, хлеб. Купим
Старик покачал головой.
Охотиться - силы не те. Питаемся, чем земля и лес даруют. Хлеб… Он вдруг замолк, словно что-то вспомнив, и живо, совсем не по-стариковски, юркнул в дом.
Через мгновение он вернулся, держа в руках завёрнутую в чистую льняную тряпицу буханку. Она была небольшой, плотной, темно-коричневого цвета с вкраплениями зелёного и истончала едва уловимый, но сложный аромат - свежеиспечённой ржи, полыни, чабреца и еще десятка незнакомых трав.
Вот! - с внезапной гордостью сказал старик, протягивая хлеб. - Травяной хлеб Марты. Говорят, силы придаёт и хворь отгоняет. Лучшее ее блюдо. Берите, попробуйте.

Керган взял буханку. Она была ещё тёплой. Оторвал краюху и, не раздумывая, откусил большой кусок.

Вкус обрушился на него волной. Непривычная, горьковато-пряная горечь полыни, терпкость дубовых листьев, кислинка каких-то лесных ягод - все это вступило в диссонанс с простым, солдатовым ожиданием пресного вкуса , простой еды как топлива. Это был вкус дома, очага, заботы - всего того, что он давно изгнал из своей жизни как слабость.

Инстинктивно, почти с отвращением, он выплюнул недожеванную мякоть на землю. Оставшуюся буханку швырнул под ноги.
Дрянь несъедобная! рявкнул он, и тяжёлый сапог со свистом опустился на тёмный каравай, раздавив его в крошки и грязь.
Это была не просто реакция на вкус. Это был акт тотального отрицания. Отрицания этого тихого мира, этой хрупкой жизни, этой заботы, которая казалась ему теперь глупой и бесполезной в мире, где правят сталь и кровь.

Старик ахнул. Его голубые глаза, секунду назад светившиеся смутной надеждой на человеческое общение, вспыхнули немым, животным ужасом и яростью. Не за себя - за труд жены, за символ их скромного бытия, растоптанный в грязи.

ЧЕРТ! прохрипел он, и его тщедушное тело метнулось вперед. Костлявый кулак с силой, немыслимой для его лет, ударил Кергана в грудь, прямо поверх кольчуги. Удар был слабым, но неожиданно оскорбительным.

И сработал инстинкт. Не сознание, не расчёт - чистейший, отточенный годами насилия рефлекс. Рука Кергана взметнулась и нанесла короткий, сокрушительный ответный удар в основание шеи старика. Тот даже не вскрикнул. Он оторвался от земли, безжизненно перевернулся в воздухе и рухнул на край своего же огорода, в мягкую грядку, с тихим, глухим стуком.

Наступила мёртвая тишина. Ларс и Ульф замерли, руки на рукоятях мечей, лица бесстрастны.

Керган медленно вытер ладонь о бедро, смотря на неподвижное тело. Ни злости, ни сожаления в его взгляде не было. Лишь холодное раздражение, как от раздавленного насекомого, помешавшего движению.
Очухается. Ничего страшного, - бросил он через плечо, голос ровный и глухой. Нечего людей травой травить.

Он развернулся и твёрдым шагом пошел обратно к лагерю, к своим волкам, к простым и понятным законам стали и долга. За его спиной, в тихом лесу, лежал раздавленный хлеб и старик. Первая, но не последняя жертва нового «порядка» на границе. Порядка, который начинался не с защиты, а с осквернения. И колодец, выкопанный в поисках живой воды, остался сухим, как и душа человека, только что переступившей через него.

Глава 4

Отсутствие надёжного источника воды становилось стратегической угрозой. Лагерь на склоне был безопасен, но мертв. Керган, стиснув зубы, принял решение, противоречащее всем уставам, но вытекающее из звериной логики выживания: перенести логово к ручью, на который указал старик. Риск быть обнаруженным у воды был высок, но риск смерти от жажды и невозможности быстро поить лошадей и смывать с себя запах крови и пота - выше.

О старике и его раздавленном хлебе не вспомнили. Он был эпизодом, стёртым из памяти, как стирают след на песке. Все мысли были о воде.

К вечеру следующего дня на берегу узкого, холодного ручья, стекавшего с каменистых уступов, вырос новый лагерь. Неприметный, но функциональный. Парусиновые тенты были растянуты меж деревьев, а не на кольях. Костровища копали в галечной отмели, чтобы дым смешивался с туманом над водой. Место было идеальным : с одной стороны - глухая стена скалы, с другой - топкая низина, а тропа к воде шла по узкому, как горло бутылки, проходу меж валунов.

И в тот же день, едва зачерпнув ледяной воды в медные фляги, «Волчья Стая» вышла на охоту. Этот лес с его сырым полумраком и вечным шёпотом хвои был для них не вражеской территорией, а вторым домом, более привычным, чем душные города Лориана. Они читали его, как открытую книгу: сломанная паутина на тропе, свежий помет лося, перевёрнутый в поисках жуков камень - все это складывалось в ясную картину.

За неделю они выявили все основные артерии зла. Тропы "Всадников Пустоты" не были тайными. Они были наглыми. Протоптанные конскими копытами и грубыми сапогами, они вились вдоль ручьев, срезали излучины рек, вели к тайным бродам через Седую Змею. Эти дороги смерти стали объектом пристального изучения.

Керган не просто ставил ловушки. Он создавал ужас.

"Поющий шип": натянутая на высоте щиколотки или горла тонкая, почти невидимая тетива из кишок, соединённая с гибким молодым деревом. Сорвавшаяся ветка не просто хлестала - она вбивала в тело заострённый и обмазанный гниющим падалью кол. Рана начинала гноиться смердящей плотью ещё до того, как жертва истекала кровью.
"Объятия леса": замаскированные ямы, на дне которых не просто колья. Туда укладывали сплетённые из гибких ветвей гнезда с ядовитыми гадюками, собранными по окрестностям, или рассыпали ржавые застроенные куски металла и наконечники стрел смазанные ядом.
"Шепот мертвеца": на ветвях над тропой подвешивали полые берестяные цилиндры с просверленными отверстиями. Внутрь засыпали сухой песок с мелкой галькой. Малейшее движение троса и на идущих внизу сыпался мерный, шелестящий дождь, звук которого в тишине леса сводил с ума, напоминая о скоротечности времени и приближающейся кончине.

Первая добыча не заставила себя ждать. Разведчики доложили об отряде, продвигавшемся по одной из основных троп к Лориану. Тридцать человек. Легковооружённые, налегке, без обоза - типичный набеговый авангард, идущий грабить и захватывать живой товар. Они шли беспечно, с громким хохотом и перебранкой, уверенные в своей безнаказанности.

Засаду устроили на поляне, где сходилось три тропы. Место Керган выбрал не для красоты, а для акустики: плотные ели вокруг создавали натуральный звуковой экран, глушащий крики.

Бой не был сражением. Это был разгром.
Первую шеренгу бандитов скосили арбалетные болты, выпущенные почти в упор из зарослей папоротника. Тяжёлые стальные наконечники с шипами прошивали кожаные доспехи насквозь, с глухим стуком входя в тела, сбивая людей с ног. Ещё не понимая, что происходит, вторые ряды увидели, как их товарищи падают, истекая кровью, с тупыми, недоуменными выражениями на лицах.

И тогда из-за деревьев, без единого боевого клича, возникли они. "Волчья Стая". В тишине, нарушаемой только хрустом костей, свистом стали и хлюпающими ударами. Керган шёл в центре, его зазубренный северный меч не фехтовал - он рубал. широкие, мощные удары с разворота, рассчитанные не на фехтовальную точность, а на максимальное уничтожение живой плоти. Один удар - отлетела рука по локоть, держащая меч. Второй, восходящий - рассек грудную клетку до ключицы. Третий, уже по падающему телу - отсек голову. Кровь, брызгала фонтанчиками, пачкала мох, смешивалась с хвоей. Воздух за мгновение наполнился медным запахом и воем умирающих.

