Накануне. Том 1

Соленые черные воды — сколько не вглядывайся в бездну, ветвей Вселенского Древа не различить. В посмертном странствии всяко бывает: сын, может, и не начал его, может повстречал давних знакомых, пьют они совместно сладкий нектар, веселятся и вспоминают родных. Времени прошло немного, и такое чувство что Лет, считай рядом, под взмахами весел и под толщей воды.

Гонат вздохнул, приподнял лопасти из моря, переложил предплечья на граненые вальки, позволяя телу чуть передохнуть. Доброе безоблачное утро. Зимнее око било светом по воде да глаза задевало. Приходилось прикрывать их рукой, обозревая землю. Карьеры черного камня, наконец-то, виднелись не с левой стороны, а прямо перед взором. А на ближнем берегу показалась первая скала Лабиринта: когда довернул голову еще, оглянувшись через левое плечо, то увидел, как скалы громоздились друг на друга, превращаясь в горы и торопясь ввысь.

Натруженная спина ныла, ладно не постреливала острой болью, не дергала, словно крупная рыбина, испытывающая лесу. Ничего, Странствующий Бог непременно поможет, по возвращении спина отойдет до следующего раза — лишь бы седня хватило удачи, чтобы найти сокровище, смелости забрать его и сил, чтобы вернуться обратно.

Гонат исподлобья взглянул на далекую полоску столичных стен. В Колыбели нынче царило оживление. Новый король Сихантасар устроил представления и празднества для горожан, убил жертвенного быка на Арене, раздал бедному люду рыбу и лепешки, а потом объявил неслыханное — набор всех желающих на войну в легионы. Даже несколько буйных голов Плоти собрались записаться в легионеры — захотели бить пророков, мстить за Крысолова из ордена Выживших; об энтом Бетти и Гонат краем уха что-то слыхал. Хотя думалось ему, пойдут они не отстаивать веру и нести язычникам просветление, а грабить да убивать.

Нет, его не проведешь: худое дело затеял сын Кайромона, видно нашептали королю дурные мысли всякие злые советники.

Око было слабое, но макушку чуток припекало. И как-то хорошо в море: нет вездесущей вони трущоб, нет соседского шума и окриков Лимы, нет господ и начальников, а заботы будто сгинули до возвращения в город.

Сказывали, что помимо Крысолова в землях безбожников убили какого-то лорда, отчаянного и красивого. Вдвоем с Выжившим они сражались отважно, перебили три десятка предателей-инаковерцев, защитили принцессу, дочь Кайромона Праведного и спасли ее ценой собственных жизней. Благодаря их доблести Ланна убежала от преследователей, отплыв на корабле. Гонат видел сей торговый когг, прозывался тот «Оторопелый» и как-то не верилось, что он смог ускользнуть от целого вражьего флота.

Пускай все так и было, да все равно непонятно — зачем из-за этого войну зачинать? Или она разразилась оттого, что лорды Маурирта отправили мирное посольство, а безбожники спятили и растерзали его?

Издавна послов не трогали, да и Странник заповедовал привечать гостей, хоть они и пришли бы к двери из дальних краев, будь и исповедовали бы по недомыслию ложную веру.

Гонат неизменно старался попасть в Бирюзовый Храм на проповедь чистых явителей, когда простолюдинов допускали в святая святых. Такие дни приходили редко, но ради наставлений, передаваемых от бога, он вставал спозаранку, долго толкался и ругался в очередях, храбро оттирал молодых, протискиваясь в обитель раз за разом, подносил малую деньгу на отправление молитв и подаяний. Из храма выходил окрыленный, с укрепившейся верой, зачастую повторяя вслух разъяснения жрецов, запавшие внутрь.

«Нельзя к заблудшим овцам подходить с той мерой, с коей мы отмеряем добро и зло в Бирюзовом Храме», — говорил Пятый Явитель поздней весной, и сейчас, вдали от Колыбели, Гонат припомнил его слова.

