Находка

Двадцать пятое октября две тысячи двадцать пятого года стало датой, которую Никита запомнит на всю оставшуюся жизнь, однако начинался этот день абсолютно обычно и не предвещал никаких потрясений. Пробуждение произошло около одиннадцати часов утра благодаря назойливым солнечным лучам, бьющим прямо в лицо, — следствие забытых с вечера штор. Минувший день выдался тяжёлым из-за сложнейшей пары по высшей математике, поэтому он позволил себе расслабиться за компьютером глубоко за полночь, и теперь за эту безрассудную вольность приходилось расплачиваться невыносимой головной болью и чувством полной разбитости во всём теле.

Никита был студентом второго курса технического университета, проживающим самостоятельно в однокомнатной квартире, расположенной на седьмом этаже типовой панельной девятиэтажки на окраине города. Родители снимали для него это скромное жильё после поступления, чтобы избавить сына от необходимости ежедневных изнурительных поездок из пригородного района, где находился их собственный дом. Квартира была небольшой, но обладала несомненным достоинством — ощущением собственного пространства, включая кухню, совмещённую с крошечным коридором, уютную комнату, функционально разделенную на зону отдыха, рабочий угол и миниатюрный санузел, где едва хватало места для душевой кабины и сантехники.

Наспех сварив себе крепкого кофе и соорудив незатейливый бутерброд с сыром и докторской колбасой, он машинально включил ноутбук, чтобы проверить накопившиеся сообщения и ленту социальных сетей. Ничего по-настоящему важного или срочного там не обнаружилось: лишь несколько свежих мемов в общем чате одногруппников, да напоминание о том, что через трое суток наступает крайний срок сдачи курсовой работы, к которой он даже толком не приступал.

Никита тяжело вздохнул, допил остывающий кофе и принял волевое решение, что разберётся с этим академическим вопросом завтра, благо впереди целые выходные. Сегодня была пятница, погода за окном стояла ясная и погожая, хотя воздух уже ощутимо похолодал, напоминая о приближении зимы, и ему нестерпимо захотелось выбраться на прогулку, подальше от городской суеты и душных стен квартиры. Наскоро одевшись в свои любимые старые джинсы, теплую толстовку с капюшоном и привычные кеды, он вышел на лестничную площадку. Лифт в подъезде работал с постоянными перебоями, но в это утро Никите определенно везло — кабина исправно спустила его на первый этаж без каких-либо задержек.

На улице привычно пахло прелыми листьями, сыростью и неизбежными выхлопными газами проезжающих мимо автомобилей. Дойдя до автобусной остановки, он дождался нужного рейса и отправился за город, в обширную лесопарковую зону, где часто гулял в полном одиночестве, когда остро возникала потребность побыть наедине с собой, вдали от шума и людей. Автобус высадил его спустя сорок минут пути у пустынной остановки с покосившимся расписанием, за которой начиналась грунтовая дорога, уходящая вглубь смешанного леса.

Никита неспешно зашагал по этой дороге, сосредоточенно вслушиваясь в ритмичный хруст гравия и мелких камешков под подошвами, глубоко вдыхая холодный осенний воздух, наполненный ароматами увядающей природы. Лес представлял собой живописное смешение пород: вечнозелёные сосны соседствовали здесь с белоствольными берёзами и трепетными осинами, сбрасывающими последнюю листву. Листва с деревьев уже практически полностью облетела, устилая землю толстым, влажным жёлто-коричневым ковром, который неприятно хлюпал под ногами после недавно прошедших затяжных дождей.

Углубившись в лес примерно на полкилометра, он решил свернуть с основной наезженной тропы и углубиться в чащу по едва заметной, почти заросшей тропинке, которая, как он знал, вела к территории давно заброшенного пионерского лагеря. Никита уже бывал в тех местах ранее — просто из праздного любопытства рассматривал разрисованные граффити стены и груды битого стекла среди остатков корпусов. Однако в этот раз он так и не дошёл до лагеря. Примерно на середине пути его внимание внезапно привлёк какой-то тёмный, бесформенный предмет, затерявшийся под большим кустом шиповника. Подойдя ближе, он разглядел обычную тетрадь. Она лежала прямо на влажной земле, бережно прикрытая сверху упавшей сухой веткой, создавая впечатление, будто кто-то специально спрятал её здесь от посторонних глаз. Обложка тетради, некогда тёмно-синяя и плотная, теперь выцвела до неопределенного серого цвета и сильно разбухла от сырости, из-за чего края страниц некрасиво топорщились наружу.