Через несколько минут все было кончено. Тридцать человек лежали на поляне, превращённой в скотобойню. Керган, тяжело дыша, стоял среди растерзанных тел, его лицо и доспехи были покрыты алыми брызгами. Он не был мясником в припадке ярости. Его движения были рациональны, даже методичны. Это была работа. И теперь предстояла вторая, не менее важная часть.

Головы. Отрубить всем, - проговорил он, вытирая ладонью кровь с лица. Голос был хриплым, но спокойным. Туловища… разрубить на крупные части. Кишки не трогать - пусть вьются.

Его люди, без тени сомнения, принялись за дело. Топоры и тяжёлые ножи опускались и поднимались с мокрым чавканьем. Через час у начала тропы, ведущей из степи, возникла кошмарная инсталляция. На воткнутых в землю кольях красовались головы с застывшими гримасами ужаса. Чуть ниже, на сучьях деревьев, были развешены, как окровавленное белье, части тел: руки, ноги, расчлененные торсы. Кишки, словно гирлянды, были перекинуты с ветки на ветку. На самом видном месте, на груди одного из обезглавленных туловищ, углем вывели перечёркнутый знак "Всадников Пустоты" который они любили оставлять на пепелищах и трупах местных крестьян, а рядом - стилизованную волчью голову.

Это было не просто убийство. Это был манифест. Язык, понятный всем в Лесу и Степи: здесь теперь правят новые хозяева. Их закон - железо. Их милость - мгновенная смерть. Их суд - предваряется пыткой.

Так начались три месяца Великой Охоты. Лес Илтарин превратился в гигантскую ловушку, в лабиринт смерти, где каждый шаг мог стать последним. "Волчья Стая" действовала не как солдаты, а как хищники-санитары. Они не занимали территорию - они её очищали, заполняя ужасом. Их коллекция росла. Головы, обработанные известью против гниения, складывались в пирамиды у ключевых троп и бродов. Каждая пирамида - молчаливый отчёт о десятке, а то и двух десятках жизней. Через три месяца их число перевалило за пять сотен.

Лес очистился. Бандиты, сначала пытавшиеся мстить, потом - прорываться, в итоге просто бежали. Степь, которую они считали своим домом, теперь казалась безопаснее, чем зелёный ад Илтарина, где деревья смотрели на тебя пустыми глазницами твоих же бывших товарищей. Тропы зарастали. Страх стал самым эффективным пограничником.

Керган стоял у очередной, уже двадцатой по счёту, пирамиды из черепов. Он смотрел на своё творение без триумфа ,с холодной удовлетворённостью. Приказ Короля был выполнен , жёсткий порядок восторжествовал. Он заслужил право на землю, герб и замок. Но, глядя на эти белесые, безглазые лики, он понимал, что его собственный герб навсегда будет отлит не в золоте, а в кости и крови. И фундаментом его будущей крепости будут не камни, а эти самые пирамиды, уходящие корнями в удобренную страхом и смертью землю. Лес перестал быть кошмаром для жителей Лориана. Он стал кошмаром для всех. И Керган был его главным смотрителем.

Глава 5

Две недели в Лесу стояла непривычная, гнетущая тишина. Не тишина покоя, а тишина выжженной земли. Ни гула голосов на тропах, ни топота копыт, ни даже далёкого переклика сторожевых. Только ветер, шелестящий в пирамидах из черепов, да монотонный плеск ручья. "Волчья Стая" наслаждалась передышкой, но наслаждалась по-солдатски - чиня снаряжение, оттачивая и без того острые лезвия, сторожа. Керган уже мысленно составлял список того, что потребует у Короля для обустройства своего будущего баронства. В голове складывались контуры крепости - не парадного замка, а сурового, неприступного редута, вроде их нынешнего лагеря, но из камня. Он ждал гонца. Ждал признания и награды. Лес был очищен. Работа сделана.

Именно в этот момент разведка вернулась на взмыленных конях. Лицо следопыта, обычно бесстрастное, было напряжено.

Керган. На восточной тропе, что к Скалистому броду. Отряд. Не наши.

Сколько? сразу отбросил мысли о наградах Керган, его сознание вмиг переключилось в режим охоты.

Больше. Голов пятьдесят. И это не бандиты.

Второй разведчик, хмурый детина по имени Хакк, добавил, плюнув:

Броня. На людях и конях. Кольчуги добротные, латы на груди и плечах видны. Идут строем, не толпой. Знамен не видно...

"Всадники Пустоты" никогда не носили добротную броню. Им была нужна скорость, а не защита. Это было что-то новое. Чужая сила, рискнувшая войти в его владения.

Добыча в броне все равно остаётся добычей, холодно констатировал Керган, но в его глазах вспыхнул не привычный холодный расчёт, а азарт. Однообразная резня бандитов успела наскучить. Собирать Стаю. Будем атаковать на закате, когда они станут лагерем. Никакой лишней бравады. Берем двойной запас болтов. Мы не будем с ними фехтовать. Мы их перестреляем. Как уток на пруду. Оставшихся добьем в суматохе.

"Волчья Стая" собралась молниеносно. Не было лишних слов, не было вопросов. механизм, отлаженный за месяцы, пришёл в движение. Арбалетчики проверяли тетивы, набивая колчаны тяжёлыми, короткими болтами с четырехгранными наконечниками, предназначенными не для ранения, а для гарантированного пробития кольчуги и убийства. Остальные натирали лезвия землей, чтобы они не блестели в последних лучах солнца.

К вечеру они окружили поляну, где обосновался незнакомый отряд. И Керган, наблюдая из чащи, почувствовал лёгкое раздражение. Это и вправду не были бандиты. Они разбили лагерь с чёткой организацией: караулы по периметру, костры в строго отведённых местах, кони на приколе. В центре лагеря, у самого большого костра, кипел спор. Молодой воин, высокий и статный, в латах, украшенных чеканкой и позолотой, с плащом темно-синего сукна, яростно жестикулировал. Его доспехи украшал герб . Герб, которого Керган не знал. Молодой человек что-то горячо доказывал другому, старшему воину, чья броня была без украшений, но с многочисленными вмятинами и царапинами - шрамами множества кампаний. Старый воин слушал, скрестив руки, и время от времени качал головой, его лицо, обветренное и жёсткое, выражало усталое терпение.

Шпана благородных кровей, - мысленно усмехнулся Керган.- Заигрался в поход. жаль, игра закончится.

Свист. Тупые, сухие удары, словно гигантский кузнец бил по наковальне. Затем крики - не боевые, а удивлённые, переходящие в агонию. Град арбалетных болтов обрушился на лагерь с трёх сторон. Они впивались в доспехи с такой силой, что сбивали людей с ног, пригвождали к земле, прошивали насквозь, вырывая кровавые фонтанчики в свете факелов. Лошади взревели и рванули с приколов, сея хаос.

"Волчья Стая" не шла в атаку. Волки выпускали, заряжали, целились, стреляли. Хладнокровно, методично, как на учениях. Прямое столкновение было им не нужно.

Часть чужаков, те, что уцелели под первым градом, в панике бросилась к спасительной темноте леса. Это была их роковая ошибка. Лес, который они сочли укрытием, но принадлежал другим. Из-за каждого дерева, из каждой ямы возникали тени. Короткие, молниеносные удары в спину, под колени, по шее. Топоры и мечи "Стаи" работали в тесноте чащи, где длинные клинки чужаков цеплялись за ветви.