Слушать проповеди у толстого Бону Ламантина Гонату нравилось гораздо больше, чем у других. Элирикон — столп веры, и по немощи своей не выступал с амвона уже лет пять; Второй Явитель бубнил себе и бубнил, нудно, безо всякого выражения; Третий, желчный старик с крючковатым носом, постоянно обличал грехи и грозил слушателям попаданием в южную или северную пасть. Четвертый был ликом страшен и нравом грозен, путался и запинался, проповедовал столь неясно, что ему, говаривали, даже письмо подсовывали.

А Ламантин — хороший человек, и родовое имя у него морское, он из славного семейства, которое заведует Южным Портом. Проповеди Ламантина радушные, с примерами из жизни, иногда с заразительным смехом или светлыми настоящими слезами, пробивающимися как у женщин, так и у многих мужчин.

«Да, Бону Ламантин всечасно рассуждал верно, и если б новый король слушал его, то язычников бы сразу простил», — Гонат малость размялся и привычными движениями погреб, таща по воде тяжелую курогу и поминая, как играючи ворочал веслами Тургуд. Эх... Его семья потеряла двух мужчин, а если война придет? Война — худая напасть, наваждение тьмы, посланное Безжалостной, чудовищный сон Двуглава, прокравшийся в мир. Гонат войны никогда не видал, но о ее ужасах был наслышан. Одна такая произошла сотню лет назад. Ходила молва, что в толстенных стенах Колыбели король-фанатик замуровал живыми тысячи врагов. Прикрывался Ситласар верою, а на самом деле был кровожадным, пил кровь, да так и помер, кровью захлебнувшись. Молиться надобно всем, чтоб война не пришла, не нужна она добрым людям.

Тот же Бирюзовый Храм, по слову знакомого явителя Тьяна, приходящего наставлять на Плоть, уцелел почитай один-одинешенек в древней сорокалетней войне. Тьян божился, что Колыбель тогда разрушали дважды и поджигали трижды, а Бирюзовый Храм защитил сам Странник, ибо новый, недавно отстроенный, он очень понравился богу.

Гонат вдруг опустил весла в воду и замер, пораженный очевидной греховной догадкой: «Начнется война, и цены в городе на жилье, на лавки, на мастерские сразу упадут». Коли к тому времени продаст монету, то Лима, Унит и Тола смогут скупить все задешево, завладеть доходным домом или пекарней, где выпекают пирожки с бурой водорослью, рыбой да требухой.

Нужно правильно наставить жену и детей перед святым испытанием. Униту обязательно посоветовать уйти со службы и заняться купечеством, может у сына родится внук и когда-нибудь возглавит торговый союз.

Он вновь начал весловать, теперь с большим усердием, не обращая внимания на частые брызги волн, надоедливое плескание весел, вечный пот в подмышках, проклятую боль в спине и поднимающийся исподволь ветер.

Гонат направил курогу поближе к берегу, там в прибрежных скалах уже попадались пещеры, и он часто посматривал влево, боясь пропустить отличительный знак для той — единственной, важной пещеры с его захороненной драгоценностью.

«Война на пороге, однако бояться нечего», — явилась, будто от самого Ламантина, спасительная мысль. Она произойдет в землях язычников, король победит их и привезет припасы для Странствия. И губительной для столицы она не станет. Сихантасара слушались вассальные лорды, а безбожники, поговаривали на площадях, переругались даже с северными единоверцами, теми, которые жили в довольстве и привозили в Колыбель диковинные фрукты и огромные несъедобные цветы. Подавит славный новый король пророчий бунт, ибо войско у Колыбели много больше, да к тому ж и много лучше.

Вот бы ценам упасть, хотя бог с ним, — от продажи монеты денег хватит с лихвой. Если их с Одноухим затея выгорит, вкусными фигами или сочными апельсинами внучки будут лакомиться всласть. Для чего сейчас надо собраться и сделать дело, дабы не подвести семью.

На пути к заветной пещере попалась одна лодка с таким же упорным, но не столь удачливым рыбаком. Гонат не стал подплывать и знакомиться с товарищем по промыслу — побоялся, что тот пристанет с вопросами, заподозрит неладное и, чего доброго, увяжется за ним.

