Накось выкуси

— Александра Владимировна? — участливо склоняется над ней синяя ящерица в пенсне.

— Леся Владимировна, — поправляет она.

Надменное выражение лица Лесе не удаётся — с разбитой скулой не очень-то построишь пафосные рожи. Но она презрительно ухмыляется отражениям плафонов в треснувших стёклах.

Рептилия именует её по паспорту, надо же.

— Вы нарушили Правила внедорожного движения…

Ящерицы не существует. Пенсне не существует. Плафонов не существует.

Леся встряла, как безбашенная дошкольница. Ей же говорили: запнулась о жёлтый кирпич — возвращайся. Возвращайся, сколько бы гномьих башмаков ни истоптала. А теперь-то что? Год без права переписки?

Кто-то в белом. Жгут, игла, забытьё. И никаких больше синих глюков.

Они с Данькой вместе читали о рельсах, сходящихся на горизонте, зелёной калитке в белой стене, тропинках, ведущих сквозь грани Кристалла. И твёрдо знали: если по-настоящему захотеть, откроешь дверь — а за ней тот, кто тебе нужен.

Так бывает, если и ты нужен тому, кто за дверью. Или за окном — так интереснее.

Она в девятнадцатой, он в двадцать пятой. Леся выключает настольную лампу, всматривается в синие с золотым сумерки и ждёт. Куриный бог на верёвочке длиной в два этажа стучит о стекло. Леся забирается на подоконник и выглядывает в форточку. К камню привязана записка: «Через полчаса на нашем месте. Соль захвати».

В лесу у Змеиной горки безветренно. Леся пригрелась у огня и, кажется, задремала. Прозрачный город, тающий в закатных облаках, она видела не впервые. Сны возвращаются, так уж они устроены.

— Готово!

Леся трёт глаза. Печёная картошка подгорела, но это ерунда. Даня бросает в котелок сухие серо-зелёные листья.

— Захочешь меня найти — завари…

— Найти? А куда ты потеряешься?

— Никуда. Пока никуда. Осторожно, не обожгись.

Кажется, тогда она и призналась, что ей не нравится ни громоздкое Александра, ни мальчишеское Сашка — ну да, отец мечтал о сыне, а родилось вот это белобрысое недоразумение.

— А давай ты будешь Леся. Как тебе?

Этим именем называл её он один. Где-то в прошлой жизни. Или позапрошлой? Сейчас Данька в том закатном городе. Или на заброшенной грунтовке, где возможно всё — найти, потерять, сойти с ума. Последнее наиболее вероятно. Нормальные — они рождены, чтоб сказку сделать былью. А им бы наоборот.

— Санька, в нашем доме нет и не было двадцать пятой квартиры. Четвёртый этаж — 22, 23, 24. Выше? Чердак. Думаешь, на крыше Карлсон обитает? — фыркает сестра. — Устала с дороги? Вот твоё любимое полотенце с жирафами.

Леся долго стоит под тугими струями. Карлсон, скажете тоже. Но кто его знает, Данькину фамилию она не спрашивала.

Это совсем неважно, откуда начинать путь. Важно — куда. Её так учили. Видишь цель и делаешь шаг. Леся поднимается на четвёртый — и упирается горячим лбом в железную решётку. Подстава какая-то! Жмурится отчаянно, до искр под веками. Открывает глаза. Решётка на месте. И дверца с навесным ржавым замком тоже. Ключ обнаружился у тётки Агнессы с первого этажа.

Чердак был заполнен тишиной до самого шифера. Леся плюхнулась на старый сундук и заплакала – неостановимо, как в детстве. Слёзы капали сквозь пальцы, ручейками стекали с подбородка. А когда они иссякли наконец, косые лучи вечернего солнца высветили: на колченогой табуретке в углу лежит куриный бог, от него тянется длинная тонкая нитка. И ни единого следа на полу, покрытом ровным слоем пыли.

Что это была за трава? Мята? Какие только сорта Леся ни перепробовала. Иронично улыбаясь своим странным выходкам, она добавляет к чёрному крупнолистовому хрупкие серо-зелёные стебли. Сосредоточенно шевелит губами, и беззвучные слова пульсируют в висках.

Пожалуйста, услышь меня. Ответь мне. Ты можешь, я знаю. Пока ты где-то там летаешь в самолёте без шасси, у меня внутри растёт чёрная дыра, жизнь утекает в неё, как в воронку, — и знал бы ты, Даньчик, каково это... Нет, лучше бы тебе не знать. Но ничего, я держусь, только скучаю по тебе очень…

Леся медленно пьёт мятный чай. Выключает настольную лампу и смотрит сухими глазами в синие сумерки с золотыми искрами фонарей. Врубает люстру, достаёт с антресолей тётушкину аптечку. Незачем выбрасывать просрочку, никогда не знаешь, что и когда пригодится… После садится в дачное ротанговое кресло на балконе, закуривает и начинает ждать.

— Александра Владимировна…

— Не называйте меня так.

— Истинное имя заслужить надо. Итак, Александра Владимировна, вы нарушили Правила внедорожного движения. Мы ведь предупреждали: не суйтесь на дорогу ВЖК, вы всё нам запутали. Удивляетесь потом, что деревья с вами дерутся.

— Сил моих больше нет…

— А кто за вас пути в Бездорожье будет прокладывать — мы, рептилии?

Колокольчики смеха перекатываются у неё под черепом. А потом лекарство начинает действовать, и она слышит:

Я не знаю, кто из нас кому привиделся. Я знаю другое: пощады не будет — ни одному из нас. Хочешь жить — иди. И где бы я ни был, куда бы ни шёл, я иду тебе навстречу.

Горячее солнце отражается от глянцевых половиц. Тяжёлый вчера был день. Леся достаёт тканевый мешочек из бокового кармана рюкзака, добавляет в заварочный чайник щепотку. Мята. Обычная мята, ничего больше. Да хоть бы и ацелас. Чудес не бывает. Никто не возвращается, сколько ни вымаливай встреч у воды, огня, тумана, низких потолочных балок. Если встали звёзды в позицию «накось выкуси», ничего не попишешь. Ничего, кроме мёртвых букв мёртвого сердца, которое продолжает кровоточить. Чернила скатываются с глянцевой страницы густыми багровыми каплями, на неестественно белой бумаге проявляются тонкие лиловые линии:

Я начну всё сначала. Я придумаю, как.