Лишь одна группа - ядро отряда, человек десять, включая старого командира и молодого щеголя, - смогла, отчаянно отбиваясь, пробиться к краю поляны и рвануть в лесную темень, унося с собой раненого. Молодой воин в позолоченных латах, в спину и бок которого торчало три болта, бессильно болтался на плечах двух оруженосцев.

Керган, увидев это, оскалился в подобие улыбки. Убегающая дичь - самая сладкая.
- Ларс, Ульф, возьмите ещё десять ребят и со мной. Остальные - добивать и зачищать, - бросил он и, не дожидаясь, рванул в погоню, но не по следам. Он знал эти леса лучше, чем собственные ладони.

Срезая путь по звериным тропам и каменистым осыпям, они опередили беглецов. Керган и его отряд выросли на тропе перед отступающим отрядом, как призраки из тьмы. Бежать было некуда.

Картина, открывшаяся им, была красноречива. Группа остановилась. Молодой воин лежал на плаще, скинутом на землю. Он был мёртв. Бледное, надменное даже в смерти лицо, обрамленное тёмными кудрями. Кровь, темная и липкая, залила его богатые доспехи. Старый командир стоял на колене рядом, сняв шлем. Седая, коротко стриженая голова была опущена. Не в молитве, а в безмолвной, яростной скорби. Он первым услышал приближение и поднял взгляд. В его глазах не было страха. Только усталая, ледяная ярость и понимание.

Он что-то резко, отрывисто бросил на том же незнакомом гортанном языке своему оруженосцу. Тот, юноша с перекошенным от ужаса лицом, после мгновенной борьбы подчинился: он схватил не свой, а меч своего павшего командира - длинный, прямой, с изысканной гардой и рукоятью, обтянутой черной кожей. И тогда, бросив последний взгляд на тело молодого воина, оруженосец рванул прочь, вглубь леса, оставляя своих.

Остальные, семь человек, израненные, но не сломленные, молча сомкнули строй, прикрывая спину своего командира и тело господина. Щиты пошли наверх, клинки приготовились к последней стойке.

Брать живым командира. Остальных на усмотрение, тихо сказал Керган, и «Волчья Стая» пошла вперед.

Бой был коротким и жестоким. Уставшие, окружённые, чужие сражались с отчаянной храбростью обречённых. Но против «Стаи», сытой, уверенной и превосходящей числом, у них не было шансов. Ларс и Ульф с ребятами рассеяли их строй, и вскоре на тропе остались стоять только двое: Керган и седой командир.

Тот поднялся, взял меч одного из павших - добротный, но не его изящный клинок. И кивком показал, что готов. Язык был не нужен.

И началась схватка, которой Керган не испытывал годами. Это не было избиение бандита. Это был поединок. Командир, несмотря на возраст, двигался с экономичной, смертоносной грацией. Он не пытался блокировать размашистые сокрушительные удары - он их парировал, отклонял, уворачивался, заставляя Кергана промахиваться и тратить силы. Его собственные ответные атаки были быстрыми, точными, как укусы змеи. Он нашёл слабые места в кольчуге Кергана - под мышкой, на бедре. Острый клинок скользнул, оставляя неглубокие, но болезненные порезы. Керган чувствовал, как по ногам течёт тёплая струйка собственной крови. Это разозлило его, но и обрадовало. Наконец-то вызов.

Они кружили, сплетались, разрывались, звон стали разносился по ночному лесу. Старый воин был мастером. Но у него был чужой меч. И у него не было ярости волка, загнанного в угол собственной землёй.

Решающий удар Кергана был не самым сильным, но самым неудобным - диагональный рубящий удар сверху. Командир вскинул клинок для парирования. И меч в его руках, не выдержав мощи удара и, возможно, скрытого изъяна, с ужасным звоном разломился пополам. Зазубренный меч Кергана, не встретив должного сопротивления, прошёл по инерции, скользнул по латному наплечнику, сорвал его и вонзился глубоко в плечо и ключицу. Раздался хруст. Старый воин рухнул на колени, захрипев. Кровь хлынула, заливая обломок меча в его руке.

Керган, тяжело дыша, стоял над ним. Боль от порезов горела, но в душе пело удовлетворение, чистое, почти животное. Он победил не просто врага. Он победил воина.

Умирающий командир поднял на него взгляд. В его глазах не было мольбы. Было презрение и… странное понимание. Он что-то хрипло прошептал на своём языке, плюнул кровью и рухнул навзничь.

Стой! Не трогай его! рявкнул Керган на Ульфа, собиравшегося добить раненого. Но было поздно. Командир был мертв.

Керган оглядел поле последней битвы. Несколько трупы его людей, трупы чужаков. И тело молодого воина в позолоте.
Собрать всех. И наших, и их. Выкопать яму на поляне, где было их стойбище. Похоронить всех вместе. С оружием и доспехами. Наших положить отдельно, но в той же земле, отдал он приказ, который прозвучал непривычно.
Их тоже? не понял Ларс.
Их тоже. Они сражались как воины. Не как воры. Заслужили. В этом был холодный расчет: души убитых с честью меньше беспокоят живых. Но было в этом и нечто большее - тень уважения, проскользнувшая сквозь броню безжалостности.

Он подошел к телу старого командира, разглядывая его лицо. Кто он был? Чей вассал? Чей отец? Керган поднял обломок его меча. На клинке, у самой гарды, была выбита тонкая, изысканная надпись на том же незнакомом языке.
Ищем того, кто сбежал. И этот меч, сказал Керган, обрывая свои мысли. Он должен быть здесь. Меч командира. Оруженосец унес его.

Но обыскали все чащу, тела, ближайшие кусты. Ни оруженосца, ни того самого, изящного клинка с чёрной рукоятью не нашли. Словно лес проглотил их, оставив Кергану лишь груз мертвых тел, новые вопросы и нехорошее предчувствие, что охота, возможно, только началась.

Глава 6

Предчувствие не подвело Кергана. Оно сидело под ложечкой холодным комком все эти дни, пока они хоронили павших воинов в братской могиле. Оно шептало по ночам, когда лес затихал, а ветер доносил запахи степи - сухой, чужой, враждебный. Оно скреблось в сознании, когда Керган разглядывал найденный в траве обломок клинка с гербом грифона и башни.

На десятый день пришли вести. Не от разведки - от перепуганного крестьянина, что прибежал из приграничного села, бледный как полотно. Его послали старейшины, те самые, что ещё недавно косились на "королевских псов".

Господин воин! мужик рухнул на колени прямо в сырой мох. - Господин, там… там за степью… войско! Огромное войско! Мы думали, опять бандиты, а это… это не бандиты. Это армия. У них знамена с птицей и башней. Они жгут степняков, вырезают целые стойбища. Идут сюда. Старейшины сказали передать: то ли защиту просить, то ли бежать…

Керган выслушал, не перебивая. Внутри похолодело. Грифон. Башня. Меч, унесённый оруженосцем. Теперь все складывалось в смертоносную мозаику.

Что говорят ? голос его был ровен.

Говорят… крестьянин сглотнул, говорят, сам Лорд Валтар идет. Владыка Восточного Предела. У него три сына было, теперь два осталось. Младшего, говорят, демоны в Черном Лесу убили. И он поклялся выжечь лес дотла и повесить каждого демона на собственных кишках.

Ступай, Керган отвернулся. Передай своим: уходите вглубь королевства. Здесь скоро будет нечем дышать.

Мужик убежал, спотыкаясь о корни. А Керган стоял, глядя на восток, где за стеной Илтарина простиралась Степь Бесконечного Ветра. Теперь оттуда дуло не просто ветром - оттуда надвигалась буря. И имя ей было - месть.

- Ларс, бросил он через плечо. Удвоить дозоры. Я хочу знать, где они, сколько их, когда ступят на нашу землю. И молись, чтобы этот Лорд передумал. Потому что я не хочу кормить ворон целой армией.