Судя по состоянию, находка пролежала здесь под открытым небом не один день, а возможно, даже не один месяц, подвергаясь воздействию дождя и перепадов температур. Никита осторожно поддел тетрадь носком кеда и перевернул. Из-под неё тотчас же поднялась целая стайка мокриц, поспешно разбегающихся в разные стороны в поисках убежища. Этот момент вызвал у него жгучее любопытство, пересилившее брезгливость. Он нагнулся, аккуратно взял тетрадь двумя пальцами за самый уголок, стараясь не испачкаться, и стряхнул прилипшие комья влажной земли, сухие травинки и листья. От предмета исходил характерный запах сырости, лесного перегноя и чего-то сладковато-гнилостного. Пролистнув несколько слипшихся страниц, он заметил, что почерк в тетради был далеко не одинаковым: на одной странице виднелся аккуратный, женский почерк, на другой — корявый, мужской, а на третьей и вовсе почти детский, с выведенными печатными буквами, похожий на старательные каракули.

Заинтригованный необычной находкой, Никита сунул тетрадь под мышку и продолжил свою прогулку. Гулял он ещё около часа у территории лагеря рассеянно разглядывая яркие граффити на уцелевших стенах бывшей столовой, но мысли его постоянно возвращались к странному предмету, лежащему под мышкой. Что это могло быть? Чей-то забытый личный дневник? Сборник чьих-то разрозненных записей? Каким образом эта тетрадь оказалась в лесу, и кто был тем человеком, что оставил её здесь, под кустом шиповника?

Возвращение в город произошло уже к вечеру, когда начало смеркаться. В переполненном автобусе Никита снова достал тетрадь и внимательно рассмотрел её обложку при тусклом свете салонных ламп. На обложке практически ничего не сохранилось, лишь в самом нижнем углу можно было с трудом разобрать выцветшие от времени чернила: какое-то одно слово, написанное от руки, возможно «Тихие», а может быть «Техме», буквы настолько расплылись и выцвели, что точная идентификация представлялась невозможной. Убрав тетрадь обратно в рюкзак, он остаток пути просидел, уставившись в окно, за которым проплывали огни вечернего города.

Дома он поел разогретых пельменей, бездумно посмотрел несколько смешных видео на YouTube, полистал ленту новостей в телефоне. Часы показывали около одиннадцати вечера, когда Никита собрался ложиться спать, но его взгляд случайно упал на рюкзак, из недр которого предательски торчал угол найденной тетради, словно призывая уделить ей внимание. Вздохнув с осознанием того, что любопытство всё равно не даст уснуть, он достал её и уселся за письменный стол, включив яркую настольную лампу. Спать совершенно не хотелось, а неутолённое любопытство настоятельно требовало немедленного удовлетворения.

Он открыл первую страницу. Бумага оказалась шершавой и неприятной на ощупь. Почерк на начальных страницах был аккуратным, округлым, явно женским. Сверху значилась дата. Никита всмотрелся повнимательнее. Число было выведено чётко и разборчиво: «15 мая, 2011г. Меня зовут Алина. Мне шестнадцать лет. Проживаю я в городе, в самой обычной квартире, расположенной на улице Строителей, дом пять, квартира сорок семь. Обучаюсь в десятом классе общеобразовательной школы. Я приняла решение начать вести дневник по причине того, что в моей жизни начало происходить множество странных и необъяснимых событий, а рассказать о них абсолютно некому. Мои подруги просто не поймут, а родителям я больше не доверяю. Вернее будет сказать, я им больше не доверяю. Раньше я доверяла им безоговорочно, а сейчас — нет. Мама и папа словно изменились. Я даже не знаю, как это можно внятно объяснить словами, но они определенно уже не те люди, которыми были раньше».

Никита скептически хмыкнул про себя. Типичный подростковый максимализм, сложный переходный возраст, вечные и неизбежные проблемы во взаимоотношениях с родителями, знакомые каждому. Ничего принципиально нового или оригинального. Однако, движимый инерцией, он продолжил чтение.