В гавани лет десять, ежели не двадцать, не клевала рыба на уду и не попадалась в сети. Поговаривали о проклятье Неумолимой Богини, может и верно, вот только Гонат помнил, как в детстве сотни лодок заполняли прилежащие к Колыбели воды, как уловы постепенно скудели и нищали, а в один злополучный год захирели вмиг. С той поры иногда в сети забирались крабы, иногда моряки вытаскивали водоросли, и изредка налипали на рамы устрицы да морские гребешки. Редко-редко кому-нибудь из рыбаков в заливе улыбался бог — его мучительное недавнее плавание уж точно это доказало.

Моллюсков еще пробовали разводить, но сим делом заведовала Торговая Гильдия, отобрав прибыльную обязанность у морских промысловиков. Нынче столица бедствовала: жила на мидиях и далекой океанской рыбе. Ленивой рыбе, не добравшейся до залива.

Ту лодку с одиноким рыбаком Гонат повстречал рядом с карьерами, где море было помельче. Здесь же, глубины начинались у берега — на воде не видать ни камешка; полоска посеребренного, будто рыбья чешуя, песка лежала у ее кромки, а дальше берег, словно был взят в плен, острыми, взлохмаченными ветром скалами.

Неприветливый узкий берег. Скалы с ободранным лишайником, чем дальше к югу, тем они становились неприступнее, тем сильнее стервенели — вставали отвесной стеной. Пещеры в них, частью затопленные, частью сухие. Жуткие пещеры, безлюдные места. Места, где царствовало отродье Двуглава, а возглавлял всех тварей колдун-кровосос.

В день, когда они прятали монету, Гонат, видимо от голода, весь страх потерял. Тогда боялся другого: что как только схватят его, то обыщут прямо в Рыбном порту. И боялся не напрасно. Так и случилось, когда они с Улу дотащились до местного искателя и показали находки. Шогут, хоть и неплохой человек, ко всему прочему понимающий в рыбе, мигом высунулся из окна и позвал стражника. Тот прибежал. Шогут второпях написал донесение, а затем они сидели вчетвером за столом, не сводя глаз друг с друга, спрятав сокровища под пергаментными свитками, пока мальчишка-посыльный бегал с письмом на улицу Искателей.

Искатели пришли, раздели их догола и обыскали — всех четверых. Мало того, совершили мерзости, о чем Шогут ему попенял, а Гонат обиженно хмыкнул, спросив в ответ: «Почему нет веры честному рыбаку?» Искатели осматривали рот, уши, нос, и... бог их простил бы, даже засовывали пальцы в задний проход. Не найдя ничего, они забрали Улу с Гонатом в Дворцовый Квартал, долго выспрашивали подробности, а опосля передали их набежавшим жнецам.

Нести чудесные вещи в город и прятать монету в доме или еще где-нибудь — полная глупость. Жнецы осудили бы сразу, узрев в том попытку утаивания. Их ни в чем не убедить, а значит Гонат рассудил правильно, оставив монету в Лабиринте.

От жнецов лучше держаться вдалеке. Жнец Кани, с которым довелось провести день, так молод, а какой опасный человек. Он вовсе не справедливый королевский судья или расследователь Рыбного Района, как-то приходивший на Плоть искать воров. Расследователь хоть и насмехался над Гонатом, но опросив его, вреда не причинил.

«Кани не зря ходит в помощниках у самого Лойона», — подумал Гонат, вновь разглядывая скалы через плечо. — «Он, как мим на сцене, личину меняет, и по повадкам не жнец, а убийца и бандит».

Негодное дело — обличье свое менять. Надеется жнец скрыться от Палящего Ока, стало быть надвое разделить грехи. Глуп, получается Кани, ведь бога ему не обмануть.

В тот день, в день, хорошо бы, их последней встречи, Гонат дожидался Кани до наступления темноты. Что-то случилось за медвежьими воротами — убийство стражника али похищение девицы, весь Хвастливый Рынок трепался о происшествии, хотя точно его богатеи ничего не знали. Гонат долго стоял, слушал пересуды, а жнец так и не появился, поэтому он к наступлению темноты расхрабрился, подошел к стражнику на входе — к тому, с кем они толковали и попросил отвести в Обитель. Не хотелось тащить мешок с травами обратно домой. Услышав о Кани, стражник без отговорок повел Гоната в Дворцовый Квартал и передал его жнецам, охраняющим приемный зал Обители Правосудия.