Ларс молча кивнул. Он знал этот тон. Керган не блефовал. Но он также знал то, что предпочитал не озвучивать: "Волчья Стая" - пятьдесят бойцов. Даже лучших. Армия Лорда Валтара насчитывала тысячи.

Два дня разведчики сновали в степи, рискуя быть замеченными. Картина вырисовывалась чудовищная. Лорд Валтар не просто шел мстить - он зачищал территорию. Степные племена, веками грабившие границы, горели в своих же юртах. Их вождей распинали на кольях вдоль караванных путей. Женщин и детей угоняли на восток - не в рабство даже, а на верную смерть в рудниках. Это была не война. Это была казнь, растянутая на сотни миль.

И эпицентр этой казни смещался к Илтарину.

Разведчик Хакк, вернувшийся последним, рухнул на колени у костра. Его лицо было серым.

Керган. Я видел их лагерь. Там… там тысячи. Конница, пехота, обозы с припасами. Они не растянуты - они собраны в кулак. И этот кулак занесён над лесом. Я насчитал больше тысячи, может, полторы. Они ждут только приказа.

Керган молчал долго. Пламя костра плясало в его зрачках, выхватывая из тьмы заострившиеся скулы, глубокие тени под глазами.

План, наконец произнес он, и голос его звучал как скрежет камня о камень. У них есть план. Если они знают, с кем имеют дело, они не пойдут напрямую. Степь научила их осторожности. Они пошлют приманку. Выставят слабый отряд на видное место. А когда мы клюнем - ударят основными силами.

Мы не клюнем, угрюмо ответил Ларс.

Клюнем, Керган поднял на него тяжёлый взгляд. Потому что это единственный способ. Если мы позволим им спокойно войти в лес и начать прочёсывание, они задавят нас числом, растянут по территории и перебьют по частям. Мы должны ударить первыми. Даже если это ловушка. У нас нет выбора.

Он встал, распрямившись во весь рост, и обвёл взглядом своих бойцов. Усталые, обожжённые ветрами и битвами лица. Пятьдесят пар глаз, смотревших на него с доверием, которое не купишь ни за золото, ни за землю.

Если это конец, сказал он тихо, то мы встретим его, как волки. Не как затравленные псы. Мы возьмём с собой столько этих благородных ублюдков, сколько сможем утащить в могилу. И пусть их Лорд запомнит:

Входить в этот лес - дорогое удовольствие.

На рассвете дня дозорные доложили: на восточной опушке, у самого входа в лес, разбит лагерь. Около сотни человек. Легкая пехота, десяток всадников. Небольшой обоз. Костры горят ярко, дым поднимается в небо столбами. Слышны пьяные крики, смех, бренчание струн.

Бандиты, доложил молодой разведчик с горящими глазами. Самые настоящие. Обтрепанные, пьяные. Видно, решили, пока большое войско занято, пограбить.

Керган слушал, и холодный комок под ложечкой пульсировал. Меч, унесённый оруженосцем. Грифон и башня. Тысяча воинов в степи. И эти… "бандиты"? Слишком удобно. Слишком на виду.

Но голос крови, голос охотника, привыкшего бить по легкой добыче, заглушал осторожность. Сотня - это не тысяча. Сотню они вырежут за полчаса. И тогда, возможно, Лорд поймет: лес не прощает наглости. И отступит.

Отребье, процедил Керган, сжимая рукоять меча. Собрать всех. Идем наскоком. Сметём лагерь сходу, пока они не протрезвели.

Керган… начал было Ларс, но осёкся под ледяным взглядом.

Собрать всех, повторил Керган. И добавил тише: Мы не можем ждать. Если это ловушка - тем быстрее мы ее разорвём.

"Волчья Стая" выступила через полчаса. Тени скользнули в утренний туман, оставляя за спиной пустой лагерь и несбывшиеся обещания. Они двигались быстро, бесшумно, клином обтекая лесные тропы. Впереди, на опушке, уже виднелись дымы костров.


Удар был стремительным. Арбалетные болты выкосили дозорных, и "Стая" ворвалась в лагерь, как сталь в мягкую плоть. Керган на коне врубился в гущу врагов, его меч описывал широкие, смертоносные дуги. Головы слетали с плеч, разрубленные тела валились в костры, взметая снопы искр. Крики , звон оружия, предсмертные хрипы.

Но что-то было не так.

"Бандиты" не разбегались в панике. Они не бросали оружие, не молили о пощаде. Они - доставали из обозных телег щиты. Хорошие, целые щиты, обитые сталью. И мечи - не ржавое железо, а добротные клинки. Они строились. Слишком быстро. Слишком организованно.

Это не бандиты! заорал Ларс, отбивая удар откуда-то сбоку. Керган, это засада! Они ждали нас!

Понимание пришло, как удар под дых. Но было уже поздно. Бой кипел по всему лагерю. "Волчья Стая" увязла в схватке, как в трясине. Враг не бежал - он держал строй. И у него было численное преимущество.

Керган стиснул зубы и продолжил рубить. Конь под ним взвивался на дыбы, топтал копытами упавших. Меч находил новые и новые цели. Кровь заливала глаза, смешиваясь с потом. Но даже сквозь пелену боя он чувствовал это: воздух сгущался. Темнота на краю опушки шевелилась.

А потом из этой темноты, из глубины леса, с той стороны, откуда они пришли - откуда никто не должен был прийти - выступила стена.

Конница. Тяжелая, закованная в броню. Не три десятка, не сотня. Три сотни. Они двигались широкой дугой, охватывая лагерь с флангов, отсекая путь к лесу, сжимая кольцо . Над ними, на высоких пиках, трепетали знамена.

Лорд Валтар пришел за стаей.

ОТСТУПЛЕНИЕ! заорал Керган, и его голос, перекрывающий грохот битвы, прозвучал хрипло, почти дико. - КО МНЕ! ВСЕ КО МНЕ! ОТСТУПАЕМ В ЛЕС!

Он не отдавал этот приказ никогда. Ни в Лесном Проходе, ни у Седых Холмов, ни за все годы скитаний. «Волчья Стая» не отступала. «Волчья Стая» побеждала или умирала.

Сегодня предстояло умирать.

Они собрались вокруг него за считанные секунды. Изуродованные, истекающие кровью, но все еще держащие оружие. Керган окинул их взглядом - и насчитал меньше двадцати. Половины уже не было.

В лес! крикнул он, указывая мечом в сторону единственной не перекрытой тропы. Прорываемся! За мной!

Они рванули. И тут же на них обрушился ад.

Арбалетные болты вражеской конницы запели смертоносную песню. Они впивались в спины бегущих с мерзким, мокрым стуком. Люди падали, не добежав до спасительной чащи. Керган слышал, как позади него захлебнулся криком молодой Гарт, лучший следопыт. Как с глухим стуком упало тело Хакка, пробитое тремя болтами сразу. Как Ларс, его правая рука, хрипел проклятия, пытаясь вытащить из бедра торчащее древко.Он сам почувствовал три резких, обжигающих удара в спину. Сила ударов была такова, что его бросило вперед, на гриву коня. Болты пробили кольчугу, вошли в мясо, застряли между ребер. Боль была чудовищной, но он не позволил себе упасть. Не сейчас.

ВПЕРЕД! орал он, уже не разбирая слов.

Он врезался в строй вражеской конницы на полном скаку.Меч описал последнюю, отчаянную дугу. Сталь зазвенела о сталь. Клинок вошёл в чье-то горло, разрубил чей-то шлем, отсек чью-то руку, сжимавшую поводья. Он прорубил брешь. Кровавую, узкую, но открытую. Путь к свободе.

- ПРОРЫВАЙТЕСЬ! закричал он, оборачиваясь назад. В ЛЕС, БЫСТ...

