Наивность в подозрительности

Жил человек, тихий, доверчивый. Звали его Семён Семёнович. Полное имя — будто и сущность его была полной, округлой, без острых углов.

Работал он картографом в старом институте за кольцевой дорогой. Дни его проходили в комнате с высокими окнами, заваленной рулонами кальки и банками туши. Он наносил на бумагу то, что уже существовало: изгибы рек, контуры лесов. Мир для него был системой линий и условных знаков. Порядок был его профессией и способом дыхания.

В жизни он верил так же просто. Сосед скажет: «Семён Семёнович, одолжите рубль» — он одалживал. Не спрашивал. Доверие было для него таким же условным знаком, как синий пунктир грунтовки — знаком пути, по которому можно идти.

Однажды осенью шёл он по улице. Листья шуршали под ногами точь-в-точь как шуршала калька под рейсфедером. Встретил знакомого.
— Семён Семёнович, вы слышали? В нашем магазине хлеб подорожал на копейку.
— Да, слышал, — кивнул он. — Инфляция. Экономическая кривая.
Знакомый наклонился ближе, и шёпот его стал похож на скрип пера по неверному месту.
— Нет. Это не инфляция. Это заговор. Пекари сговорились с молочниками. А молочники — с мясниками. Это система.

Семён Семёнович не понял. Но семя упало на подготовленную почву. Вечером он лежал и смотрел в потолок, где сеть трещин напоминала карту тектонических разломов. «А вдруг? — подумал он. — Сосед рубль взял — и не вернул. А может, он не сосед, а агент?» Он попытался мысленно нанести эту гипотезу на чистый лист. Получалась странная, корявая, но логичная схема.

Наивность — как тихая река. Брось в неё камень подозрения — и вся гладь взбаламутится.

На следующий день он пошёл в магазин.
— Хлебушек, Семён Семёнович? — улыбнулась продавщица. Улыбка была шаблонной, как значок «населённый пункт» на карте.
Он внутренне вздрогнул. «Откуда она знает моё имя? Данные уже внесены в другую схему. Она — точка на карте заговора».
— Да, хлеб, — сказал он. — Но не тот, что вчера. Вчерашний был… с погрешностью.
— Вчерашний? Мы вчерашний не продаём.
— Вот именно! А куда он девается? В неучтённые резервы?

Домой он вернулся с вещественным доказательством. Положил буханку на стол, под лампу. «Хлеб как хлеб. Но если в масштабе 1:1… Вдруг в нём что-то подмешано?» Он взял нож — острый, канцелярский, для резки бумаги. Аккуратно, слой за слоем, срезал мякиш, изучая структуру. Крошки. Только крошки. Но ведь и карта состоит из точек.

Теперь он подозревал всех. Картограф в нём проснулся и начал рисовать новую реальность. Сосед, всегда здоровающийся первым, — это не жест вежливости. Это реперная точка, привязка к местности. «Почему первым? — вёл он внутренний протокол. — Чтобы усыпить бдительность. Чтобы зафиксировать моё местоположение в момент ответа».
И он начал бодрствовать. Ночные шорохи за стеной — передача данных. Стук батареи — код. Даже мышь, пробежавшая за плинтусом, была вероятным курьером.

На работе всё рассыпалось. Бумаги казались грудой фальшивок. Он подошёл к начальнику.
— Коллега, объясните дисперсию. Здесь, в третьей графе, цифра не сходится с итогом на одну копейку.
— Опечатка, Семён Семёнович. Округлили.
— Округлили? — голос стал ледяным. — В картографии нет понятия «округлили гору». Это либо точные данные, либо брак. А если не брак… то намеренное искажение. Вы с бухгалтерией согласовали это искажение?

Начальник рассмеялся: «Да бросьте!»
Но Семён Семёнович не бросал. Он вёл съёмку. «Все вокруг искажают реальность. Я доверял им, как доверял геодезическим данным, а они подсовывали фальшивую сетку координат. Копеечное расхождение сегодня — рублёвое завтра».

Он начал проверять всё. Письма от старых друзей — «Дорогой Семён, как дела?» — он читал как шифровки. «„Как дела?“ — запрос о текущем местоположении». Он не отвечал. Молчание — это белое пятно на карте. Или заштрихованная область «совершенно секретно».