Там опять простоял какое-то время, отвечая на вопросы жнецов — злых и недовольных. По их взмыленному виду и обрывкам фраз Гонат понял: стряслась серьезная беда. Много раз просил жнецов забрать мешок, а те отказывались, приказывали ждать Кани, а тот все не шел. Его спасла знакомая молодая женщина с короткой стрижкой, ранее приходившая в камеру и проводившая допрос.

Гонат знал, что ее имя Сатилл, и она известная заступница, внебрачная дочь Лойона Маурирта, помогающая бедным, защищающая от лордов и стражников простой народ. Брат короля прижил ее от рукодельной прядильщицы, а его староверская жена подослала к матери убийцу. Эх, среди лордов всяко бывало... Так и осталась Сатилл полусиротой.

Смесь крови Элирикона Спасителя и обычной женщины отозвалась на его заискивающее бормотание и умоляющий взгляд. Она узнала и выслушала Гоната, хоть и казалась сильно усталой. Ее отчего-то синий балахон жнецов был во многих местах замызган грязью. Сатилл забрала мешок с контрабандной травой, наказав идти домой, и по-прежнему дожидаться Кани.

Он просидел дома несколько дней, в Колыбели уж сменился король, началась война с пророками, и время к приезду Улу таяло день за днем. С постоянным откладыванием плавания ничего не изменилось бы, и, надеясь, что Кани позабыл о нем, Гонат сегодняшним ранним утром отправился за монетой.

Гонат приподнял весла, вытер рукавицей пот с бровей, помолился за Сатилл короткой молитвой, как в тот суматошный день, и, взглянув налево в очередной раз, замер с немалым облегчением.

Наконец-то — цель трудного плавания! Вот они — два причудливых остроконечных камня на берегу. Футов в двадцать высотой, склонившиеся к морю и изрезанные трещинами они напоминали кривые рога. Гонат смотрел на камни и нежданно почуял нехорошее. Вдруг это и был двурог — демон из стылой пасти? Тот, который пытал грешников, насаживая их головы на рога и продлевая мучения вечным холодом. Может он сбежал из ледяного ада, проплыл по океану, а потом застыл здесь, обернувшись скалой на время?

Нет... Странник подобного не допустил бы. Гонат тряхнул головой, отгоняя видение, — в прошлый раз тутошние скалы не пугали его, не казались чудовищем. Ведь опирался на одну из них, прислонился спиной, уговаривая Улу подождать на берегу. Надо не бояться обыкновенных скал, а побыстрее идти в пещеры и забрать монету.

Он направил курогу прямо к берегу, в то место, где приставал раньше. Поднатужившись, Гонат мощными взмахами весел разогнал лодку, и ее нос с разбегу уперся в галечный песок. Толчок вышел ощутимый, хотя загодя подготовился: прижался к борту и упер правое колено в последнюю неплохую доску разбитого рыбьего ящика.

Гонат снял рукавицы, сложил весла под борт, тяжело перевалился через нос, ухватился за него и попытался затащить лодку подальше. Спина отозвалась усилившейся болью — курога оказалась слишком тяжела для одного. Ветерок шевелил морскую гладь все настойчивее: вот случится дурная потеха, ежели прибой, пока он будет в пещере, спасительную курогу в океан унесет.

По счастью, невдалеке лежал средних размеров камень. На нем сидел не так давно Улу со швартовой веревкой в обеих ладонях, карауля лодку и дожидаясь Гоната. Его дрожащий образ, укоризненный взгляд и слова, брошенные в лицо, мелькнули перед глазами, как наяву. «Обидно, мастер-рыбак. Не доверяешь мне», — процокал тогда Одноухий, чуть ли, не соскальзывая от голодной немощи с камня на мокрый песок.

Гонат постарался понадежнее обвязать булыжник, благо веревки хватило на целых два витка. Сделав дело, встал с колен, отряхнул штанины, а его взор скользнул по верхней линии скал по направлению к городу.