Он не договорил.

Позади него не было никого. Только тела. Тела его воинов, его братьев, его "Стаи". Они лежали на истоптанной, залитой кровью земле, вперемешку с трупами врагов. Кто-то еще шевелился, пытался ползти, но вражеские пехотинцы уже ходили меж ними, добивая раненных короткими ударами.

Керган смотрел на это, и внутри него, там, где всегда была только холодная сталь, вдруг что-то треснуло. Не боль. Не отчаяние. Что-то другое. Одиночество. Абсолютное, всепоглощающее одиночество вершины, с которой убрали лестницу.

Два новых удара в грудь отбросили его назад, пригвоздили к конской шее. Болты пробили нагрудник, вошли в легкие. Кровь хлынула горлом, наполняя рот солёным, удушающим железом. Мир поплыл, звуки стали глухими, далёкими.

Он не увидел занесённого меча. Не увидел, как вражеский клинок со свистом рассек воздух и обрушился на его шлем. Страшный удар расколол сталь, как яичную скорлупу. Красно-черная вспышка взорвалась в глазах, и сознание начало угасать, сворачиваясь в темноту, как горящий пергамент.

Но конь -старый, верный боевой конь, взятый еще в Лориане, конь не подчинился. Он рванул вперед, в ту самую кровавую брешь, которую прорубил его хозяин. Мимо ошеломлённых врагов, мимо пик и мечей, мимо стяга с серебряным грифоном. Он мчался в спасительную темень Илтарина, неся на спине тело, в котором едва теплилась жизнь.

Лес принял их. Сомкнул ветви над головой, укрыл пеленой тумана, заглушил топот копыт мягким мхом. Враг не решился преследовать в ночной чаще. Им нужна была верная смерть, а не охота на призрака.

Глава 7

Сознание возвращалось медленно, тяжёлыми, вязкими толчками. Сначала была только боль - всеобъемлющая, заполняющая каждую клетку тела. Она пульсировала в спине, где когда-то сидели вражеские болты, отдавалась глухим гулом в черепе, ныла в каждой мышце, каждой кости. Керган попытался открыть глаза - и не понял, открыл или нет, потому что вокруг была одна сплошная, абсолютная, беспросветная тьма.

Он лежал на чем-то относительно мягком - кажется, на подстилке из сухой травы или шкур. Воздух был сырым, тяжёлым, пахло землёй, гнилью и чем-то еще - терпким, травяным, смутно знакомым. Он провел рукой по груди - голой. Ни кольчуги, ни стеганки. Тело было перевязано полосами ткани, под которыми чувствовалась липкая, пахучая субстанция. Та самая, запах которой въелся в ноздри.

Попытка вспомнить, что случилось, вызвала новую волну боли. Удар мечом. Вспышка. Темнота. И больше - ничего. Пустота. Провал.

Он приподнялся на локтях - и тут же рухнул обратно, когда спина взорвалась ослепительной вспышкой агонии. Сознание милосердно погасло, унося его обратно в чёрную тишину.


Второе пробуждение было иным. Боль никуда не делась, но стала привычной, фоновой, как дыхание. Керган лежал неподвижно, прислушиваясь к себе и к тому, что вокруг. Где-то далеко, но отчетливо, слышался звук падающей воды. Кап. Кап. Кап. Размеренный, бесконечный, как время.

Он снова ощупал себя. Раны на груди и спине были заботливо перевязаны. Под повязками - пахучая мазь. Кто-то лечил его. Но кто? И главное - зачем?

Инстинкт охотника, приглушённый болью и слабостью, но не убитый, заставил его действовать. Он перевернулся на живот и пополз. Каждое движение отдавалось болью, но он полз, ориентируясь на звук воды. Руки нащупали неровный каменный пол, потом - стену. Сырую, шершавую, покрытую слизью. Он двигался вдоль нее, пока пальцы не уперлись в дерево.

Ведро. Старое, рассохшееся, но ещё держащее форму. А над ним - каменный выступ, с которого мерно, раз в несколько секунд, срывалась холодная капля.

Керган припал губами к ведру. Вода была ледяной, с привкусом глины , но такой живительной, что он пил и пил, захлёбываясь, пока не утолил жажду.

Отползая обратно, он наткнулся на свёрток. Руки нащупали листья, грубую бечёвку. Пальцы, ослабевшие, но ещё помнящие хватку меча, кое-как развязали узел.

Запах ударил в ноздри первым. Хлеб. Рядом - что-то мягкое, тёплое ещё. Овощи. тушёные, без соли, но овощи. И небольшой глиняный горшочек с той самой пахучей мазью, знакомой до тошноты.

Голод проснулся мгновенно, дикий, звериный. Керган вцепился зубами в хлеб, разорвал его, проглотил, не жуя. За ним последовали овощи. Он даже не думал о том, что это может быть отрава. Если бы его хотели убить, убили бы сразу. Не стали бы , залечивать раны.

Он сожрал все. До последней крошки. И только тогда, сытый, обессиленный, откинулся на подстилку и впервые задумался.

Где он? Пещера. Сырая, тёмная, с водой и импровизированным отхожим местом в углу - грубо вырубленной яме, прикрытой досками. Стены неровные, словно их копали в разные стороны хаотично, бессистемно. Похоже на старую штольню или… или заброшенный колодец.

Керган попытался встать - и рухнул, пронзённый болью. Раны затягивались, но внутренние повреждения давали о себе знать. Он был слаб, как новорожденный котенок. Великий воин, гроза степей, предводитель "Волчьей Стаи" - ползал по грязному полу в поисках еды, как червь.Стыд и ярость смешались в его душе. Но сил на ярость не осталось. Только на то, чтобы лежать и смотреть на бледный луч, медленно ползущий по стене.

Первую зарубку на стене, там, куда падал свет, он сделал ногтем, когда луч осветил подходящий камень. Потом нашёл острый осколок и продолжил им. День первый. День второй. День третий.

На десятый день он впервые смог сесть, прислонившись спиной к стене. На пятнадцатый - сделать несколько шагов по пещере, держась за выступы. Пещера оказалась больше, чем он думал. Неправильной формы, с ответвлениями, уходящими в темноту. В одно из таких ответвлений он не полез - там было черно, хоть глаз выколи, и пахло затхлостью. Отхожее место было вырублено в дальней стене, рядом с естественной трещиной, уходившей куда-то вниз - возможно, в недра земли. Вода капала из стены в ведро. Ведро за сутки наполнялось до половины. Хватало.

Каждый день, примерно в одно и то же время, когда луч света становился ярче всего, сверху, из щели, падал сверток. Завёрнутый в листья лопуха или капусты, перевязанный бечёвкой. Внутри всегда было одно и то же: хлеб, тушеные овощи, иногда - кусочек кореньев, иногда - горсть ягод. И раз в несколько дней = новый горшочек с мазью.

Керган пытался разглядеть того, кто скидывает еду. Но щель была слишком узкой, высокой, и смотрела вверх, в какой-то колодезный проем. Он видел только клочок неба, иногда - тень, мелькающую над отверстием. И больше ничего.

Он пробовал кричать. В первые недели - каждый день. Он звал, требовал, угрожал, обещал золото и пощаду. Голос отражался от стен, уходил вверх, глох в сырой земле. Ответа не было. Только тишина и мерный стук капель.

На тридцатый день зарубок он перестал кричать. Бесполезно.

Месяцы тянулись бесконечной чередой. Керган научился жить в темноте. Его глаза привыкли различать оттенки серого там, где раньше видели только черноту. Он знал каждый выступ, каждую трещину в стенах. Он знал, когда вода в ведре наполовину, когда ее надо беречь, когда можно пить вволю.

Мысли его метались, как звери в клетке. Первый год был годом надежды и ярости.