Потом пришёл черёд физического пространства. Замки показались ненадёжными, как условные знаки, нарисованные карандашом. Мастера он выгнал, едва тот начал работу. Стал изучать устройство замков сам, по техническим схемам. Книги брал в библиотеке. Библиотекарша, женщина в очках, смотрела на него поверх стёкол. «Она регистрирует мой запрос. Составляет досье. „Картограф С.С. интересуется механическими замками“. Это попадает в графу „Подозрительные увлечения“».

Мир превращался в криптографический пазл. Звонок телефона — атака на периметре. Молчание телефона — приготовление к окружению. Собственное отражение в зеркале стало подозрительным: «А тот, кто смотрит на меня оттуда — это я? Или уже версия меня, созданная для наблюдения?»

Он сидел в кресле, и подозрения окружали его целым рельефом: горные хребты недоверия, болота страха. Внутренний голос вёл итоговый протокол: «Доверять нельзя никому. Система тотальна. Даже себе? А если мой скепсис — тоже часть системы?» От этой мысли голова пошла кругом. Карта в карте. Нет. Логичнее остановиться на простой схеме: Враги есть. Заговор есть. Я его раскрыл.

Стук в дверь. Чёткий, как точка на чистом листе.
Он прильнул к глазку. Сосед.
— Семён Семёнович, вернул вам долг. С процентами.
Дверь открылась на цепочку.
— Рубль? С процентами? — голос прозвучал хрипло. — Финансовый инструмент давления? Или проверка на алчность?
— Что? Нет, просто спасибо.
Сосед ушёл, оставив у двери смятый рубль и две монетки.

Семён Семёнович поднял деньги. Рассмотрел под лупой. Всё как на оригинальной схеме. Но разве нельзя подделать схему? В орнаменте линия складывалась в подобие цифр. «231». Шифр? Номер партии? Или координаты?

Ночь. Он не спал. «Все обманывают. Но я картограф. Я вижу схему». Решение оформилось: завтра к психологу. Специалист по картам сознания. Но мысль тут же нарисовала новую опасность: а если психолог — контрразведка системы? Если его задача — каталогизировать виды сопротивления?
«Нет. Я сам лучший картограф своего состояния».

Утро. Чайник выкрикивал победный свист. «Чайник… Кипячение. Термическая активация реагентов? Или сигнал?» Он не стал пить. Не стал есть. Голодный, с чистой головой, он вышел на улицу.

В парке, на скамейке, он пытался привести в порядок карту заговора. Рядом старушка крошила хлеб голубям.
«Голуби… Идеальные курьеры. Старушка — диспетчер?»
— Хороший денёк, молодой человек, — сказала старушка.
Он вздрогнул. «Молодой? Мне пятьдесят три. Пароль? „Молодой человек“ — обращение агента к агенту?»
Он поднялся и почти побежал прочь.

Дома, в тишине, он сел за чистый лист. Взял карандаш. В центре поставил точку: «Я». И потянул от неё линии. К соседу. К магазину. К работе. К библиотеке. К телефонной станции. Линии пересекались, образовывали узлы. На каждом узле он ставил условный знак: «?», «!», «ВОЗМ. СВЯЗЬ». Лист заполнялся с пугающей скоростью. Это была самая сложная карта в его жизни.

И когда последний свободный клочок бумаги был испещрён, он откинулся на спинку стула.

Лист был забит до краёв — узлы, стрелки, условные знаки. Не осталось ни одного белого пятна. Даже для воздуха.

Только теперь он заметил: рука болит так, будто писал не карандашом, а иглой по стеклу. Он посмотрел на пальцы — чужие, серые от графита. Посмотрел на карту.

Карта получилась безупречной.
Слишком.

Он не помнил, как её делал.

Мысль жила в нём так, как живут квартиранты: сначала тихо, потом уверенно. Она открывала двери первой. Она раскладывала вещи. Она решала, что считать опасным. И делала это легко, профессионально, без суеты.

Семён Семёнович кивнул своему отражению в тёмном окне — так кивают тому, кто не спрашивает разрешения.

Он подошёл к окну. На улице зажигались фонари — ровная сетка огней. Раньше это был город. Теперь — схема.

Он не улыбнулся.
Он сверил.

Схема сходилась.