«Не видит ли кто? Не следит ли за ним? Не ждет ли подходящего момента для того, чтобы накинуться и отобрать монету?» — тревога не покидала в городе, не покинула в лодке и вряд ли вообще покинет. По крайней мере, до продажи посланного богом подарка каждый день будет обретаться в беспокойном смятении. Ныне на скалах пустынно, почему же, постоянно чудилось, будто кто-то за ним наблюдает?

Если следит колдун, то он пропал. Колдун нашлет на него сотни, а то и тысячи летучих мышей, а клыки их смажет сущим ядом. Так этот кровосос делал в тридцать лет назад, в молодости Гоната, в ту пору жареные мыши не задорого лежали на лавках Круглого Рынка, да и по тавернам всей Колыбели. Неплохое стояло времечко, жаль быстро закончилось — охотники на мышей один за другим стали пропадать в пещерах. Гонат и сам знал мужика с улицы Пятого Мола, сгинувшего безвозвратно. Поползли слухи о демоне-колдуне, выбравшемся из глубин Смертного Каньона вместе с подручными Двуглава. В Колыбели началась тихая паника, и пропажей людей даже озаботился король Дайконгон.

Гонат родился при этом короле, получившем за долгое правление прозвище Длинный. Дайконгон послал легионеров и искателей, жнецов и явителей обыскать пещеры Лабиринта. Выживших к ним придал для устрашения колдуна. Они рыскали в Лабиринте полгода, и не то что колдуна — мышей не нашли.

Шогут рассказывал Гонату, что Лабиринт был огромен. Горы тянулись на тысячу миль на юг, огибали долину Тени, лишь в одном месте прерываясь на какой-то Разрыв. Пещер в этих горах, словно дыр в решете. Король устал их обыскивать и приказал служилым людям возвратиться, хотя один лорд оказался особенно настойчив и получил разрешение продолжить поиски.

Сколько с неустрашимым лордом оставалось челяди, Гонат не помнил или изначально не знал. Их количество значения не имело, потому шта лорда пошли будить поздним утром и обнаружили мертвым в своей палатке, а на шее у него зиял глубокий порез. Искатели определили, что его укусила летучая мышь, и поди отыщи мышь под Оком, которая залетает в палатки и убивает людей.

Таки заставил себя оторваться от болезненных воспоминаний. Хватит стоять столбом, пора быстрее идти в пещеру. Нужно справиться. Пусть колдун был ужасен и жесток, но из-за плеча Гоната выглядывал не кто-нибудь, а сам Странник.

Тайное место не видно с берега, его заслоняли скалы. Он-то заметил вход с воды, потому как пригреб из океана южнее, уже высматривая подходящее укрытие. Сразу сообразил, что пещера невелика, и оказался прав, понадеявшись, что летучие мыши в ней не обитали.

Гонат полез по камням влево, огибая каменного двурога. Раз-другой пригнул спину и понял: лучше не разгибаться до самого возвращения в лодку. Не то чтобы лезть круто и высоко, но так можно приглушить боль, да и надежнее помогать себе руками.

Гонат вылез на верхушку, образованную пересечением скал и камней, две приметные скалы остались позади, а вход в пещеру, футов семь вышиной, чуть ниже приманивал, будто черное око из старых легенд. Пошел к нему, полусогнувшись, аккуратно переступая неровные края скал рваными сапогами.

Осторожно заглянул внутрь. Вроде никого, и камни лежали по-прежнему! Слева их много — два крупных, а далее кучки мелких. А справа виднелось три — среднего, похожего на бычьи головы размера. Дальше начиналась темнота, но Странник помог — пещера была тупиковая, в длину футов тридцать; он, когда хоронил чудесную монету, не побоялся и проверил ее глубину.

Гонат встал на одно колено у третьего камня справа, положил ладони на его холодную поверхность. Поднатужился... и вдруг, впереди во тьме послышался шорох. Он съежился и застыл, открыв от ужаса рот, а левый глаз вдруг ясно увидел, как тьма прыгает к нему. О боже! Да тьма оживает!