Когда за мной придут?

Он перебирал варианты. Король Лориана - узнает ли он о судьбе своего наёмника? Пошлёт ли кого-то? Вряд ли. Керган был инструментом. Сломанный инструмент выбрасывают.

Лорд Валтар - победитель, мститель. Он считает Кергана мертвым. Его армия, вероятно, ушла обратно в степи, удовлетворённая кровью. Или осталась? Может, лес теперь принадлежит ему?

Оставшиеся воины «Стаи» - те немногие, кто мог выжить. Но их перебили всех. Он видел это своими глазами. Последний взгляд на Ларса, падающего с пробитой грудью.

Он один. Совсем один.

Меня хотят продать?

Рабство. Восточные рынки, куда угоняли людей. Но тогда почему не увели сразу? Почему лечат, кормят, прячут в этой дыре? Раб должен работать. Раб должен приносить прибыль. А он просто лежит, ест, гадит под себя и медленно выздоравливает. Товар, который не выгодно содержать.

Мой Лорд заступился?

Какой Лорд? У него не было Лорда. Только Король, купивший его услуги. И тот, скорее всего, уже забыл о существовании Кергана.

Мысли кружились, сталкивались, порождали новые вопросы и не давали ответов. Иногда, в минуты особого отчаяния, Керган думал о самоубийстве ...

Месть? Или что-то ещё, чего он, Керган, не понимал, потому что его мир всегда был прост: друг - враг, жизнь - смерть, удар - ответный удар. Здесь не было ответов. Только тишина.


Второй год стал годом воспоминаний. Керган не мог их контролировать - они приходили сами, вплывали в сознание из темноты, заставляя заново переживать каждый миг своей жизни.

Он вспоминал детство. Северные земли, холодное море, скалы, покрытые мхом. Отца, который учил его держать нож, разделывать тушу, читать следы. Мать, умершую, когда ему было десять. Ее руки - теплые, пахнущие хлебом. Настоящим, ржаным, без трав.Почему он ушел с севера? Ответа не было. Просто захотел. Просто потянуло в тёплые края, где больше крови и золота.

Он вспоминал первую битву. Лесной Проход, грязь, туман и смерть. Как убил первого человека - не бандита, не врага, а просто солдата с другой стороны. Тот смотрел на него удивлёнными глазами, когда меч вошёл в живот. Кергану не было жаль. Ни тогда, ни потом.

Он вспоминал Седые Холмы. Осаду, голод, хлеб, который делили на всех. Ларса, тогда еще просто напарника, с которым они вместе прикрывали спины друг другу. Как тот спас его от стрелы, заслонив щитом. Как потом, у костра, молча отдал половину своей порции.

Ты истечешь кровью без еды, сказал тогда Ларс. А я без тебя не выживу. Так что жри.

Вот как создавалась "Стая". Не на золоте - на хлебе. На крови. На взаимном доверии.

Он вспоминал Короля Элдреда. Его усталые глаза, циничную улыбку, обещание земли и герба. «Вы станете оплотом цивилизации против дикости». Оплот. Цитадель. Крепость.

Крепость из костей его людей. Стены из черепов.

Он вспоминал старика у колодца. Голубые глаза, чистую рубаху. Свой удар - быстрый, рефлекторный, инстинктивный. Падающее тело. И собственные слова: «Ничего страшного. Очухается».


Воспоминания душили его. Иногда по ночам (если здесь можно было отличить ночь от дня) он просыпался от собственного крика. Ему снились лица. Ларс с пробитой грудью. Ульф, падающий с разрубленным плечом. Хакк, нашпигованный болтами. Молодой воин в позолоченных доспехах. Старый командир с переломленным мечом. И старик - тот, самый , с голубыми глазами и раздавленным хлебом.

Они смотрели на него из темноты. Молча. Ждали.

- Чего вы ждете? кричал он в пустоту. Чего?!

Тишина отвечала мерным стуком капель.


Третий год принес апатию. Керган перестал считать дни. Зарубки на стене покрывали уже половину камня, но он сбился со счета где-то после пятисот. Может, прошел год. Может, два. Может, вечность.

Он вставал, ел, пил, справлял нужду, ложился. Иногда пытался копать - находил острый камень и долбил стену в том месте, где, казалось, грунт мягче. Но руки быстро слабели, камень крошился, а стена не поддавалась. Он бросал. Ложился на подстилку и смотрел в темноту.

Мысли замедлились, стали вязкими, как смола. Он больше не думал о прошлом - слишком больно. Не думал о будущем - его не было. Думал только о настоящем: о хлебе, который принесут завтра, о воде, которая капает в ведро, о свете, который ползёт по стене.

Свет стал его часами. Когда луч падал на выступ у входа - время кормежки. Когда добирался до середины пещеры - день на исходе. Когда исчезал совсем - наступала ночь.

На третью зиму (или четвертую? пятую?) сверху скинули шкуры. Несколько овчин, сшитых грубыми нитками. Керган накрылся ими и понял: там, наверху, холодно. А здесь, под землей, ему не дают замерзнуть. Зачем? Кому какое дело, замерзнет он или нет?

Вопросы больше не мучили. Они просто были, но ответы перестали иметь значение.


Годы текли сквозь пальцы, как вода. Керган потерял счет времени окончательно. Может, прошло пять лет. Может, семь. Может, десять.

Он изменился. Тело, некогда крепкое и мощное, иссохло. Мышцы, не получавшие нагрузки, таяли. Кожа обвисла, покрылась пятнами от сырости. Волосы отросли до плеч, борода - до пояса, спутанная, грязная, с вплетенными травинками. Ногти превратились в когти.Он почти не думал. Мысли приходили редко, тяжёлые, как камни. Чаще всего он просто сидел, прислонившись к стене, и слушал. Капли. Свое дыхание. Иногда - шорох сверху, когда скидывали сверток.Он научился различать времена года по еде. Летом в свёртке появлялись ягоды, свежие коренья. Осенью - грибы, сушёные и варёные. Зимой - только хлеб и тушёные овощи.

Он ни о чем не просил. Не кричал. Не пытался выбраться. Просто жил.

Иногда ему казалось, что он сходит с ума. В такие моменты темнота начинала шевелиться, из углов выползали тени, принимали знакомые очертания. Ларс садился напротив и смотрел на него пустыми глазницами.

Ты предал нас, говорил призрак. Ты завел нас в ловушку. Ты убил нас.

Я не знал, шептал Керган в ответ. Я не знал.

Ты должен был знать. Ты вожак. Ты отвечаешь.

Ларс исчезал. Появлялся старик. С голубыми глазами, с хлебом в руках.

За что? спрашивал он тихо. За что ты убил меня?

Я не хотел, Керган сжимался в комок. Инстинкт. Я не...

Инстинкт, старик грустно качал головой. Зверь убивает, чтобы есть. А ты убил, потому что не смог проглотить кусок хлеба.


А потом наступил перелом. Керган не знал, какой это был год по счету - десятый, одиннадцатый, двенадцатый. Но однажды утром (или вечером? он перестал различать) он проснулся и понял: все.Он больше не чувствовал ничего.
Ни боли, ни ненависти, ни стыда, ни надежды. Ничего. Внутри была пустота - чистая, холодная, как вода в его ведре. Мысли не приходили. Воспоминания не мучили. Призраки исчезли - то ли устали являться, то ли он перестал их замечать.Он лежал на шкурах и смотрел в темноту. Потом встал, подошел к ведру, напился. Подобрал вчерашний сверток - хлеб, овощи, немного вяленых ягод. Съел, не чувствуя вкуса. Сходил в отхожее место. Вернулся на подстилку. Сел, прислонившись к стене.И стал ждать...