«Началось всё приблизительно месяц тому назад. Сначала по пустякам, по мелочам, на которые обычно не обращаешь внимания. Мама перестала солить приготовленную еду. Борщ неизменно получался пресным и безвкусным, жареная картошка — абсолютно никакой. Я говорила ей об этом, указывала на недостаток соли, она согласно кивала головой, обещая исправиться, но на следующий день всё повторялось в точности. Затем папа перестал смотреть телевизор, которому раньше уделял много времени. Он просто садился в своё любимое кресло и подолгу смотрел в пустую стену, не отрывая взгляда. Мог просидеть так час, два, три кряду, не меняя позы. Я осторожно спрашивала, о чём он думает, на что он неизменно отвечал: "Ни о чём конкретном, просто отдыхаю, расслабляюсь". Однако глаза у него при этом были абсолютно пустые, лишённые какого-либо выражения. Совершенно пустые — как у спящего человека, который спит с широко открытыми глазами».

Никита отложил тетрадь на несколько секунд, устало потёр ладонями глаза, которые начали слезиться от яркого света лампы и напряжения. Лампа светила ослепительно ярко, за окном шумел редкий ночной транспорт, где-то вдали надрывисто лаяла собака. Он бросил взгляд на экран телефона, отображающий время. Половина двенадцатого ночи. Ещё не так поздно, — подумал он, убеждая себя продолжать, и снова взял тетрадь в руки.

«Спустя неделю мама и вовсе перестала выходить из квартиры. Говорила, что ей не нужно идти в магазин, что продуктов вполне достаточно, что она сильно устаёт и хочет просто побыть в покое. Но продукты в холодильнике неизбежно заканчивались, я собственными глазами видела пустые полки и отсутствие самого необходимого. Папа начал приносить продукты. Он возвращался с работы и приносил тяжёлые, объёмные пакеты. В этих пакетах оказывалось мясо. Много самого разного мяса. Я интересовалась, откуда оно, на что он отвечал: "Купил по акции, очень выгодно, почти даром". Однако мясо это выглядело весьма странно. Оно было упаковано вовсе не в стандартные магазинные лотки, затянутые плёнкой с этикетками, а просто в дешёвые целлофановые пакеты — никаких наклеек, никаких ценников, никакой информации о производителе и сроках годности.

Мама готовила это мясо. Готовила с каким-то остервенением и подолгу ела, поглощала его в больших количествах почти всё время. А я не могла заставить себя даже попробовать. У меня появлялся ком в горле, и к горлу подступала тошнота, стоило лишь взглянуть на эти бесформенные куски, шипящие на сковороде».

Никита внезапно почувствовал, как по его спине пробежал неприятный, холодный озноб, не связанный с температурой в комнате. Он резко встал, прошёлся по комнате, чтобы размять затёкшие ноги, и, повинуясь какому-то непонятному импульсу, подошёл проверить, хорошо ли заперта входная дверь в прихожей. Дверь была заперта на надёжный внутренний замок. Успокоив себя этим, он вернулся за стол. Читать дальше ему решительно не хотелось, нарастало внутреннее сопротивление, но и остановиться он был уже категорически не в силах, словно какая-то неведомая сила приковывала его взгляд к этим жутковатым строчкам. Рука сама, помимо воли, перевернула шершавую страницу.

«Двадцатое мая. Сегодня я проснулась глубокой ночью от острого ощущения духоты, нехватки кислорода в комнате. Я открыла глаза и в полумраке, льющемся из коридора, отчётливо увидела, что в дверном проёме моей комнаты кто-то неподвижно стоит. Это была мама. Она стояла молча, не двигаясь, не дыша — просто стояла и пристально смотрела прямо на меня. Я мгновенно замерла, превратившись в статую. Я притворилась спящей, крепко зажмурилась и лежала абсолютно неподвижно, стараясь даже не дышать. Я слышала, как бешено колотится моё сердце, как пульсирует кровь в висках, отдаваясь глухим стуком.

Прошла минута, за ней вторая, пятая. Я потеряла счёт времени, мне казалось, что прошла целая вечность. Потом я наконец услышала лёгкие, осторожные шаги. Мама ушла, удалилась так же бесшумно, как и появилась. Я не сомкнула глаз до самого утра, пролежав в кровати с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху. Утром я решилась и спросила её напрямую, зачем она приходила ко мне ночью. Она искренне удивилась и ответила, что не приходила, что мне всё это просто привиделось. Но я точно знаю, что это не было сном или игрой воображения. Я отчётливо видела её знакомый силуэт, видела, как на него падает тусклый свет из коридора».

