Наглые салоеды

Был один из тех редких зимних дней, когда солнце светит ярко, а воздух звенит от мороза. И каждый снежный кристалл вспыхивает алмазной искрой. Скоро новый год. Анна и ее муж егерь Егор наряжали дерево. Не елку — они «наряжали» старую яблоню у крыльца. Только вместо шаров и гирлянд на её ветвях появлялись кусочки сала на бечевках, пучки рябины и деревянные кормушки, полные семечек.

— Вот, смотри, — Анна, стоя на цыпочках, закрепляла особенно лакомый кусок сала с прослойкой мяса. — Для синичек. Самый лучший кусочек — желтогрудой красавице достанется.

Егор, поддерживая её за талию, улыбался. Он любил наблюдать, как его серьёзная, хозяйственная жена превращается в увлечённого ребёнка при виде птиц.

— Желтогрудые — те ещё проказницы, — заметил он. — Шустрые, наглые. Воробьи рядом с ними — еще сдержанные.

Анна спустилась с табуретки, отряхнула варежки и неожиданно рассмеялась.

— Проказницы — это точно. А мой отец их на дух не переносил. Гонял от кормушек во дворе, если видел. Говорил: «Наглая птичья мелочь!».

— Серьёзно? — удивился Егор. Он знал тестя, бывалого дальнобойщика, человека с характером как кремень, но чтобы тот воевал с птицами…

— Ага. И была у него на то веская причина. Хочешь, расскажу? Это была осень, кажется, девяносто какого-то года…

Они зашли в дом, в тепло, и Анна, устроившись у печки с чашкой чая, начала рассказ. Её голос приобрёл тёплую, ностальгическую интонацию.

***

Отец мой, Сергей, тогда возил по северному маршруту: Питер — Новгород — Псков. Осень, слякоть, дорога — чёрная каша. Ехал он один, но под Новгородом подобрал на трассе знакомого шофёра, Колю. Тот ехал домой, в свою деревню под Старой Руссой, и с ним был гостинец — огромный, душистый кусок домашнего сала, завёрнутый в пергамент. Сало — штука капризная. В тёплой кабине, да ещё от работающего двигателя, оно могло подопреть, задохнуться. А на улице — уже стабильный минус.

Мужчины решили проблему по-мужски, просто и гениально. Остановились на ночлег на одной из «вертушек» — так они называли круглые площадки для разворота фур. Достали сало, распаковали, чтобы оно «дышало». И чтобы не таскать туда-сюда, отец, недолго думая, просунул его под откидной тент на крыше кабины своего «МАЗа». Идеальное место: проветривается, холодно, и высоко — никакой бродячий пёс не достанет. Полюбовались на трофей, посмеялись и завалились спать в кабине, предвкушая завтрашний завтрак с хрустящим, морозным салом и хлебом.

А на утро…

Анна сделала драматическую паузу, её глаза блестели от смеха.

— На утро от сала остались… рожки да ножки. В прямом смысле. От огромного куска — лишь обглоданная шкурка да несколько жалких прожилок, примёрзших к пергаменту. И всё это было утыкано мелкими, частыми следами клювов. А вокруг, на снегу, крыши соседних фур и проводах, сидела целая банда синиц-рецидивисток. Жёлтогрудые, пухлые от добычи, они перекликались довольными, звонкими трелями, совершенно не боясь вышедших, остолбеневших мужчин.

— Они что, за одну ночь?! — не удержался Егор.

— За одну ночь! — подтвердила Анна. — Папа потом говорил, что это был стратегический налёт. Они работали, видимо, посменно: одни клевали, другие стояли на шухере. Или наоборот. А сало, выведенное на мороз, стало хрупким, как леденец. Откалывали кусочки и уносили. Представляешь картину? Тёмная ночь, лес вокруг, и десяток крошечных птиц методично расправляются с стратегическим запасом двух взрослых мужиков!

Егор продолжил слушать Анну. Отец, по её словам, был в бешенстве. Не столько из-за сала, сколько из-за наглости и филигранной работы «противника». Он метался по площадке, грозя кулаком довольным синицам, которые лишь перепархивали с места на место. Коля, его напарник, сначала ругался, а потом, глядя на эту картину, сел на подножку и захохотал до слёз. «Серёга, — говорил он, — нас обставили! Нас, двух бывалых волков, обнесли птахи! Это нам урок: никогда не недооценивай мелкого, организованного противника с воздушным преимуществом!»

— Но папа урок усвоил иначе. — продолжала Анна — с тех пор он объявил синицам личную войну. Во дворе своего дома он вешал кормушки с узкими отверстиями, куда синицам было сложно пролезть, а воробьям — в самый раз. Если видел желтогрудую «разбойницу» у сала — гонял. «Наглые салоеды!» — было его любимое выражение.

***

Анна допила чай, улыбаясь.

— А я их всегда любила. Может, потому что они… победители. Победили моего грозного папу-дальнобойщика в честном (ну, почти) бою за ресурсы.

Егор обнял жену, глядя в окно, где на ветке уже деловито клевала сало первая смелая синица.

— Твой папа был прав в одном: они — наглые. И умные. Организованные. Настоящие пернатые спецназовцы. Жаль, он сейчас не видит, как его дочка их кормит самым лучшим салом. Думаю, он бы фыркнул, пробормотал что-то про «пособничество врагу», но в уголке рта у него дрогнула бы улыбка.

Люди вышли на крыльцо. На яблоне уже пировала целая стайка. Жёлтые грудки мелькали, как солнечные зайчики. Сало исчезало с пугающей скоростью.

— Знаешь, — тихо сказал Егор, — а ведь они, возможно, потомки тех самых, новгородских. Генетическая память о Великом Сальном Налёте девяностых. Птицы тренировались на дальнобойщиках, а теперь покоряют сердца их дочерей.

Анна рассмеялась и прижалась к нему. А в доме, у печки, спал лис Огонёк, и ему снилось, возможно, что он — огромная, рыжая синица, и добыча у него в зубах не что-то, а целое облако пушистого, душистого сала.