Чего? Он не знал. Смерти? Освобождения? Чуда? Ничего не ждал. Просто сидел. Потому что больше нечем было заниматься. Потому что это стало единственным смыслом - сидеть и ждать, пока что-то произойдет. А если не произойдет ничего - значит, так тому и быть.

Смирение пришло не как акт воли, не как решение. Оно просочилось в него по капле, как вода сквозь камень, годами точила его душу, пока та не истончилась до прозрачности. Он перестал быть Керганом, предводителем "Волчьей Стаи", ужасом степей, бароном без земли. Он стал просто человеком в пещере. Без имени. Без прошлого. Без будущего.

Единственное, что осталось - привычка. Привычка жить. Есть хлеб. Пить воду. Смотреть на луч света.

Он даже перестал отмечать дни. Зарубки на стене покрывали уже всю доступную поверхность - сотни, тысячи черточек, перекрещенных, сбившихся в сплошные полосы. Он не знал, сколько их. И не хотел знать.

Он просто ждал.

Когда же придет конец.

Но конец не приходил. А хлеб - приходил. Каждый день. Исправно. Как проклятие. Как благословение. Как насмешка.И он ел. Потому что не есть было нельзя. Потому что тело, это предательское тело, хотело жить. Даже когда душа давно сдалась.А вокруг была только тьма, сырость и мерный стук капель, отсчитывающих время, которое перестало что-либо значить.

Глава 8

Свет резанул по глазам, как нож. Даже сквозь закрытые веки он пробивался багровым пульсирующим заревом, заставляя отворачиваться, прятать лицо в подстилку из шкур. Керган застонал, пытаясь натянуть на голову край овчины, но что-то было не так. Совсем не так.

Он открыл глаза - и зажмурился снова, ослепленный. Пещера, его темница, его дом последних десяти лет, была залита светом. Не тусклым, привычным лучом из щели, а настоящим, ярким, льющимся откуда-то сверху потоком дневного света.

Керган поднял голову и замер.

Там, где десятилетиями была лишь узкая расщелина, теперь зиял широкий круглый проем. Горловина . А от самого верха, покачиваясь, спускался толстый пеньковый канат. Крепкий, новый, с узлами через каждую пядь.

Сон. Должно быть, сон. Очередное наваждение обезумевшего разума.

Керган сильно, до хруста в скулах, сжал веки, а затем изо всей силы хлестнул себя по лицу ладонью. Звонкая пощечина разнеслась под сводами пещеры. Боль - настоящая, жгучая - обожгла щеку.

Не сон.

Он поднялся на ноги, пошатываясь от слабости и нахлынувшего вдруг головокружения. Подошел к канату, схватился за него обеими руками, рванул что было сил. Канат даже не дрогнул. Крепко завязан. Надежно.

Керган поднял глаза вверх, к этому далекому, манящему кругу света. Десять лет. Десять лет он смотрел на эту щель, мечтая выбраться. И вот теперь - канат. Свобода. Протянутая рука оттуда, из мира живых.

Он не стал раздумывать. Не стал гадать, кто и зачем. Просто ухватился покрепче и начал подъем.

Тело взвыло. Мышцы, атрофированные десятилетием почти полной неподвижности, горели огнем после первых же рывков. Руки дрожали, срывались с узлов. Ноги болтались бесполезным грузом - он подтягивался только на руках, как когда-то в юности, лазая по скалам северных гор. Каждый дюйм вверх давался с таким трудом, словно он взбирался на небеса по отвесной стене.

Но жажда - нет, не жажда жизни даже, а жажда увидеть- гнала его вверх. Увидеть небо. Увидеть солнце. Увидеть лицо того, кто держал его в этой яме столько лет.

Руки срывались, ногти обламывались, сдирая кожу о грубую пеньку. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами, которые он не мог сдержать. Воздух в легких кончался, сердце колотилось где-то в горле, грозя разорваться.

Еще рывок. Еще один.

И вот его голова вынырнула из темноты в мир.

Свет ударил с такой силой, что Керган ослеп окончательно. Он перевалился через край , рухнул на траву, жадно, по-собачьи хватая ртом воздух. Ветер - настоящий, живой, пахнущий лесом и цветами - ворвался в легкие, смешался с запахом пота и земли. Грудь ходила ходуном, перед глазами плыли разноцветные круги.

Он попытался открыть глаза - и не смог. Солнце стояло высоко, било прямо в лицо нестерпимыми лучами. Он зажмурился, прикрылся рукой, но даже сквозь пальцы свет проникал, заставляя слезиться глаза.

А потом сознание померкло. Последним, что он услышал, был стук собственного сердца и отдаленный птичий крик.

Очнулся он от тишины. И от того, что солнце больше не жгло глаза.

Керган приподнялся на локтях, осторожно разлепил веки. Над головой было темнеющее вечернее небо, усыпанное первыми звездами. Солнце уже село за деревья, и лишь багровая полоса на западе напоминала о минувшем дне.

Он сел, оглядываясь.

И ужас ледяной рукой сжал сердце.

Он узнал это место. Не мог не узнать. Дом - старый, почерневший от времени сруб, но крыша цела, крыльцо подновлено. Огород - аккуратные грядки, зеленеющие всходами. Колодец - тот самый, недостроенный, с воротом и цепью, который теперь зиял открытым проемом, откуда он только что выбрался.

И лес. Тот самый лес Илтарин, который он защищал, который стал его домом, его полем боя, его тюрьмой и его спасением.

Керган медленно поднялся на ноги. Тело слушалось плохо, но уже лучше, чем утром. Он сделал шаг, другой. Остановился, вглядываясь в сумерки.

Дверь дома была приоткрыта.

Он пошел к ней. Не мог не пойти. Ноги сами несли его вперед ,толкнул дверь. Она отворилась с тихим скрипом.

Внутри пахло хлебом и травами. Тем самым запахом, который преследовал его все эти годы во тьме. Запахом полыни, чабреца, мяты и еще чего-то неуловимого, домашнего, живого.

В горнице было чисто прибрано. Добротный стол, лавка, печь - еще теплая, словно топили недавно. В углу, стояла кровать. А на кровати, укрытая старым лоскутным одеялом, лежала женщина.

Керган шагнул к ней.

Старуха! - голос его сорвался, прозвучал хрипло, незнакомо. Объясни! Зачем?! Почему?!

Тишина была ему ответом.

Он подошел ближе, склонился над кроватью и замер.

Она была мертва. Умерла, судя по всему, совсем недавно - может, день назад, может, несколько часов. Лицо ее, изрезанное глубокими морщинами, было спокойным. Глаза закрыты, руки сложены на груди, пальцы сжимают высохший пучок полыни.

Керган стоял, глядя на нее, и не мог пошевелиться. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица о стекло: она. Все это время - она. Кормила. Лечила. Держала в колодце. И вот теперь...

Он опустился на лавку у стола и тут только заметил лист бумаги. Пожелтевший, исписанный мелким, аккуратным почерком. Наверху стояло его имя - выведено старательно, будто училась писать специально для этого.

Руки дрожали, когда он брал лист. Буквы прыгали перед глазами, десятилетия без чтения давали о себе знать. Но он читал. Медленно, вдумчиво, впитывая каждое слово.

Керган

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. И значит, ты все-таки выбрался. Я знала, что выберешься. Слишком сильный в тебе дух, чтобы сдохнуть в яме, как безродный пес.

Ты убил моего мужа. Степана. Помнишь его? Глаза голубые, как у ребенка, и руки, вечно в земле. Он тридцать лет каждый день копал этот колодец. Верил, что найдет воду. Не нашел. А ты пришел и убил его за кусок хлеба.

Я хотела отомстить. Сначала - тебе. Потом - всей твоей стае. Думала отравить ваш лагерь, пока вы спите. Травы у меня есть всякие, и посильнее полыни. Но вы ушли раньше, чем я собралась.