Пронзительное бешеное стрекотание. У Гоната затряслись поджилки, и судорога страха прошлась по всему телу. Что-то коснулось волос на голове, стремительно проскочив к выходу из пещеры. И уже сзади что-то попискивало и клокотало. Гонат с трудом преодолел оцепенение, пересилил нахлынувший трепет, медленно обернулся, ожидая увидеть перед концом самого рохоргула во плоти. Обреченно поднял взгляд и понял, что его напугала летучая мышь.

Какое поганое зрелище! Разве подобное бывает? Силуэт мыши завис в воздухе у выхода из пещеры, на грани света слабого зимнего Ока. Она яростно била перепончатыми крыльями и пищала на разные лады. Морды не видно, и присматриваться к ней сил нет — итак понятно мышь необычная... Непростая.

Летучие мыши не висели на одном месте, словно комары. Не мышь это, не мышь, а демон Госпожи — рохоргул с мелкой, уродливой, человеческой головой! Или колдун подстерег его здесь, желая накормить свежим мясом Двуглава? От страха Гонат своротил камень, непонятно как. Правой рукой исступленно, до боли в ногтях стал рыть землю, наткнулся на твердый круг и, зажав его в ладони, ринулся к выходу, выставляя для защиты над головой левую руку.

Он выскочил наружу, а мышь успела сбежать, полетела куда-то. Гонату некогда и боязно следить за ней — со всех ног помчался к лодке, и близкий ранее путь оказался чудовищно длинным.

Не запнулся о камни и не упал только благодаря поддержке Странствующего Бога. Подбежав к лодке, Гонат рванул веревку, выдернул ее из-под камня, закинул через борт. Лишь потом поднял к глазам правую руку — кулак в грязи, но драгоценная, желтая монета зажата в нем.

Стиснув монету крепче, Гонат навалился на курогу из последних сил, всем телом. Она пошла, пошла, а он, опять по милости Странника, не упустил ее — смог, замочив ноги, подтянуться и залезть в лодку.

Гонат уселся на место, тотчас сунул монету прямо в штаны, поскорей уложил в уключины весла. Окинул беспокойным взглядом берег — на нем было шаром покати: не людей, ни ужасной мыши, ни жутких рохоргулов, ни колдуна со слугами. А если страшная мышь полетела за летучими демонами, которые часто выпрыгивали из обеих адских пастей? Гонат нашарил флягу и влил глоток воды в пересохшее горло. Нет, лучше не размышлять об этом, не думать попусту, а поскорее убираться — грести отсюда.

Наверное, мили через две не смог больше терпеть боли в спине и позволил себе чуточку отдыха. Страх немного отступил: несмотря на грозившую опасность, удалось вывернуться из лап зла и забрать монету. Гонат отплыл подальше в море, решив не приближаться до крепостных стен Колыбели к берегу. Голова соображала плохо. Тяжелый выдался день, а ведь еще предстояло заплыть в Южный порт и найти Эвмена.

На море царил полный штиль — кажись, знак благодати Странника. Гонат нашел подготовленную тряпицу, запустил ладонь в штаны, ибо монета давно ему мешала. Украдкой вытащил ее, осторожно очистил от липкой грязи, пахнущей пещерной сыростью. Руки держал внизу, чтоб сокровище не блеснуло на свету, чтоб никто не засек золото ненароком.

К плаванию за монетой готовился со вчерашнего дня. Выпросил иглу у соседей, купил нити. Гонат намеревался зашить монету в подкладку куртки прямо на берегу. Остро наточил нож, собираясь вырезать копию из стенки рыбьего ящика. Тщательно продумал дневные надобности, но после увиденного в пещере руки тряслись, и настроение было одно — добраться домой и надолго приобнять Лиму.

Гонат завернул монету в тряпку и спрятал в правый, более надежный сапог. Слава богу, самое страшное испытание выдержал. Остальное намеченное, доделает дома. Теперь следует отправить Улу на юг, а потом сидеть тихо в своей конуре, чувствуя опеку бога, не привлекая внимания жнецов, колдуна, рохоргулов и прочих адских созданий.