«Двадцать пятое мая. Теперь это необъяснимое явление происходит абсолютно каждую ночь. Они приходят оба. Сначала появляется мама, затем спустя какое-то время приходит папа — или наоборот, очередность постоянно меняется. Они подолгу стоят в дверях, не решаясь войти или выжидая. Потом всё же заходят внутрь комнаты. Подходят вплотную к моей кровати и подолгу стоят рядом, нависая надо мной. Я физически ощущаю их пристальные взгляды даже сквозь крепко сжатые веки. Я чувствую запах, исходящий от них. От них пахнет сырой землёй и ещё чем-то приторно-сладковатым, тухлым — мерзким запахом разложения. Вчера папа наклонился совсем низко ко мне, почти касаясь лица. Я едва сдерживала дыхание, боясь выдать себя. Он еле слышно прошептал прямо в ухо: "Ты спишь?" Я, естественно, не ответила, продолжая притворяться. Тогда он произнес странную фразу: "Ты обязана спать ночью. Все люди должны спать ночью. А кто не спит, того потом забирают". Куда именно забирают? Этого я не знаю. Я теперь до смерти боюсь открывать глаза, когда они стоят рядом».

Руки у Никиты начали заметно подрагивать, по коже побежали мурашки. Он снова отложил тетрадь и испуганно посмотрел на дверь своей комнаты, которая была плотно закрыта. Ручка двери находилась на своём обычном месте. Вокруг стояла абсолютная тишина. Он облегченно выдохнул, пытаясь унять бешеный стук сердца, и решительно перевернул страницу, намереваясь дочитать историю до конца, чего бы это ни стоило.

«Первое июня. В дневное время они выглядят почти нормальными, адекватными людьми. Разговаривают со мной на разные темы, интересуются школьными делами, успеваемостью, оценками. Однако глаза у них теперь совершенно другие, не такие, как прежде. Они смотрят прямо на меня, но при этом видят что-то иное, находящееся далеко за пределами этой комнаты. И улыбаются. Когда они улыбаются подобным образом, мне становится по-настоящему страшно. Потому что их улыбка задействует только губы, а глаза при этом сохраняют пугающую пустоту, в них нет ни искорки жизни или тепла.

Сегодня я осмелилась зайти в их спальню, когда они были на кухне. Там царила идеальная чистота и порядок, все вещи лежали на своих местах, но в дальнем углу комнаты стояла обычная стеклянная банка, из-под солёных огурцов. Банка эта была доверху заполнена обыкновенной землёй. Я спросила у мамы, для каких целей в комнате находится банка. Она пристально посмотрела на меня и ответила совершенно серьезно: «Это нужно для того, чтобы мы всегда помнили, откуда мы пришли и куда однажды обязательно вернёмся». Я абсолютно ничего не поняла из её слов и переспросила, что именно это означает. Вместо ответа она громко, неестественно засмеялась».

«Пятое июня. Папа перестал ходить на работу. Постоянно сидит дома, никуда не выходит. Сидит в своём любимом кресле и часами точит разнообразные ножи. У нас никогда в доме не было такого количества ножей. Кухонные ножи разных размеров, перочинные ножи, какой-то старый охотничий нож с широким лезвием, которого я раньше никогда не видела в нашем хозяйстве. Он занимается их заточкой целыми днями, доводя лезвия до остроты бритвы. Я спросила, для чего ему это нужно. Он ответил, не отрываясь от своего занятия: "Скоро будет большой ужин. Гости к нам пожалуют. Надо подготовиться как следует, встретить дорогих гостей по высшему разряду". Какие гости, папа? Ведь к нам уже много месяцев никто не приходит, даже ближайшие родственники и знакомые. Он не ответил на мой вопрос, только медленно повернул голову в мою сторону и снова оскалился в своей пустой, леденящей душу улыбке, от которой у меня кровь стынет в жилах».