А потом я узнала про битву. Про то, как вас перебили. Пошла на поле - думала, может, найду твой труп, плюну в лицо и успокоюсь. Но там уже все убрали, закопали. Я возвращалась ни с чем - и увидела коня. Твоего коня. Он стоял у сосны, а под сосной лежал ты. Весь в крови, битый стрелами, еле дышащий.

Я хотела добить тебя. Нож у меня был. Но что-то остановило. Не знаю что. Может, бог. Может, лес. Может, Степан с небес посмотрел и покачал головой.

Я привязала тебя к коню, привела к дому. Раны твои обработала - травами, мазями, как умею. А потом... потом поняла: не могу я тебя убить. И не могу простить. И оставить не могу - уйдешь и сгинешь, или вернешься к своей войне.

Вот и придумала. Конь помог - умная животина, все понимала. Спустила тебя в колодец на веревке.

Десять лет я кормила тебя. Каждый день, в любую погоду, в болезни и в здравии. Спускала хлеб, овощи, мази. Шкуры зимой. Молча. Не говоря ни слова. Думала: пусть сидит, пусть мучается, пусть вспоминает, что сделал. Может, поймет. Может, раскается.

А сама старела. И чем старше становилась, тем меньше во мне было злобы. И тем больше - жалости. К тебе. К себе. Ко всем нам, грешным.

Когда почувствовала, что смерть близко, поняла: пора решать. Или убью тебя прямо там, в яме, чтобы не мучился дальше. Или прощу и отпущу.

Я простила, Керган.

Не знаю, заслужил ли ты. Не знаю, правильно ли. Но я стара и устала носить эту тяжесть. Пусть боги судят. А я - отпускаю.

Дом и хозяйство оставляю тебе. Доспехи твои и меч - под полом, у печи, в тайнике. Схоронила, как смогла. Местным сказала, что приедет дальний родственник, доглядывать за мной. После моей смерти он тут всем распоряжается. Так что не погонят тебя если решишь остаться, не бойся.

А последняя просьба у меня, Керган. Похорони меня рядом с мужем. Могила его - с северной стороны дома, под старой сосной. Я туда каждый день ходила, разговаривала с ним. Рассказывала про тебя. Он молчал, но я знаю - слышал.

И еще. Если сможешь -дострой колодец. Степан так мечтал об этом

Прощай. Живи. И когда будешь есть хлеб - вспоминай, что он горьким только сначала кажется. А потом привыкаешь.

Марта.

Керган дочитал письмо. Лист дрожал в руках. Он сидел, не в силах пошевелиться, и смотрел в одну точку перед собой.

Злость - та, что вскипела было при виде открытого колодца, ушла. Ушла бесследно, растворилась в этих строчках, в этой невероятной, невозможной истории. Десять лет она носила в себе эту тяжесть. Десять лет кормила убийцу своего мужа. И в конце - простила. Просто взяла и простила.

На душе вдруг стало удивительно спокойно. Тихо. Так тихо, как не было никогда. Даже в детстве, на севере, когда он засыпал под вой ветра, не было такого покоя.

Он аккуратно сложил письмо, положил на стол. Встал, подошел к кровати, долго смотрел на мертвую женщину. Потом перекрестился - неумело, впервые в жизни и вышел из дома.

Северная сторона. Старая сосна. Могила - ухоженный холмик, обложенный дерном, с деревянным крестом, на котором еще можно было разобрать выцветшую надпись: "Степан. Жил праведно".

Керган нашел лопату в сарае. И начал копать.

Земля была мягкой, податливой - видно, старуха ухаживала за могилой, рыхлила, сажала цветы. Он копал долго, до полуночи, при свете звезд и вышедшего месяца. Выкопал две могилы. Рядом. В одну положил Марту - осторожно, бережно, словно она была его родной матерью. Укрыл одеялом, поправил травы в руках.

Вторую могилу он копал для себя.

Нет, он не собирался умирать. Он хоронил другое. Он достал из-под пола, как и было сказано в письме, сверток. Доспехи - помятые, с пробитыми болтами местами, но еще крепкие. И меч. Верный друг, пропахший кровью и потом.

Керган долго держал меч в руках. Вспоминал, сколько голов он снес, сколько жизней оборвал. Вспоминал Ларса, Ульфа, Хакка, всех, кто шел за ним и погиб. Вспоминал молодого воина в позолоченных доспехах и старого командира с переломленным мечом.

Потом опустил меч во вторую могилу. Сверху положил доспехи. Шлем. Пояс с ножнами.

И начал закапывать.

Земля глухо стучала по металлу. С каждой лопатой Керган чувствовал, как уходит что-то тяжелое, давившее на плечи всю жизнь. Не вина - он так и не научился чувствовать вину. Не боль. Что-то другое. Суть воина. Суть убийцы. Суть "Вожака Стаи".

Он закопал могилу, утрамбовал землю. Из обломков досок смастерил крест. На перекладине углем вывел одно слово: "Керган".

Три могилы под старой сосной. Степан, Марта, Керган. Три судьбы, сплетенные в один узел. Узел, который он только что разрубил.


Прошло три года.

В лесу Илтарин многое изменилось. Лорд Валтар так и не пришел снова - то ли армия его развалилась, то ли нашел другие земли для завоеваний. Степняки больше не тревожили границы. Крестьяне из ближайших деревень осмелели, расширили пашни, перестали бояться выходить в лес за дровами и грибами.

А на опушке, у самого входа в чащу, стоял дом. Старый, но крепкий, с новой крышей и свежевыбеленными стенами. Рядом огород - грядки с овощами, грядки с травами, аккуратные кусты смородины. И колодец. Новый, высокий, с воротом и ведром на цепи. Над срубом - резной конек, работа тонкая, почти художественная.

Хозяин этого дома редко показывался в деревне. Высокий, широкоплечий мужик с седой бородой до пояса и глубоко посаженными глазами, в которых, если присмотреться, все еще горел холодный северный огонь. Говорили, что он дальний родственник покойной травницы, приехал доглядывать за ней, да так и остался. Мужик он был неразговорчивый, но работящий. Землю пахал, травы собирал, скотину держал. А больше всего с колодцем возился - все доделывал, углублял, обустраивал.

Воды в том колодце было много. Вкусной, чистой, холодной. Со всей округи ходили за водой - и все удивлялись: сколько ж Степан его копал, сколько сил положил, а вода только теперь пошла. И хозяин нынешний, видать, счастливый = при нем и открылась жила.

Иногда, по вечерам, когда солнце садилось за лес, а тени удлинялись, хозяин садился на завалинку, доставал краюху хлеба, отламывал кусок и жевал медленно, задумчиво, глядя куда-то вдаль, за верхушки сосен.

Хлеб у него был особый. Травяной. Сам пек, по рецепту, оставленному старой хозяйкой. Говорил, привык. И вкус ему теперь нравился. Даже очень.

А рядом, на поляне, за домом, стояли три могильных креста под старой сосной. Хозяин ухаживал за ними - поправлял дерн, сажал цветы, кресты красил. Деревенские спрашивали, чьи могилы. Отвечал коротко: "Родня".

И никто не знал, что под одним из крестов нет тела. Что там - только ржавые доспехи и зазубренный меч, сложенные в вечный покой. Что человек, сидящий на завалинке, давно уже не тот, кем был когда-то. Что "Вожак Стаи" умер и похоронен собственными руками.

А тот, кто остался, - просто крестьянин. Просто человек. Просто Керган - теперь уже без прозвищ, без славы, без прошлого. Который достроил колодец, нашел воду и каждый день ест хлеб с полынью. Горький. Но теперь он знал: горьким он кажется только сначала. А потом привыкаешь.

И даже начинаешь чувствовать вкус.