Никита в очередной раз отложил тетрадь и встал из-за стола, чувствуя, как в комнате стало невыносимо душно и жарко. Он решительно открыл форточку, впуская холодный, обжигающий ночной воздух, который ворвался внутрь, но, вопреки ожиданиям, совершенно не принёс желаемого облегчения и свежести. Взглянув на циферблат часов, он с удивлением обнаружил, что уже начало второго ночи. За окном стояла непроглядная темень, лишь редкие, разрозненные окна в соседнем многоэтажном доме горели уютным жёлтым светом, свидетельствуя о том, что не все ещё спят. Он заставил себя вернуться к столу, понимая, что осталось совсем немного, что он обязан дочитать эту мрачную, затягивающую историю до самого конца, какой бы пугающей она ни была.

«Седьмое июня. Сегодня случилось то, что я буду помнить, наверное, всю оставшуюся жизнь, какой бы короткой она ни оказалась. Я зашла на кухню, чтобы налить себе воды, и застала их за ужином. На столе не было тарелок, не было вилок, не было приготовленной еды — на столе лежал большой кусок сырого мяса, кроваво-красного, с прожилками жира, ещё недавно, судя по всему, бывший частью какого-то животного, а может быть, и не животного. Они сидели напротив друг друга и ели это мясо руками, отрывая от него волокна зубами, чавкая и урча от удовольствия. Кровь стекала по их подбородкам, капала на одежду, на скатерть, на пол, а они не замечали этого, поглощённые своим чудовищным пиршеством. Увидев меня в дверях, мама подняла голову, вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав кровь по щеке, и сказала совершенно спокойным, будничным голосом: «Доченька, иди к нам, садись за стол, поешь свежатинки». Папа тоже повернулся ко мне и, не выпуская из рук окровавленного куска, кивнул, приглашая присоединиться. Меня вырвало прямо там, на пороге кухни, я еле успела добежать до туалета. Они не обратили на это никакого внимания, просто продолжили есть, как ни в чём не бывало.

«Десятое июня. Этой ночью они вошли в мою комнату одновременно и остановились по обе стороны моей кровати. Мама медленно присела справа от меня на край кровати, папа грузно опустился слева. Я лежала с крепко зажмуренными глазами и беззвучно молилась всем известным мне богам, чтобы они поскорее ушли, оставили меня в покое. Однако они не уходили, время тянулось невыносимо долго. Внезапно мама положила свою ледяную руку мне на лоб. Рука была не просто прохладной, а аномально холодной — как кусок льда, только что извлечённый из морозильной камеры. Она начала медленно гладить меня по голове, запуская пальцы в волосы, и тихо, монотонно шептать: "Хорошая моя девочка, славная, ты наша кровиночка родная, ты ведь с нами навсегда останешься, да? Ты ведь не уйдешь от нас, не бросишь? Мы теперь настоящая, крепкая семья, и мы всегда-всегда будем вместе, неразлучны". Папа все это время молчал, не произнося ни слова. Он просто сидел и пристально смотрел на меня немигающим взглядом. Я не выдержала этого чудовищного напряжения.

Я резко распахнула глаза и посмотрела прямо на них. Мама продолжала улыбаться своей жуткой улыбкой. Папа тоже улыбался. Их бледные лица едва просматривались в темноте, но их улыбки были отчетливо видны, особенно белые зубы, мерцающие в полумраке. Мама тихо произнесла: "Не бойся, доченька, ничего не бойся. Мы теперь совсем другие, мы стали лучше, мы стали чище. Нас выбрали, нас позвали. Скоро наступит и твоя очередь, и тебя тоже выберут. Ты обязательно услышишь особый гул. Сначала он будет совсем тихий, едва различимый, а потом станет громче, наполнит все вокруг. Это зов, это приглашение. Не сопротивляйся ему, не бойся. Иди на этот звук без страха. И мы обязательно встретим тебя там"».

«Пятнадцатое июня. Я теперь действительно слышу этот странный гул. Он появился примерно три дня назад. Сначала я наивно полагала, что это шумят трубы центрального отопления или гудит старая электропроводка в стенах. Но теперь я понимаю, что гул этот исходит не извне, а изнутри. Из моей собственной головы. Он очень тихий, едва уловимый, но невероятно навязчивый, проникающий в самое сознание. Как будто рядом с ухом постоянно работает мощная трансформаторная будка. Мама и папа утверждают, что это абсолютно нормальное явление, что так и должно быть. Что совсем скоро этот гул трансформируется в прекрасную музыку, и тогда я отчетливо услышу голоса. Я категорически не хочу слышать никакие голоса. Я хочу только одного: чтобы они все ушли и оставили меня в покое. Я хочу, чтобы всё в моей жизни стало как раньше, как было до всего этого кошмара. Но я глубоко понимаю, что по-прежнему уже ничего не будет никогда. Я заперлась в своей комнате на ключ и забаррикадировала дверь тяжёлым шкафом. Я больше не выхожу к ним. Они постоянно стучат, настойчиво зовут меня ужинать. Они говорят, что специально для меня приготовили нечто особенное, очень вкусное. Я не открою им. Ни за что не открою. Я ни за что не открою эту дверь».

«Шестнадцатое июня. Сегодня днём в дверь нашей квартиры позвонили. Я услышала, как щёлкнул замок входной двери, и мамин голос: «Здравствуйте, баба Зоя, проходите, проходите на кухню, мы как раз обедать собрались, составите нам компанию». Я слышала, как соседка, наивно чему-то радуясь, прошла по направлению к кухне. А потом раздался звук глухого, тяжёлого удара, что-то упало на пол, и сразу же — жуткий, захлёбывающийся, быстро оборвавшийся крик, а потом тишина, нарушаемая только каким-то чавканьем и урчанием, доносящимся с кухни. Я смотрела в щёлку и видела, как из-под кухонной двери растекается по коридору что-то тёмное, очень похожее на кровь».

«Семнадцатое июня. Я не спала всю ночь, я сидела в углу своей комнаты, обхватив колени руками, и слушала. Они долго возились на кухне, потом стирали что-то в ванной. Утром я увидела в щёлку, что коридор чисто вымыт и пахнет хлоркой. Баба Зоя больше никогда не выйдет из своей квартиры, я знаю это точно. Никто никогда не узнает, куда она исчезла. Я осталась совсем одна».

Спустя несколько пустых страниц, ближе к середине тетради, почерк снова менялся, становясь ещё более нервным и рваным, а дата, выведенная поверх старого текста, гласила просто: «Уже не помню, утро или вечер. Я почти ничего не ела несколько дней. Голод стал моим постоянным спутником. Сегодня ночью я подходила к двери и нюхала воздух в щёлку. Оттуда пахло жареным мясом, и на секунду мне показалось, что я хочу есть. Я не хочу становиться такой, как они, я не хочу жрать сырое мясо. Я хочу жить, я хочу есть обычную человеческую еду, ходить в школу, разговаривать с подругами, но всего этого больше нет и уже никогда не будет, потому что они убили бабу Зою, они съели её, и теперь они хотят съесть меня».

На этом трагическом моменте запись в дневнике Алины обрывалась, повисая в воздухе зловещей недосказанностью. Далее следовали пустые, пожелтевшие страницы с некрасивыми разводами от влаги, но абсолютно чистые, не исписанные. Никита продолжал сидеть абсолютно неподвижно, пристально глядя на последние написанные от руки строки, которые, казалось, пульсировали на бумаге. Он отчётливо чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, грозя вырваться наружу. Эта история была до ужаса реальной, слишком подробной и детализированной, чтобы быть простым плодом больного воображения. Он невольно перевёл напряженный взгляд на дверь своей комнаты, отделяющую его от остальной квартиры. Она по-прежнему была надежно закрыта. Ручка не шевелилась, не подавала признаков жизни. Вокруг царила все та же гнетущая тишина, от которой звенело в ушах.

Он снова взглянул на часы, которые показывали уже половину третьего ночи. Дилемма стояла остро: продолжать погружение в этот мрак прямо сейчас или отложить остаток тетради до наступления утра, до безопасного дневного света? В тетради явно оставалось ещё довольно много страниц, хранящих, вероятно, не одну историю. Внутренняя борьба между животным страхом и жгучим, почти патологическим любопытством достигла своего апогея. И, как это часто бывает, любопытство одержало безоговорочную победу над страхом.

Никита глубоко вздохнул, собираясь с духом, и перевернул очередную страницу, тут же заметив, что почерк на ней кардинально изменился. Теперь буквы были крупными, корявыми, явно мужскими, строчки прыгали и съезжали вниз, некоторые слова оказались небрежно зачёркнуты, другие были написаны поверх уже написанного, создавая впечатление крайнего волнения или спешки автора.